Глава 10: Лабиринт

      Дверь с тихим щелчком закрывается за мной, и звук эхом отдается в пустой тишине квартиры. Я дома.                     Эта мысль должна бы принести облегчение, но вместо этого тяжелым грузом ложится на грудь, словно камень.              Я стою в нерешительности, просто дышу, позволяя глазам привыкнуть к тусклому свету уличных фонарей, пробивающемуся сквозь жалюзи. Все выглядит по-прежнему, но ничто не кажется правильным. В воздухе едва уловимо пахнет лавандой, как и всегда, но под этим запахом скрывается что-то еще — что-то затхлое, чужеродное. Пальцы непроизвольно сжимаются по бокам.                     Медленно, почти нерешительно, я снимаю одолженную у Калеба одежду. Она тяжелее, чем должна быть, словно удерживается за что-то невидимое. Ткань сползает к ногам, и почему-то я не могу заставить себя небрежно отбросить ее в сторону. Вместо этого аккуратно складываю, разглаживая каждую складку, словно пытаясь стереть тот вес, который она несет. Как будто это поможет мне забыть о нем.              Я переодеваюсь в свою одежду, во что-то мягкое, знакомое. Но даже она кажется мне чужой.                     Я забираюсь в постель, прижимаюсь щекой к подушке, глядя в потолок. Это мой дом. Я в безопасности.                     Но слова кажутся ложью.              Сон не приходит. И даже не пытается. Вместо него — только тишина. Густая, удушающая, неестественная. Я закрываю глаза, но от этого становится только хуже.                     А потом начинается.              Это крадущееся, коварное чувство. То, что гнездится в костях раньше, чем разум успевает осознать. Медленный, тошнотворный клубок паранойи обвивается вокруг моих ребер, сдавливая их.                     Я прислушиваюсь.                     Тихий скрип половиц — это дом оседает? Или чьи-то шаги?              Ветер за окном — всего лишь ветер. Но почему он звучит… иначе?                     Жужжание холодильника на кухне — он всегда так громко гудел?                     Пульс учащается.                     Я говорю себе, что все в порядке. Двери заперты. Окна закрыты. Здесь никого нет.                     Но стены кажутся тоньше. Тени вытягиваются слишком далеко.              Я крепче сжимаю простыни. Тело отказывается расслабиться, кожа натянута, слишком восприимчива. Тишина больше не успокаивает — она наблюдает, ждет. Чье-то присутствие давит на спину, скользит под кожу. Я приказываю себе остановиться. Прекрати. Ты ведешь себя нелепо.                     Но мысли все равно приходят, незваные, мрачные и извращенные.              Что, если здесь кто-то есть?                     Что, если он никогда не уходил?                     Что, если он наблюдает за тобой прямо сейчас?                     Дыхание прерывается.                     Я резко сажусь, сердце бешено колотится в груди, голова дергается в сторону шкафа. Дверца приоткрыта. Было ли так раньше?                     Взгляд скользит к коридору. Дверь в ванную приоткрыта. Я не помню, чтобы оставляла ее так.              Медленный, леденящий озноб пронизывает меня, пока я застываю, прислушиваясь — ожидая. Тишина растягивается, густая и удушающая. Пальцы дрожат на простынях, горло сжимается. Все мое тело кричит, требуя двинуться, встать и проверить, убедиться, что я действительно одна, хотя рациональная часть меня знает, что это просто паранойя.                     В таком состоянии о сне не могло быть и речи.                     Стены квартиры словно надвигались, а тишина натянулась до предела, став неестественной. Каждая тень в уголке кажется подвижной, когда я отворачиваюсь. Я прекрасно понимаю, что веду себя глупо. Но это не мешало тревоге свернуться в животе вторым сердцебиением.                     Так что я, наконец, встала и накинула куртку поверх пижамы, решив, что сладкое может исправить тот факт, что мой дом больше не ощущался домом.              С ключами в руке я вышла в ночную тишину, и неоново-розовый перцовый баллончик, болтавшийся на связке ключей, казался издевательским маячком безопасности. Если кто-то попытается что-то сделать, я смогу ослепить его и выглядеть при этом смешно.                     Прогулка до круглосуточного магазина была короткой, всего пять минут по спящим улицам, купающимся в мерцающем свете фонарей. Все должно было быть мирно. Но моя паранойя не отпускала, и каждый шелест листвы или отдаленный звук натягивали нервы до предела. Я заставляю себя отбросить все, проходя мимо знакомой машины, припаркованной на почти пустой стоянке. Изящная. Дорогая. Неуместная здесь. Я замедляю шаг, глядя на нее, чувствуя вспышку дежавю, когда толкаю тяжелую стеклянную дверь магазина…                     И там был он.                     В военной форме. Снова. Изучал полки с таким вниманием, какое большинство людей приберегает для обезвреживания бомб. Его брови были сведены вместе, челюсть сжата в глубокой сосредоточенности, а рука застыла над банкой сока, словно заставляя его усомниться в самом смысле существования.                     Калеб.                     Я просто застыла на секунду. Ошеломленная.                     Этот человек — человек, который меньше недели назад выстрелил кому-то в голову — сейчас стоял в круглосуточном магазине в несусветный час и выглядел так, будто пытался разрешить философский кризис, связанный с продуктами.                     Какого дьявола он вообще здесь забыл?              На какое-то краткое, мимолетное мгновение паранойя камнем падает в пучину абсурда. Он следил за мной? Он почувствовал каким-то шестым чувством, что я схожу с ума в своей квартире, и ему нужно, чтобы я увидела что-то действительно странное, чтобы перезагрузить мой мозг?                     Я чуть было не развернулась. Чуть не вышла из магазина, пока он меня не заметил — но, конечно, мое любопытство всегда берет верх.              Я делаю шаг вперед, ожидая, когда он поймет, что не один. Что мы снова оказались в круглосуточном магазине вместе.                     В тот момент, когда он видит меня, он замирает.                     Не просто останавливается — нет, словно что-то в нем дает сбой. Словно я вошла в его мир именно в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал, и по какой-то причине это вызывает в нем невероятные эмоции.                     Затем, так же быстро, что-то меняется.              Его глаза загораются. На лице появляется широкая, почти мальчишеская улыбка, будто я только что вручила ему выигрышный лотерейный билет, а не случайно столкнулась с ним посреди ночи в магазине. И прежде чем я успеваю подумать о том, как избежать встречи с ним, он уже движется ко мне, шагая навстречу, словно человек на задании. Я прохожу внутрь, притворяясь, что не вижу его, словно это может заставить его исчезнуть.              Но этого не происходит.              — Хэй, — здоровается он, в голосе тепло и легкое веселье. — Что ты здесь делаешь?                     Бросаю на него мимолетный взгляд, едва заметный, и направляюсь к полке со снеками.                     — А что, не видно?                     Он следует за мной, ничуть не смущаясь:                     — Полночный голод?       Я вздыхаю.                     — Что-то в этом роде.                     Внезапно он указывает на крошечную секцию кафе в магазине, где на пластиковом столе одиноко стоит недоеденная чашка рамена, из которой небрежно торчат палочки.                     — Я ужинал, — объясняет он. — Встал, чтобы взять напиток.                     Я моргаю.                     — Это твой ужин?                     Он с совершенно серьезным видом кивает:                     — Ага.                     Я прищуриваюсь.                     — Ты богат.                     — И что?                     — И то, зачем ты ешь рамен из магазина, как какой-то бедный студент?              — Потому что это вкусно? — Он произносит это как вопрос, словно не понимает, зачем вообще спрашивать. Затем, прежде чем я успеваю ответить, он поворачивает голову ко мне: — И здесь намного больше выбора, чем в том другом магазине, где мы были. Что ищешь?                     Я пожимаю плечами, уже измученная этим разговором:                     — Что-нибудь сладенькое.              Он хмыкает, идя в ногу со мной, пока я направляюсь к полкам. Ясно, что он не собирается оставлять меня в покое. Я игнорирую это.                     Выбор невелик, но я беру небольшую упаковку сухого на вид шоколадного печенья, раздумывая, стоит ли их покупать, когда вдруг…                     — Нет, — говорит Калеб, выхватывая печенье прямо из моих рук и бросая обратно на полку.                     Я смотрю на него.                     — Прости, что?                     Он поворачивается и тянется над моей головой к чему-то возмутительно роскошному — к торту. Полноразмерный, напичканный сахаром, покрытый кремом торт в пластиковом контейнере, рассчитанный как минимум на четырех человек. Он держит его с видом полной серьезности.                     — Вот, — объявляет он.                     Я недоверчиво смотрю на него.                     — Калеб. Это не перекус. Это чертов торт.                     Он пожимает плечами:                     — Ты сказала, что хочешь чего-нибудь сладкого…                     — Я имела в виду что-то вроде шоколадного батончика, а не… — Я жестикулирую в сторону абсурдного десерта, — …сахарную бомбу на 5000 калорий.                     Он только ухмыляется, слегка встряхивая торт, словно проверяя его вес.                     — Да ладно тебе. Поживи немного.                     Я стону, проводя рукой по лицу. Не знаю как, но уже знаю, что проиграю этот спор. И, конечно же, пять минут спустя я оказываюсь у кассы, неохотно глядя, как кассир сканирует торт, а Калеб стоит рядом, выглядя победителем.              Когда я тянусь к кошельку, Калеб уже протягивает свою карту.                     — Я угощаю, — говорит он просто, словно это пустяк, словно мне вообще не стоит об этом думать.                     Я усмехаюсь, скрестив руки на груди, и наблюдаю, как он завершает транзакцию:                     — Ты и правда богат.                     Он ухмыляется:                     — А ты действительно собиралась купить жалкий снек, когда могла заполучить этот шедевр.                     Я закатываю глаза, но ничего не говорю, забираю торт, пластиковую вилку и направляюсь к маленькому столику. Калеб следует за мной, захватив свой напиток к недоеденному рамену, и мы усаживаемся на жесткие стулья друг напротив друга.       Некоторое время мы просто едим.       Тихо, но не в плохом смысле. Тишину нарушают лишь редкий шелест пластика и тихое жужжание холодильника. Я медленно ем торт, сахар тает на языке, а Калеб уплетает лапшу, и оба мы делаем вид, что не бросаем друг на друга украдкой взгляды.                     В какой-то момент он нарушает молчание:                     — Твоя пижама выглядит удобной.              Я замираю с вилкой на полпути ко рту и поднимаю на него глаза.                     Это такой неловкий комментарий. Такой до боли случайный.                     Мгновение я просто смотрю на него.       Он встречает мой взгляд совершенно невозмутимо, его выражение лица нечитаемо. Он может говорить абсолютно серьезно или просто подшучивать. Я никогда не могу этого понять.              Но что-то в этом — в нем — в этой абсурдной ситуации — вытягивает из меня…                     Смех.                     Сначала тихий, короткий смешок, а потом он вырывается наружу, мягкий, прерывистый и настоящий.                     Я давно так не смеялась. С тех пор, как хоть что-то ощущалось сколько-нибудь легким. Но этот момент, этот нелепый мужчина, который умеет превращаться из холодного и пугающего в человека, отпускающего неловкие и наивные комментарии о моей пижаме — это уже слишком. Нелепо.                     Может быть, дело в сахаре.                     А может, просто в нем.              В любом случае, я улыбаюсь — искренне, открыто — и Калеб это видит. Его губы подергиваются, и прежде чем я успеваю осознать, что он тоже улыбается, словно только что-то выиграл. Словно заставить меня улыбнуться — это была цель, которую он не озвучивал, но к которой тайно стремился.                     И почему-то я позволяю ему одержать эту победу.              Когда мы выходим на улицу, ночной воздух кажется плотным, прилегающим к коже, словно второй слой одежды. Улицы пусты, флуоресцентный свет магазина тянется лишь на небольшое расстояние, прежде чем тьма поглощает остальной мир.                     Я обнимаю себя руками, переминаясь с ноги на ногу. Мне нужно что-то сказать — поблагодарить за торт, за смех, может быть, или хотя бы пожелать спокойной ночи, — но слова свинцом наливаются на языке, не двигаясь с места.              Калеб не уходит сразу. Он стоит рядом, засунув руки в карманы, и его присутствие почему-то ощущается еще сильнее в этой тишине. Он слегка наклоняет голову, наблюдая за мной, его острый взгляд скользит по моей позе, по моему выражению лица — читает меня, как всегда:                     — Ты не хочешь возвращаться.                     Это не вопрос.                     Я сглатываю, крепче сжимая ключи.                     — Я…                     Он ждет.                     Я качаю головой, выдыхая свою гордость сквозь нос:              — Просто… здесь все кажется другим. Словно это больше не мое. — Я неопределенно машу рукой, как будто это может объяснить грызущее беспокойство, поселившееся у меня под ребрами. — Я знаю, что это мой дом. Я знаю, что теперь все в порядке. Но я все время жду, что что-то пойдет не так. Словно иду в ловушку, которую не вижу.                     Калеб отвечает не сразу. Он просто наблюдает за мной с непроницаемым выражением лица. Когда он наконец говорит, голос звучит тише, чем прежде:                     — Хочешь, я осмотрю все для тебя?              Я моргаю.                     — Что?                     — Могу все проверить, — пожимает он плечами, словно в этом нет ничего особенного. — Убедиться, что все в порядке.              Я колеблюсь. Мне следует сказать нет. Это смешно. Полиция уже все проверила. Там нет ничего, кроме стен, мебели и кучи стирки, которую я так и не закончила. Но мысль о том, чтобы снова войти внутрь одной, погрузиться в эту оглушительную тишину, в которой нет ничего, кроме моей паранойи, терзающей изнутри…                     Я прикусываю щеку изнутри.              Калеб внимательно наблюдает за мной, словно уже знает, что я скажу «да».                     — …Ладно, — бормочу я. — Но не делай из мухи слона.                     Его губы дергаются, почти с усмешкой, когда он крутит в руке ключи от машины.                     — И в мыслях не было.              Я закатываю глаза, уже жалея об этом. Но когда мы в сотый раз за эту неделю садимся в его нелепую машину, ночь уже не кажется такой тяжелой.                     Поездка короткая, и все же тишина между нами тянется дольше, чем следовало бы. Я барабаню пальцами по бедру, наблюдая за тихими улицами, свет фонарей мерцает на гладком черном корпусе его машины. Калеб немногословен, сосредоточен на дороге, но что-то в его присутствии делает воздух менее удушающим.              Когда мы подъезжаем к моему дому, я на долю секунды колеблюсь, прежде чем выйти. Дом стоит так, как я его оставила — нетронутым, неподвижным. Слишком неподвижным. Я достаю из кармана ключи, и металл позвякивает в руке, пока я приближаюсь к двери. Калеб идет следом, звук его ботинок отчетливо слышен на тротуаре. Но потом…                     Он фыркает.                     Я оглядываюсь и вижу, как уголки его губ приподнимаются в усмешке, когда он смотрит на мои ключи, болтающиеся на пальцах. А точнее, на прикрепленный к ним неоново-розовый перцовый баллончик.                     Он указывает на него легким наклоном головы:                     — Серьезно?                     Я хмурюсь.                     — Что?                     Он усмехается, поднимая руки в притворной капитуляции:                     — Ничего. Просто не думал, что ты из таких.                     Я закатываю глаза, открывая дверь:                     — Ну да, не все же ведут себя как пуленепробиваемые психопаты.              Калеб тихо усмехается, но не спорит. Вместо этого, когда я открываю дверь, он без колебаний заходит первым, его присутствие внезапно заполняет пространство. Воздух внутри тяжелый. Не физически, не в каком-то ощутимом смысле, но тем не менее давит на кожу. Стены кажутся чужими, тени незнакомыми.                     Он проходит дальше, его взгляд скользит по комнате с легкостью, которая противоречит его сосредоточенности. Это не небрежность — это расчетливость, то, как его глаза перемещаются из угла в угол, как плечи остаются расслабленными, но готовыми ко всему. Словно он делал это раньше.              Я крепче сжимаю ключи, мой дурацкий розовый перцовый баллончик врезается в ладонь:                     — Ну? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела.                     Калеб делает еще один медленный шаг вперед, расправляя плечи:                     — Сейчас узнаем.                     Он двигается так, словно бывал здесь раньше, хотя до сегодняшнего дня ни разу не переступал порог моего дома. В том, как он осматривает помещение, с расчетливым взглядом проверяя углы, есть что-то непринужденное, его пальцы слегка подергиваются по бокам, как будто он сдерживает инстинкт потянуться за оружием, которого нет. Часть меня думает, что он намеренно все драматизирует.              Я стою у входа, скрестив руки на груди, и наблюдаю, как он осматривает комнату. Он не просто смотрит — он слушает. Мерное дыхание успокаивается, и его вдохи становятся размеренными и контролируемыми. Он чувствует пространство, то, как движется воздух, как тишина неестественно тяжела в одних местах больше, чем в других.              Затем он двигается дальше.       Он входит в мою гостиную, звук шагов становится тише на ковре, но движения по-прежнему несут в себе ту же хищную бесшумность. Журнальный столик остается нетронутым. На диване все еще видны следы от того, как я сидела раньше, беспокойная и неспособная расслабиться. Он слегка наклоняется, заглядывая под него.                     Я сглатываю:                     — Ожидаешь, что там кто-то прячется?                     Он отвечает не сразу, просто слегка наклоняет голову, прежде чем снова встать:                     — Ты удивишься, куда люди могут поместиться, когда они в отчаянии.                     От этой мысли по спине медленно ползут мурашки, хотя я знаю, что он, вероятно, просто подшучивает надо мной.                     Затем он идет в коридор, а я следую за ним на безопасном расстоянии, стараясь не позволить абсурдности всей этой ситуации слишком глубоко укорениться в моем сознании. Мой дом. Место, где я жила, существовала, прежде чем все превратилось в то, чем бы оно ни было. И теперь Калеб, из всех людей, обыскивает его, словно это место преступления. Или, скорее, как будто я ребенок, жалующийся на монстра в шкафу.                     Он останавливается у двери моей спальни, его пальцы застывают на ручке.                     Я колеблюсь.                     — С тех пор, как я вернулась, ничего не трогали, — бормочу я. — Я бы заметила.                     Калеб бросает на меня непроницаемый взгляд. Драматично. Затем он все равно открывает дверь.              Комната встречает нас той же жуткой тишиной. Моя постель не заправлена с тех пор, как я ворочалась с боку на бок. В воздухе все еще витает запах моих духов, стирального порошка, слабой примеси шампуня. Мое пространство, и все же что-то в нем кажется неправильным.                     Калеб входит первым, осматривая стены, углы, окно. Его взгляд на мгновение останавливается на моей прикроватной тумбочке, где наполовину открытая книга и нетронутый стакан воды отражает тусклый свет уличного фонаря. Он подходит к окну, пробегая пальцами по замку. По-прежнему заперт. По-прежнему надежно.              Я выдыхаю, но облегчение не приходит полностью.                     Когда он поворачивается ко мне, его выражение лица мягче, чем прежде — лишь немного:              — Все чисто.                     Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя странно глупо из-за того, что притащила его сюда, из-за того, что чувствую себя чужой в собственном доме. Но это беспокойство, эта неправильность, не покидают меня. Калеб еще мгновение изучает меня, прежде чем подойти ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я почувствовала тяжесть его присутствия, то, как его взгляд задерживается на моем лице:                     — Теперь сможешь заснуть? — Спрашивает он тише.              Я не сразу отвечаю. Вместо этого оглядываю свою комнату, знакомую обстановку, которая больше не кажется знакомой.                     Наконец я снова встречаюсь с ним взглядом, произнося первое пришедшее в голову слово:                     — …Может быть.                     Калеб смотрит на меня еще секунду, прежде чем кивнуть. Затем так же легко, как и вошел, он отступает назад.              — Я немного подежурю снаружи, — говорит он небрежно, словно это ничего не значит. Словно это нормально. — Просто на всякий случай.                     Я моргаю.                     — Ты не обязан…                     — Я знаю, но… — пожимает он плечами, уже направляясь к двери. — Просто постарайся поспать…                     — Подожди!                     Калеб останавливается на пороге, его пальцы все еще сжимают дверной косяк. Он наполовину снаружи, ночь простирается позади, но мои слова останавливают его.                     Он слегка поворачивает голову, его глаза ловят мои под тусклым освещением прихожей. В них мелькает что-то непонятное, что-то настороженное, словно он ждет, что я возьму свои слова обратно.              Но я этого не делаю.              Я сглатываю, во рту пересохло, но я держусь. Как бы смешно и безумно это все ни звучало, я не хочу быть одна этой ночью. Я не могу. И думаю, что, может быть, он сам слишком хорошо знаком с этим чувством. Или, по крайней мере, испытывает ко мне хоть каплю сочувствия.                     Проходит мгновение, затем еще одно. Я открываю рот, чтобы заговорить, но слова не выходят. Словно невидимая клейкая лента прижата к моему рту — пока, наконец, он не выдыхает звук, почти насмешливый, но с примесью чего-то более тяжелого:              — Знаешь, ты ужасно просишь о чем-либо.                     Я хмурюсь, засовывая ключи в карман, и мое лицо начинает гореть:                     — Я и не просила…                     Он слабо усмехается, но не настаивает. Вместо этого возвращается внутрь, позволяя двери закрыться за ним с тихим щелчком.                     В наступившей тишине нет дискомфорта, но она гудит чем-то новым. Чем-то неопределенным.                     — Ладно, где у тебя запасные одеяла? — Внезапно спрашивает он, оглядываясь по сторонам и небрежно засовывая руки в карманы.                     Я моргаю.                     — Что?                     — Я займу диван, — просто говорит он, кивая в его сторону. — Если только ты не хочешь, чтобы я спал стоя в углу, как какой-нибудь серийный убийца. Тебе решать.                     Я усмехаюсь, прежде чем успеваю сдержаться, и этот звук удивляет даже меня саму. Напряжение слегка спадает, позволяя мне хоть немного вздохнуть. Я качаю головой, направляясь к шкафу, чтобы достать запасное одеяло, и бросаю ему.                     — Ладно. Но если будешь храпеть, я тебя выгоню.              — Разве это не будет твоей потерей? — Парирует он, ловя одеяло без малейшего усилия, и в его глазах мелькает забава, когда он устраивается на диване, непринужденно вытягиваясь во весь рост.                     Мы не говорим друг другу спокойной ночи. Но когда я ухожу в свою комнату и закрываю дверь, то слышу, как он тихо раздевается и устраивается поудобнее; шелест ткани, уверенное, заземляющее присутствие кого-то еще в этом пространстве, которое больше не кажется мне домом.                     И впервые с тех пор, как я вернулась, тишина не кажется такой удушающей.                     Лежа в постели, я смотрю в потолок, мое дыхание сбивчивое, тишина дома кажется чужой, почти искусственной. Воздух густой, давит на меня, словно что-то осязаемое, что я могла бы сорвать, если бы только протянула руку достаточно далеко.              Почему?                     Почему я так легко впустила его?                     Мои пальцы сжимают одеяло, а мысли закручиваются в спираль. Калеб — мой пациент. Человек, у которого еще несколько часов назад были руки в крови. Человек, которого я должна оценивать, а не впускать в свое личное пространство, как заблудшую тень, зашедшую слишком далеко за мои стены. Несколько дней назад на меня напал пациент. Мой собственный ассистент пытался меня отравить. Мысль о том, чтобы доверять кому-то — кому-либо еще после всего, что произошло, — должна вызывать у меня тошноту. Но что со мной сейчас?                     Мои принципы, мой профессионализм — куда, черт возьми, они подевались?              Я поворачиваюсь на бок, прислушиваясь к слабым движениям из гостиной. Мягкий шелест ткани, медленный, ровный выдох человека, устраивающегося на ночлег. Напоминание о том, что я не одна. Это должно беспокоить меня. И беспокоит — но не больше, чем успокаивает.                     Я не встаю. Не запираю дверь на два замка. Не говорю ему уйти.                     Я закрываю глаза.              Доверие — хрупкая вещь, а мое уже разбито до неузнаваемости. И все же с ним я позволяю ему просачиваться сквозь трещины. Я говорю себе, что это усталость. Что завтра я снова буду мыслить здраво. Что это ничего не значит. Но когда я засыпаю, одна мысль не дает мне покоя, темная и запутанная на задворках моего сознания…              Что, если я ошибаюсь?                     Тишину комнаты и мои размышления нарушает внезапный глухой удар. Мое сердце подскакивает, колотясь так сильно, что, я уверена, его слышно на другом конце дома. Я резко сажусь, грудь сдавлена, каждый нерв на взводе. На мгновение я замираю.                     Напрягаю слух.                     Из гостиной не доносится ни звука.              Но мой разум уже мчится вперед, унося меня в места, куда я предпочла бы не попадать. Моя рука сжимает край кровати, пульс учащается.                     — Калеб? — Зову я, и мой голос звучит слишком дрожащим, чтобы быть убедительным.              Ответа нет.                     Я повторяю попытку, на этот раз громче, но тишина оглушает.                     Я тяжело сглатываю, хватаясь за ключи — а точнее, за неоново-розовый перцовый баллончик, прикрепленный к ним. Это нелепо, как какая-то шутка, но сейчас мне нужно что-то, чтобы успокоить дрожащие руки. Я встаю, и на мгновение меня парализует собственный страх, коридор вытягивается передо мной, словно темный, незнакомый туннель. Но затем я делаю шаг вперед, прижимаясь спиной к стене, двигаясь медленно и осторожно. Мой пульс зашкаливает. Я собираюсь с духом, крепко сжимая баллончик в пальцах, и открываю дверь…                     Там, растянувшись в груде одеял, как неуклюжая мешанина, лежит Калеб.              Его длинные конечности спутаны, одна рука неловко закинута на лицо, ноги запутались в простынях, как будто он упал — нет, рухнул — на пол в каком-то сонном безумии. Зрелище нелепое, почти комичное.                     Я стою там, на мгновение застыв. Он смотрит на меня, все еще ошеломленный, и тогда уголок его рта дергается в виноватой улыбке:                     — Эм… немного помощи? — спрашивает он, и его голос на удивление мягкий, словно он действительно застрял.                     На долю секунды я забываю, почему вообще испугалась. Абсурдность ситуации наваливается на меня сразу, и меня прорывает смех — слишком громкий в тишине дома.              — Ты в порядке? — Спрашиваю я, искренне обеспокоенная.              Он просто глупо улыбается, его выражение лица — смесь замешательства и легкой неловкости, но теплота в глазах ясно дает понять, что его это не особо беспокоит.                     — Кажется, я слишком серьезно отнесся к дивану, — говорит он, и его улыбка становится шире.                     Я качаю головой, наконец делая шаг вперед, чтобы помочь ему выпутаться из простыней. Это абсурдно, и я не знаю, почему чувствую необходимость помочь ему — он ведь взрослый мужчина, в конце концов, — но это действие кажется странно… естественным. Что-то знакомое и легкое в мире, который совсем не таков.              Он медленно садится, потягиваясь, как сонный кот, и когда он снова смотрит на меня, наступает то тихое мгновение чего-то невысказанного.                     Секунду мы просто смотрим друг на друга, и я задаюсь вопросом, не слишком ли затянулся этот момент. Не следует ли мне больше думать? Но звук его тихого смешка возвращает меня к реальности, он немного смущен, но не слишком. Я прочищаю горло:              — Как насчет того, — предлагаю я, — чтобы ты занял кровать? Ты слишком большой для дивана.                     Он пристально смотрит на меня, моргая, словно обдумывая предложение, а затем лениво улыбается.                     — Ты уверена в этом? — Спрашивает он, словно диван с его полуудобными подушками был единственным другим вариантом.                     — Да, — говорю я, пытаясь унять странный трепет в груди, — я уверена. Думаю, тебе это нужнее, чем мне.              На краткий миг его глаза встречаются с моими. В них появляется что-то другое, тихое мгновение узнавания, которое я не могу точно определить. Но затем он театрально вздыхает, и игривая улыбка не сходит с его лица.                     — Ну, если ты не против, то я не откажусь, — говорит он, будто я дала ему пропуск в самое роскошное место в мире. Он расправляет плечи, затем медленно поворачивается, пытаясь встать из смятых простыней, и теперь выглядит гораздо грациознее, чем в начале.              Пока он идет в спальню, я внимательно наблюдаю за ним, не зная, как его читать, как реагировать на странную простоту этого момента. Все кажется слишком легким — слишком нормальным. Я стою у двери, и тяжесть моих собственных мыслей возвращается с удвоенной силой. Как будто моя душевная нестабильность не могла стать еще хуже — что, черт возьми, я делаю, предлагая ему свою кровать?!                     Но тут Калеб говорит, и его голос звучит тихо и легко, словно ответ на мои внутренние вопросы прост:                     — Ты уверена? Тебе не будет одиноко?              Его голос звучит так непринужденно, но в нем есть что-то такое, что заставляет меня остановиться. Я моргаю, все еще стоя в дверях, не зная, что ответить. Я не уверена, что он имеет в виду — кровать или что-то большее, говорит ли он о ночи, о том, что я сказала, или, может быть… о чем-то совершенно другом.                     — Я буду в порядке, — отвечаю я инстинктивно, хотя больше в этом не уверена.                     Я уже собираюсь закрыть за собой дверь, когда голос Калеба останавливает меня, тихий, но уверенный:              — Ты испугаешься, если пойдешь на диван, — говорит он. — Разве не рядом с ним ты его пырнула?                     Его слова обрушиваются на меня, как ушат холодной воды. Я замираю, придерживая дверь рукой. На мгновение я не знаю, что делать. Как бы мне ни хотелось сейчас рассмеяться ему в лицо: он прав — мне было бы некомфортно на этом диване после всего, что произошло.                     Я оглядываюсь на него, стоящего там, немного великоватого для этого пространства, но все еще чувствующего себя более спокойно в абсурдности этой ситуации. Его глаза встречаются с моими, и знакомый загадочный блеск играет на краях его лица, когда он продолжает:                     — Иди в кровать.              Еще одно предложение, с которым я не могу спорить. Тщательно продуманное.                     Уступая, я вздыхаю, полностью открываю дверь и поворачиваюсь к кровати. Он следует за мной, словно это самое естественное в мире. Теперь между нами странная тишина, пока мы оба неловко перемещаемся в пространстве, которое собираемся разделить. Он останавливается у края кровати и смотрит на меня в ожидании.                     На секунду мне кажется, что я должна возразить, что должна сказать ему, что он может занять кровать, что все в порядке, что я буду в порядке. Но выражение его глаз — то, как он почти… выжидает, будто существует какая-то негласная договоренность — заставляет меня замолчать, прежде чем я успеваю подобрать слова.              Я сажусь на кровать, в моей голове проносится миллион мыслей, и я задаюсь вопросом, не потеряла ли контроль над ситуацией. Но я слишком устала, чтобы бороться с этим, слишком истощена, чтобы спорить. Я хватаю дополнительную подушку с кровати, держа ее перед собой, как барьер, словно мысленно договариваясь, что мы не будем пересекать черту:                     — Это граница, — говорю я, и мой голос теперь звучит немного увереннее.                     Он кивает, и его руки замирают, когда он садится рядом со мной, его движения медленные, осторожные.                     — Справедливо, — бормочет он, и я слышу едва уловимый оттенок юмора в его голосе, словно весь этот сценарий забавляет его.                     Он ложится рядом со мной, на спину, устремив взгляд в потолок. Я делаю то же самое, наши тела находятся в нескольких сантиметрах друг от друга, разделенные лишь тонкой тканью подушки. Тишина снова воцаряется между нами, густая и почти гнетущая, но теперь она кажется другой. Немного более комфортной, но и странно тревожной.                     Я чувствую тепло его присутствия рядом, слышу медленный, ровный ритм его дыхания, и мне интересно, не спит ли он уже. Я лежу неподвижно, в моей голове слишком много мыслей, преследующих друг друга, чтобы заснуть.              Его голос внезапно нарушает тишину:                     — Я не собираюсь кусаться, знаешь ли, — говорит он, и уголки его рта растягиваются в слабой улыбке, но я этого не вижу. Мне и не нужно.                     — Я знаю, — бормочу я, но слова кажутся мне пустыми, неубедительными, словно признание, для которого я слишком устала. — Но… ты мой пациент…              — И что? — перебивает он меня, его голос слишком быстрый, слишком резкий, словно эти слова уже висели у него на губах, ожидая, когда я это скажу.       Я замолкаю, сглатывая, мои мысли спутаны в клубок, но я продолжаю, будто мой голос сможет хоть как-то унять хаос внутри:                     — И то, что… разве это не конфликт интересов, — говорю я, и слова кажутся горькими на вкус, — как… и многое из того, что произошло в последнее время?                     Я не смотрю на него, устремив свой взгляд в потолок, где бледный лунный свет проникает сквозь шторы, но я чувствую, что он рядом. Слишком близко, хотя нас разделяют мили друг от друга в этой извращенной, запутанной паутине слов. Его дыхание ровное. На секунду мне кажется, он что-то скажет — возразит, начнет спорить — но вместо этого наступает тишина. Густая, тяжелая тишина, которая давит на меня, словно груз тысячи невысказанных вещей.              И затем, тихим, почти небрежным шепотом, он снова прерывает тишину чем-то гораздо более интимным, чем это должно быть:                     — Почему тебя это так беспокоит?                     Я неловко ерзаю, подушка между нами кажется хрупкой границей, которую я не могу решить, хочу сохранить или переступить. В его тоне есть что-то дразнящее, но в то же время полное скрытой тьмы, чего-то опасного. Края его слов, кажется, скользят по моей коже, оставляя след беспокойства.              — Дело не только в этом, — говорю я, и мой голос теперь тише, как будто признание этого вслух может сделать все слишком реальным. — Я должна помогать тебе, а не… переходить границы. — Слова спотыкаются друг о друга, теряя свой вес, но я не могу игнорировать узел, который затягивается в груди.                     Он ерзает рядом со мной, поворачивая голову настолько, чтобы я чувствовала его взгляд, не видя.                     — Ты боишься меня? — Его голос на этот раз мягче, легкая дрожь пронизывает слова. Это не резкий, дразнящий тон, что раньше; нет, это что-то другое — что-то более глубокое, почти болезненное. В его глазах нет того обычного расчетливого блеска. Вместо этого они ищущие, уязвимые, к чему я не была готова. Это вопрос, который словно сдирает что-то старое и похороненное внутри него. Что-то сломанное.                     Я замираю, воздух вокруг нас сгущается. Перемена в нем едва уловима, но этого достаточно, чтобы мое сердце забилось сильнее и быстрее. В том, как он спрашивает, есть интимность, словно он спрашивает не только о моем страхе перед ним, но и о чем-то гораздо более личном — о чем-то, что я не могу понять до конца. Напряжение в его голосе — это не просто неуверенность; это трещина, слабость, которая затрагивает что-то внутри. Он испытывает не только меня. Он испытывает себя.              Мои глаза перемещаются с пространства между нами на тени его лица, и привычная жесткость исчезает. Вместо этого в его взгляде появляется боль, стремление к чему-то, чего он, как кажется, не может иметь. Это ужасающе человечно. Это гораздо больше, чем тайна, которую, как я думала, поняла. И осознание этого заставляет меня отвести взгляд. Но я этого не делаю.                     Почему-то мне хочется протянуть к нему руку. Не просто успокоить его, а понять, почему он спрашивает. Вопрос не звучит как требование — он звучит как мольба. В его вопросе появляется что-то мрачное, что-то уязвимое, и эта уязвимость причиняет мне боль.              Выражение его лица становится жестче, в глазах мелькает что-то, чему я не могу дать названия, что-то оголенное и мучительное. Часть его хочет отстраниться от меня, спрятаться за той стеной, которую он возвел, но другая его часть… другая его часть ждет — ждет, пока я сделаю выбор.                     И я не знаю, что с этим делать.                     Он выдыхает, прерывисто и тихо, будто слова, которые он держит в себе, слишком тяжелы для него:                     — Тебе стоило бы… — бормочет он почти про себя, хотя слова предназначены мне.                     Это правда. Я должна быть в ужасе от того, что он собой представляет — от той тьмы, которую он несет, от того насилия, которое может обрушить. Но что-то в его уязвимости, в том, как рушатся его стены, не дает мне отстраниться. Это задевает что-то во мне, чего я не понимаю. Что-то опасное.                     Не знаю почему, но вместо того, чтобы отступить, я придвигаюсь ближе. Мой пульс ровный, но руки слегка дрожат, и я чувствую, что пространство между нами сужается. Эта мягкая, почти хрупкая уязвимость в нем — что-то грубое и ноющее — влечет меня. Может быть, потому, что она отражает часть меня, которую я пыталась игнорировать. Или, может, потому, что впервые я чувствую, что вижу настоящего Калеба — его осколки.                     У меня подступает комок к горлу, и на долю секунды мне хочется притянуть его к себе, чтобы его боль исчезла. Но тяжесть усталости тянет меня глубже в тишину комнаты, и я чувствую, как напряжение медленно спадает, а безумные мысли ночи начинают отступать. Это то затишье, которое наступает непосредственно перед тем, как сон полностью овладевает тобой, — когда все кажется далеким, словно сон уже настигает тебя. Но есть еще кое-что, что мне нужно сказать, один последний вздох, прежде чем позволить себе отдаться тьме.              Я слегка поворачиваю голову к нему, мой голос еле слышен, глаза едва приоткрыты:                     — Я не боюсь тебя, — бормочу я, и слова вылетают тихо, больше для себя, чем для него. — Но… я боюсь себя.              Это почти признание, то, что я не собиралась говорить, но оно есть, висит в воздухе между нами, густое и хрупкое. Я чувствую его пристальный взгляд на себе, острый и проницательный, и на мгновение мне кажется, что он изучает меня так, как я не понимаю. В том, как он делает паузу, есть что-то темное, как смесь очарования и чего-то еще, что я не могу определить.                     Я закрываю глаза, усталость, наконец, берет верх, и я погружаюсь в сон раньше, чем успеваю полностью увидеть выражение его лица. Но я чувствую его присутствие, оно висит в комнате тяжелым грузом. Я не знаю, заинтригован ли он или просто тих по-своему, но в этом последнем вздохе перед тем, как сон овладеет мной, я чувствую, что мы оба держим что-то в руках — что-то общее между нами.              Но, по правде говоря, это он обнимает меня, так как подушка, эта хрупкая граница между нами, сдвигается, когда он осторожно убирает ее в сторону. Он двигается, его руки на моем теле, а хватка притягивает ближе, как будто он держится за что-то, чего я даже не понимаю в полной мере.                     У меня нет сил сомневаться в этом, не сейчас. Я просто позволяю этому случиться, и в темноте, когда его присутствие заполняет пространство, я засыпаю в его объятиях, зная, что, что бы это ни было, я должна положить этому конец.                     Утром.