Глава 8: Присутствие

      Когда Калеб припарковывает машину на подъездной дорожке, я смотрю на темную, внушительную структуру его дома, а в животе у меня скручивается странная смесь страха и неверия. Я снова здесь. Опять. После всего, что произошло сегодня — конфронтация, выстрел, тело, от которого избавились, как от пустяка, — я должна что-то чувствовать. Вину, возможно. Страх. Ужас?                     Но все, что я чувствую, — это изнеможение.                     Оно цепляется за мои кости, тяжелое и удушающее, притупляя то, что я еще не готова осознать. Я иду за ним внутрь, мягкий щелчок двери за спиной ощущается как какое-то невысказанное соглашение, которое ни один из нас не признает. Атмосфера между нами не такая напряженная, как в прошлый раз, но и не совсем комфортная. Вместо этого царит странная нормальность, как будто мы каким-то образом приспособились к ритму неловкой фамильярности.              Калеб выдыхает, расправляя плечи:                     — Я освежусь, — говорит он, проводя рукой по своим и без того растрепанным волосам. — Можешь воспользоваться гостевой ванной.                     Я молча киваю, не привыкшая к этой непринужденности между нами. Как будто несколько часов назад мы не стерли человека с лица земли. Как будто всю дорогу мы не делили пакет чипсов, делая вид, что ничто из этого не тяготит нашу совесть.              Я иду по коридору, сбрасываю одежду и встаю под горячие струи душа. Тепло почти мгновенно успокаивает мои ноющие мышцы, смывая грязь, напряжение — все остатки дня, которые прилипли к моей коже. Но как только я провожу пальцами по волосам, то понимаю — слишком поздно понимаю, — что шампуня нет.                     Я ругаюсь себе под нос.              Раздражение пронзает меня, когда выключаю воду, выжимая из волос лишнюю влагу, прежде чем потянуться за полотенцем и плотно обернуться в него. Я стою там мгновение, обдумывая варианты. Я могла бы просто смириться с этим. Дать волосам высохнуть, как есть. Но мысль о том, чтобы заснуть, все еще чувствуя себя отвратительно, вызывает у меня зуд.                     Я прикусываю губу. К черту все.                     После осторожных колебаний — и немалой доли нежелания — я на цыпочках выхожу из ванной, слегка дрожа, когда двигаюсь по слабо освещенному коридору в сторону комнаты Калеба. Звук льющейся воды проникает сквозь дверь. Он в душе, успокаиваю я себя. Я мигом туда и обратно. Просто схватить шампунь и уйти. Быстро. Безболезненно. Просто.                     По крайней мере, так должно было быть.              Потому что в тот самый момент, когда я вхожу в его комнату, дверь ванной распахивается.                     И вот он.              Промокший до нитки. Полотенце опасно низко обернуто вокруг его бедер… Я замираю. Каждый мускул в моем теле напрягается, а мозг немедленно дает сбой. Калеб тоже застывает, его острый, ледяной взгляд с удивлением впивается в мой, прежде чем скользнуть вниз — всего на секунду, — и снова взлететь вверх.                     Дело было не только в том, что он в хорошей форме — он был в отличной форме. Рельефные мышцы, острые линии, сухая сила, высеченная в каждом дюйме торса. Униформа в этот момент была оскорблением — ни одна из его одежек не отдавала должное тому, что я вижу прямо сейчас. Капли воды прокладывают медленные, коварные дорожки по изгибам его ключиц, вдоль подтянутой груди, по твердым плоскостям живота, прежде чем исчезнуть под полотенцем, небрежно висящим на его талии. Я смотрю, но в голове пусто.              У меня пересыхает во рту.       Мгновение никто из нас не говорит. Мы просто смотрим друг на друга, застыв на месте. Пар из его душевой клубится в воздухе, заставляя комнату казаться теплее, чем она есть на самом деле.              Затем — очень обдуманно — он поворачивает голову в сторону, выдыхая через нос. Его челюсть слегка сжимается, выражение лица нечитаемо, как будто он активно заставляет себя вести нормально. Я открываю рот, чтобы что-то сказать — объяснить, — но все, что выходит, — это сдавленный, унизительный, совершенно нечеловеческий звук.                     Его бровь слегка приподнимается, но голос, — когда он наконец говорит, — на удивление ровный:              — Я как раз собирался отнести это тебе.                     Я моргаю.                     В его протянутой руке — бутылка шампуня.                     Жар заливает мое лицо, и я хочу умереть. Я хватаю его так быстро, что практически вырываю из рук, резко кивая, в спешке едва касаясь его пальцев.                     — Спасибо, — хриплю я, и мой голос до обидного слаб.       Затем, не дожидаясь ответа, я резко поворачиваюсь и бегу обратно в ванную, сердце бешено колотится о ребра. Как только мне удается захлопнуть дверь за собой, я прижимаюсь к ней спиной, сжимая бутылку шампуня, как будто это единственное, что удерживает на связи с реальностью. Мой пульс слишком быстрый.                     Что это, черт возьми, было?                     Душ кажется вечностью, горячая вода льется, пытаясь смыть смущение, которое я совсем недавно испытала, так же, как и кровь с моих рук — метафорически, конечно. Это не работает. Я не уверена, чего ожидала, но когда, наконец, выхожу из воды, тяжесть того, что произошло, все еще висит в воздухе.       

_________________________

             К тому времени, когда я одеваюсь и иду в гостиную, Калеб уже на кухне. Я слышу слабый звон стекла и тихий гул его движений. Запах чего-то крепкого, смешанного с цитрусовыми, доносится до меня еще до того, как я вхожу. Он занят — что-то делает, — хотя я понятия не имею, что. Я устраиваюсь, свернувшись калачиком, на диване, рассеянно перелистывая руководство по полетам, которое нашла у него на столе, глаза сканируют страницы, не впитывая ни единого слова. Четкие схемы и насыщенный, технический жаргон были достаточно интересны, я полагаю, но не настолько, как человек, стоящий всего в нескольких футах от меня.                     Калеб, в кои-то веки, не в форме.                     Это почти выбивает из колеи.              Его обычного внушительного присутствия — идеально отглаженного военного пальто, жесткой осанки, острой, неприкасаемой ауры человека, постоянно контролирующего ситуацию, — не было, его сменило нечто гораздо более человечное: простая футболка и спортивные штаны. Полотенце небрежно накинуто на плечи, собирая случайные капли с еще влажных волос.              Значит, у него все-таки была обычная одежда.                     Я сглатываю, возвращая взгляд к руководству, прежде чем он успеет заметить, что я его изучаю. Но это странно — видеть его таким. Как человека, который действительно живет в этом доме, а не просто существует, как некий призрак. Эта непринужденность ему не идет, и в то же время подходит.       Он двигался со свойственной ему точностью, но в нем было что-то нехарактерно беззащитное — как будто это был редкий проблеск того, кем он является вне звания полковника, вне базы, вне всех ожиданий, связанных с тем, чтобы быть им. В нем есть спокойствие, легкость, которая кажется почти неуместной после всего, что только что произошло. Я позволяю своему взгляду скользить по нему, изучая то, как напрягаются его плечи, когда он работает, то, как мышцы перекатываются под футболкой. Его присутствие впечатляет даже в расслабленном состоянии, и я не могу не задаться вопросом, каким он был бы, если бы когда-нибудь полностью ослабил свою бдительность. Не думаю, что он когда-нибудь это сделает, но трудно не испытывать любопытства.                     Я облизываю губы, заставляя себя сосредоточиться на книге, лежащей у меня на коленях.              — Ты планируешь выпить всю бутылку? — спрашиваю я, нарушая тишину, хотя мой голос звучит гораздо менее уверенно, чем хотелось бы.                     Калеб смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то, что я не могу определить. Он не отвечает сразу, просто слегка пожимает плечами, а затем наливает еще янтарной жидкости в два стакана:              — Зависит от обстоятельств. Составишь компанию? — Спрашивает он с ноткой веселья в голосе.                     Я снова делаю вид, что меня заинтересовало руководство, хотя жар его взгляда не выходит у меня из головы. Но он не оставляет мне особого выбора, когда, наконец, подходит к дивану; его шаги размеренны и небрежны, когда он ставит стакан передо мной на стол, и янтарная жидкость переливается в тусклом свете, и он бормочет себе под нос:              — Обычно я не пью, — говорит он пониженным голосом, потягиваясь ко второму стакану и касаясь пальцами края. — Но эта бутылка выдерживалась в шкафу довольно долго, поэтому я решил сделать из нее что-нибудь сладкое.                     Я бросаю взгляд на него, сидящего рядом, и во мне начинает зарождаться непрофессиональное любопытство:                     — Тебе нравится сладкое? — спрашиваю я полушутя, но в вопросе есть острота, которой я не ожидала.              Он на мгновение замирает, его выражение лица нечитаемо, как будто он обдумывает, стоит ли отвечать. Воздух между нами становится плотным, тяжелее, чем прежде, напряжение ночи все еще витает в воздухе. Когда он, наконец, ставит стакан на стол передо мной, его взгляд впивается в мой, пристальный, темный и странно… интимный.                     — Да, — бормочет он почти шепотом.              Слово повисает в воздухе, и меня не покидает ощущение, что он говорил не только о выпивке.                     Я ерзаю на сиденье, пытаясь отмахнуться от того, что этот момент вдруг стал более напряженным. Может быть, это из-за тишины после всего, что произошло, а может, это просто Калеб, который всегда превращает все в игру, в которой я не совсем уверена, какие правила. Но вот оно. Ему нравится сладкое. И по какой-то причине ответ вызвал у меня теплые чувства. Я думаю про себя, держа в руках стакан, который он приготовил и для меня, бесцельно разглядывая содержимое.              — Расслабься. Он не отравлен.                     Я бросаю на него равнодушный взгляд, который он встречает легкой, нечитаемой ухмылкой, прежде чем откинуться на спинку дивана и расслабиться. Он замолкает, закрывает глаза, откинувшись на спинку дивана, и выглядит странно спокойным, несмотря ни на что. Он вздыхает, и я некоторое время смотрю на него, прежде чем отвести глаза в сторону руководства по полетам, лежащего на столе.              Я чувствую, как в моей голове роятся вопросы, и они жужжат, как рой сердитых пчел, — о людях, преследующих его, настоящей истории, стоящей за всем, о правде, которую он все еще мне не говорит. Я хочу спросить его, потребовать ответов. Слова почти срываются, но потом…                     Я медленно выдыхаю, заставляя себя сфокусировать взгляд на стакане, стоящем передо мной.              Я так чертовски устала.                     Та усталость, проникающая в кости, в самую душу. Когда кажется, что каждый вопрос, каждая новая информация грозят сломить еще больше. Как долго я смогу притворяться, что все в порядке? Сколько еще лжи, извращенных истин, сколько еще тел должны упасть, чтобы я просто… отдохнула? Мысль о том, чтобы спросить его, содрать очередную корку с того хаоса, в который он замешан, сжимает мою грудь. Психологический груз всего этого, постоянная игра в перетягивание каната между желанием понять и желанием забыть, подобна цунами, готовому обрушиться на меня. Я чувствую, что мой разум, и без того работающий на пределе, готов сломаться от давления. Я не хочу знать больше. Не сегодня. Особенно после прошедших нескольких часов, которые вымотали меня до такой степени, что мысли, кажется, утекают сквозь пальцы.                     В кои-то веки я хочу тишины. Я хочу сбежать от хаоса. Моя голова переполнена, я на грани срыва. Меньше всего мне нужно копаться еще глубже в том беспорядке, который уже поглотил меня слишком сильно.                     Поэтому я сижу здесь, неподвижно, позволяя истощению все глубже втягивать меня в диван. Еще немного времени, прежде чем мне придется снова встретиться с этим лицом к лицу…              Но внезапно я чувствую это.                     Теплые пальцы нежно касаются моих, всего лишь мимолетное прикосновение, мягкое скольжение, которое кажется почти случайным. На мгновение я замираю, просто сижу, и кратковременное чувство удивления пробирает мой позвоночник. Он ничего не говорит, даже не смотрит на меня, его глаза по-прежнему закрыты, как будто этот жест ничего не значил. Но в этом тихом пространстве, когда все вокруг кажется таким громким, мимолетное прикосновение имеет больше веса, чем я ожидала.              Я чувствую тепло его руки рядом со своей, слабый гул его присутствия все еще висит в воздухе. Ощущение едва уловимое, почти незаметное, но этого достаточно. Достаточно, чтобы мой пульс немного участился, достаточно, чтобы по спине пробежала незнакомая волна жара. Я не отдергиваю руку.                     Вместо этого я расслабляю пальцы, позволяя им лечь ближе к его. И вот так, пространство между нами, кажется, сокращается, пусть даже всего на мгновение. И я не в первый раз задаюсь вопросом, о чем он может думать. Вероятно, у него тоже есть вопросы ко мне, о том, почему я все еще здесь или почему я не сбежала, — вопросы, которые он имел полное право задать. Но по какой-то причине он этого не делал. Может быть, слишком устал, слишком измотан, чтобы заботиться обо всем этом. Может, не стоит спрашивать. Или, может быть, просто вся тьма, что сидит внутри меня, ему понятна.              Потому что она есть и внутри него.                     Как бы мне ни хотелось признавать, я видела отражение себя во многом, что он делал. Часть себя, которую я забыла, что-то, что я похоронила давным-давно. У него были свои причины быть таким, какой он есть, а у меня свои, но именно в этот момент мы оба были измотаны — уставшими до потери слов, до потери возможности дать ответы, — и в этом было свое облегчение. Впервые мне не нужно было заполнять тишину новым шумом. Поэтому я позволила себе откинуться на спинку дивана, подражая ему, и закрыла глаза. Ночь все еще была слишком болезненной, слишком напряженной всем, что мы сделали, но в этот момент мне не нужно смотреть правде в глаза. Я могу просто дышать. Просто побыть в тишине, хотя бы немного.              И, в кои-то веки, этого, кажется, достаточно.       

_________________________

             Сначала это просто медленное проявление осознанности, тихое осознание того, что мне тепло — теплее, чем должно быть. Мое дыхание слегка прерывается, когда я ворочаюсь, тело слабеет от сна, но затем я замечаю тяжесть, то сильное присутствие, к которому я бессознательно прислонилась.                     Калеб.              В какой-то момент моя голова оказалась у него на плече, его тепло проникало в меня, ровное и непоколебимое. Его дыхание было медленным, но неровным, словно даже во сне его тело было готово проснуться, среагировать.                     Странный дискомфорт скручивается клубком в моем животе, не совсем неприятный, но неправильный каким-то неопределенным образом. Близость этого — быть так близко к нему, прижавшись во сне, — кажется опасной. Не в том очевидном смысле, не в том, что мне следует бояться, а в том, что заставляет что-то шевелиться глубоко внутри меня, то, о чем я не хочу думать.       Я заставляю себя сесть прямо, стараясь не двигаться слишком быстро, хотя это движение все равно делает пространство между нами слишком четким, слишком заметным теперь, когда меня в нем больше нет. Телефон находится в пределах досягаемости, и, когда я беру его, экран озаряет меня ярким светом. 4:03 утра.                     Я оглядываюсь на Калеба. Он все еще спит, но спит беспокойно — его брови нахмурены, губы плотно сжаты даже в бессознательном состоянии. Интересно, что он видит за закрытыми глазами, какие призраки терзают его в тишине?              Я должна отвести взгляд. Должна встать, выйти из комнаты, создать дистанцию, прежде чем совершу какую-нибудь глупость. Но вместо этого я остаюсь. Наблюдая за ним.                     Мои пальцы дергаются, прежде чем я успеваю осознать, что пошевелилась, слегка поднимаясь, чтобы убрать с его лба выбившуюся прядь темных волос. Это едва заметное движение, настолько маленькое, такое бездумное…              Его рука резко взлетает вверх.                     Быстро. Слишком быстро.              И, прежде чем я успеваю понять, что происходит, его пальцы смыкаются вокруг моего запястья, твердо, но не до боли. Дыхание застревает в горле, сердце учащенно бьется о ребра, когда я встречаюсь с его глазами — этими глубокими, пронзительными фиолетовыми глазами, теперь широко открытыми, устремленными на меня с остротой, от которой у меня внутри все переворачивается.                     Ужасающе. Но знакомо.       Его хватка не ослабевает, взгляд нечитаем в тусклом свете. На мгновение никто из нас не двигается.                     Затем, наконец, он говорит — тихо, невнятно:                     — Что ты делаешь?                     Я не вздрагиваю. Не отдергиваю руку.       Его пальцы крепко сжимают мое запястье, глаза все еще смотрят прямо в мои, поблескивая в тусклом свете. Тишина затянулась, густая и удушающая, но я не спешу ее нарушать. Скорее, я позволяю ей задержаться, обвить нас, как дыму… прежде чем, наконец, мой голос звучит тихо, слишком тихо:                     — Проверяла, дышишь ли ты еще.              Его хватка не ослабевает. Скорее, она меняется — медленно, намеренно. Его пальцы скользят по внутренней стороне моего запястья, очерчивая кожу там с тихим любопытством, прежде чем проскользнуть между моими пальцами, переплетая их, как будто это самое естественное, что может быть на свете.                     Это не так.              То, как он это сделал — неспеша, почти обдуманно, — послало волны, холодные и острые, прямо по моему позвоночнику. Это был не просто хватка. Не сдерживание. Это что-то совсем другое.                     — Все еще дышу, — бормочет он, голос теперь ниже, с надрывом. Его хватка не усиливается, ни к чему не принуждает, но то, как его пальцы задерживаются на моих, то, как его тепло проникает в мою кожу, заставляет грудь болеть, и я не уверена, что хочу это анализировать.              Мне следовало отстраниться.                     Я не стала.                     Вместо этого я наклоняю голову, лениво скользя взглядом по его лицу. Он выглядит уставшим, его волосы все еще взъерошены после сна. Вздохи, которые он издавал, были слабыми, но глубокими, почти отчаянными — не совсем вздохи, не совсем ровные, просто что-то сырое прорывается сквозь трещины. Его пальцы, уже переплетенные с моими, осторожно смыкаются сильнее — не болезненно, но с несомненной настойчивостью. Молчаливый отказ отпустить. И его фиалковые глаза, все еще отяжелевшие от сна, остаются прикованными к моим. Но в них было что-то не то — как будто он не совсем проснулся, как будто застрял где-то между сознанием и тем темным местом, куда затащил сон.              Затем, этим низким хриплым голосом, он шепчет снова:                     — Ты делаешь это из жалости?                     Я моргаю. Мое дыхание прерывается.                     Я понятия не имею, о чем он говорит. Тело слегка напрягается, пальцы сгибаются под его хваткой, но он не отпускает. Его хватка не грубая и не причиняет боли — она больше похожа на тихую мольбу. Этот вопрос вьется между нами, густой и удушающий. Его тяжесть давит, но я даже не знаю, о чем он спрашивает.                     — …Что? — Мой голос едва слышен.              Его брови слегка хмурятся, как будто он расстроен, не уверен, не поняла ли я или не понял он. Он сглатывает, его адамово яблоко дергается, выражение лица нечитаемо. Но затем, так же быстро, как этот момент наступил, он обрывает его. Его хватка на моей руке заметно ослабевает, пальцы медленно разжимаются, прежде чем он позволяет им полностью выскользнуть. Он делает еще один глубокий выдох — на этот раз более ровный и тихий, — прежде чем провести рукой по лицу, закрыв глаза всего на секунду.                     — Ничего, — наконец бормочет он. Его голос низкий, грубый, пустой. — Забудь.              Лжец.              Последние несколько часов сна были в лучшем случае поверхностными. В какой-то момент я затащила себя обратно в гостевую комнату, едва осознавая комфорт кровати, прежде чем провалиться во что-то, что отдаленно напоминало отдых. Но этого было недостаточно. Никогда не бывает.              Утро наступает слишком скоро.              Резкий писк телефона вырывает из сна, и я заставляю себя открыть глаза, вялую и дезориентированную. Работа. От одной этой мысли мне хочется снова закрыть глаза, но вместо этого я свешиваю ноги с края кровати и приподнимаюсь.              Воздух все еще прохладный, когда я стою перед зеркалом, оставив дверь ванной открытой, пока я собираюсь. Мое отражение выглядит уставшим, под глазами залегли тени, но бывало и хуже. Я провожу пальцами по волосам, слабо пытаясь их усмирить, прежде чем потянуться за расческой, которую нашла на раковине. Это немного, но лучше, чем ничего.                     Приближаются шаги.              Я смотрю в зеркало и вижу, как Калеб входит в дверной проем, зубная щетка лениво свисает изо рта, а другая рука занята аккуратно сложенной одеждой. Он сначала ничего не говорит, просто наблюдает, прежде чем сделать шаг дальше.                     — Я нашел кое-что, что ты можешь надеть, — говорит он, голос слегка приглушен из-за зубной щетки.              Я киваю, продолжая распутывать волосы.                     — Просто положи на кровать.                     Он двигается не сразу.                     Вместо этого он кладет одежду и делает шаг ближе. Я чувствую его присутствие за спиной, прежде чем успеваю понять, как он протягивает руку.                     — Давай, — его голос тих, и когда я смотрю на него в зеркало, ладонь раскрыта. Ждет.                     Я колеблюсь.              Не потому, что не доверяю — ну, может быть, и не доверяю, не полностью — а потому, что есть что-то пугающе простое в том, как он это делает. В том, как он безмолвно предлагает то, о чем я с трудом решаюсь попросить.                     Все же, я тихо выдыхаю и протягиваю ему расческу. Он берет ее без единого слова и встает позади.              Первое медленное движение расчески по моим волосам на удивление нежное. Методичное. Он распутывает пряди, до которых я не могла дотянуться, его прикосновения легкие, но уверенные, движения неторопливые, ритмичные. Он молчит, и я тоже. На краткий миг, когда утренний свет проникает в комнату, а позади меня совершаются ровные, осторожные движения, почти легко забыть, что это была за ночь.                     Почти.                     Его прикосновение к моим волосам было мимолетным, но отпечаток остался надолго, и я никак не могла от него отделаться. Ничего особенного — просто молчаливый акт помощи — но было что-то в том, как он это сделал, в молчании, повисшем между нами, что заставило меня почувствовать напряжение. Беспокойство. Но когда он закончил, то не стал задерживаться, и это было самое худшее. В этом не было необходимости. Он просто повернулся и вышел из ванной, оставив меня наедине с тихим гулом моих тревожных мыслей. Я на мгновение уставилась на себя в зеркало, наблюдая, как мое отражение борется с чем-то, что я не могла назвать, прежде чем отбросить.              Одеться.                     Это легче, чем думать о том, что только что произошло — или о том, почему это кажется таким странным.       

_________________________

             Через несколько минут я встречаю его у входной двери. Он снова в форме, в руке телефон. Его взгляд прикован к экрану, пока он говорит, слова звучат автоматически:                     — Готова?                     Я киваю, и напряженным голосом бормочу:                     — Да.              Мы почти не разговариваем, пока идем к машине. Я все еще не могу привыкнуть к абсурдности его спорткара. Низкий гул двигателя словно нежеланное напоминание о том, что все это ненормально. Ничего из этого не должно было произойти.                     Но произошло. И у меня больше нет сил с этим бороться.       Оказавшись внутри, тишина воцаряется снова. Взгляд Калеба устремлен на дорогу, руки расслаблены на руле, а город проносится мимо в размытом свете раннего утра. Несколько мгновений я смотрю в окно, потом достаю из сумки телефон и рассеянно вожу пальцами по экрану, пока не нахожу электронное письмо от полиции. Я ничего не слышала от них уже несколько дней, и мне почти не хочется читать это, но что-то все равно тянет.                     Тема: Освидетельствование имущества              Мои глаза быстро скользят по тексту:       «В вашем доме не осталось никаких улик. На месте происшествия проведена экспертиза, и на данный момент дальнейшее расследование не требуется. Ваше собственность больше не считается частью активного расследования».                     Слова кажутся пустыми, слишком громко звенят в ушах. Дом. Мой дом.              Очищен.                     На краткий миг холодок пробегает по затылку, неприятное чувство проскальзывает в грудь, несмотря на первоначальное облегчение. Я быстро засовываю телефон обратно в сумку, отказываясь больше об этом думать.              Я снова смотрю в окно, на этот раз сосредотачиваясь на проезжающих мимо зданиях и расплывчатых лицах незнакомцев, пытаясь заглушить навязчивый голос в голове. Но беспокойство не проходит, и, откашлявшись, я нарушаю тишину:                     — Тебе не нужно забирать меня после работы сегодня, — мой голос ровный, хотя почему-то слова кажутся вескими.              Калеб не отрывает глаз от дороги, но по выражению его лица ничего нельзя понять, когда он кивает, а отдаленное гудение машины заполняет пространство между нами.                     — Я вернусь домой, — добавляю я, хотя слова кажутся странными на вкус, — мой дом очищен.              Его тон легок:                     — Это хорошо.                     Но в его глазах мелькает что-то отстраненное и холодное, что не имеет смысла. Его челюсть сжимается, и что-то в легком изменении его позы кажется... неправильным.       После этого мы оба молчим. Я пытаюсь игнорировать ощущение покалывания, ползущее по спине, но как бы сильно я ни старалась отмахнуться от него, оно здесь, висит в тишине, как шторм, готовый вот-вот разразится.