Глава 11: Благая ложь

             Простыни холодные.                     Отсутствие тепла — первое, что я замечаю, призрак чего-то задержался на коже, прежде чем сознание полностью прояснилось. Пальцы дергаются, скользя по пространству рядом — сейчас пустому, но не нетронутому. Вмятина на матрасе слабая, но есть, простыни слегка помяты, ткань все еще хранит следы того, что не мое.       Я смотрю в потолок, мысли медленные, размытые по краям, пока обрывки прошлой ночи возвращаются ко мне туманными фрагментами.                     Тяжесть его рук вокруг меня.       Медленный, ровный ритм его дыхания у меня за шеей.       То, как, я клянусь, даже в полусне, он обнимал меня дольше, чем нужно.              Дрожь пробегает по моей спине.                     Я выдыхаю, проводя рукой по лицу, словно могу стереть воспоминания так же легко, как сон. Это глупо. Это ничего не значит. Это неважно. Но почему-то мысль о том, что он был здесь — действительно здесь — неприятно засела под ребрами, что-то невысказанное клубится в пространстве между логикой и… чем бы это ни было.                     Оттолкнув это чувство, я спускаю ноги с кровати, тело уже движется к привычной рутине: одеться, на поезд, тащить себя на работу…              Потом меня осеняет.                     Я замираю, стою как идиотка, и едва не смеюсь над собой.                     Выходной.              Осознание обрушивается на меня, как кирпич на грудь, оставляя после себя лишь безудержное облегчение. После той недели, что была у меня — после того, что казалось вечностью — это чувствуется чем-то священным, невероятно редким. Целый день, когда мне не нужно заходить в кабинет, не нужно натягивать на лицо маску самообладания, не нужно притворяться, что я держу все под контролем, когда едва начала распутывать путаницу собственных мыслей.                     Я медленно выдыхаю, напряжение стекает с плеч. Но мгновение мимолетно, потому что потом…              Я чувствую запах.                     Что-то теплое, густое и сладкое витает в воздухе, просачиваясь под мою дверь еще до того, как я осознаю, что вдыхаю его. Насыщенный, маслянистый, безошибочно узнаваемый запах — сироп, возможно. Блинчики.              Тело замирает, рука зависает у ручки двери в гостиную, сердце бьется чуть быстрее, чем нужно. Я приоткрываю дверь, лишь чтобы заглянуть, и взгляд сразу же натыкается на диван — дыхание застревает в горле.              Там его форменный китель.              Темный, с золотыми нашивками, мягко поблескивающими в утреннем свете, он странно диссонирует с тем, как небрежно наброшен на подлокотник. Брошенный, словно он не придал этому ни секунды мысли. Словно ему было достаточно комфортно в моем доме, в моем пространстве, чтобы сбросить эту часть себя без колебаний.                     Что-то в этом меня тревожит.                     Тишина теперь кажется еще тяжелее, и мои ноги двигаются прежде, чем мозг успевает решить, что делать. Медленно, осторожно я вхожу в гостиную, сердце бешено колотится в груди.                     И тут я вижу его.                     Стоящего на моей кухне, как будто ему там самое место.       Рукава небрежно закатаны, обнажая предплечья, мышцы играют под кожей, когда он с привычной легкостью переворачивает блин. Волосы слегка растрепаны — то ли от сна, то ли от небрежности, не знаю — и по какой-то причине у меня что-то скручивается внизу живота.                     Мгновение я просто пялюсь.                     Потому что это неправильно.       Потому что это не так.       Потому что я не должна чувствовать ничего, опасно похожего на уют, при виде его, стоящего там.              Он оборачивается, словно чувствуя мой взгляд, и наши глаза встречаются. На долю секунды что-то нечитаемое мелькает на его лице — слишком быстро, слишком мимолетно, чтобы уловить, — но затем, так же легко, сменяется. Медленная ухмылка трогает его губы, что-то ленивое, почти насмешливое.              — С утром, — его голос хриплый, огрубевший от сна, слишком расслабленный. Он указывает на сковороду перед собой, непринужденно переворачивая еще один блин. — Надеюсь, тебе понравится завтрак.              Мой взгляд скользит к плите, и вдруг я понимаю — это не просто блинчики.              Румяные сосиски шипят на соседней сковороде, их насыщенный, пряный аромат смешивается со сладостью сиропа. Рядом, на отдельной сковороде, лежат идеально взбитые яйца, мягкие и блестящие, какие бывают только в дорогом ресторане или на кулинарном шоу у шефа, который точно знает, что делает.                     Откуда, черт возьми, это все взялось?                     Я смотрю на Калеба — по-настоящему смотрю — и мой живот продолжает скручиваться от чувства, которое слишком сильно похоже на восхищение. Его движения плавные, отработанные, совершенно естественные. Он кладет последний блин на тарелку, аккуратно складывая их в стопку, прежде чем потянуться за чем-то еще, передвигаясь по моей кухне как по своей собственной, словно делал это тысячу раз раньше.                     И не знаю почему, но что-то в этом меня задевает.       Я делаю шаг ближе, не в силах остановиться, и слова вылетают раньше, чем мозг успевает догнать:                     — Что… — я запинаюсь, качая головой, потому что знаю, что он делает, это очевидно, но слова все равно срываются с губ: — … что ты делаешь?                     Калеб бросает на меня взгляд, и, видя мое выражение лица, его губы расплываются в откровенно самодовольную улыбку.                     — Готовлю, — он произносит это так просто, будто это я веду себя нелепо.       Я сужаю глаза, переводя взгляд с него на полноценный комплексный завтрак, который ему каким-то образом удалось приготовить за то короткое время, пока я еще спала. Взгляд скользит по идеальным блинчикам, яйцам, сосискам — и, клянусь, мое лицо вспыхивает прежде, чем я успеваю понять, почему.                     Калеб мгновенно ловит мою реакцию. Его ухмылка становится шире, он слегка склоняет голову, и тот раздражающий, бесящий огонек веселья вспыхивает в его глазах:                     — Не думал, что ты из тех, кого так легко впечатлить.              Я фыркаю, скрещивая руки на груди и игнорируя то, что мое лицо определенно кажется теплее, чем раньше:                     — Я не впечатлена.              Он приподнимает бровь, потягиваясь за тарелкой, словно не верит мне ни на йоту.                     — Конечно, — тянет он, — просто выглядишь очень впечатленно для кого-то, кто не…                     — Где, черт возьми, ты вообще научился так готовить? — хмурюсь я.                     Он что-то напевает, раскладывая все по тарелкам с раздражающей уверенностью, будто это что-то обыденное, нормальное.                     — Там и сям, — говорит он неопределенно, прежде чем одарить меня ухмылкой. — Надо же иметь какие-то навыки, верно?                     Ненавижу, что у меня нет на это ответа.                     Ненавижу еще больше то, что я впечатлена.                     Тепло еды проникает в кончики пальцев, когда я беру вилку, на секунду замираю и наконец сдаюсь. Я была голодна, и сколько бы я ни ненавидела саму мысль сидеть здесь и есть еду, приготовленную им, я не собиралась позволить гордости встать на пути хорошего завтрака. Калеб ничего не говорит, когда я делаю первый укус, но я чувствую его взгляд на себе — наблюдающий, выжидающий.              Это вкусно.                     Блины воздушные, яйца приготовлены в самый раз, сосиски идеально хрустят по краям. Меня немного бесит, что он способен и на это, словно нет конца тому, в чем он хорош. Я отказываюсь реагировать, сохраняя нейтральное выражение лица, пока жую, игнорируя его явное самодовольство.                     Некоторое время мы едим молча. Тишина на удивление комфортная, лишь изредка прерываемая скрежетом столовых приборов. Но покой длится недолго — не тогда, когда вопросы рвутся из горла, требуя ответов.                     Я поглядываю на него, наблюдая за тем, как он беззаботно ест, словно это самое обычное утро, будто за всем этим не скрывается что-то опасное.                     Я кладу вилку на стол, выдыхая через нос.                     — Почему за тобой охотятся? — наконец спрашиваю я, голос ровный, но твердый.       Калеб замирает, его хватка на вилке на долю секунды усиливается, прежде чем он тоже кладет ее, слегка откидываясь на спинку стула. Его выражение лица почти не меняется, но я вижу — мимолетное вспышка чего-то нечитаемого в глазах, прежде чем он гасит ее под своей бесящей маской.                     — Вопрос слишком общий.       Я бросаю на него взгляд:                     — Тогда конкретизируй.              Он смотрит на меня мгновение, постукивая пальцами по краю стола, словно взвешивая варианты.                     — Некоторым не нравится, как я работаю, — наконец говорит он ровным голосом. — Вот и все.                     Я фыркаю.                     — Это не все.                     Он слегка усмехается, но за этим кроется что-то пустое.                     — Нет, полагаю, что нет.                     Я жду, но он не вдается в подробности.                     Я резко выдыхаю, наклоняясь вперед, кладу предплечьями на стол.                     — А Лэнс?              Что-то меняется в его выражении. Это едва заметно, но оно есть — то, как напрягается челюсть, как пальцы слегка вздрагивают, прежде чем полностью замереть.                     — Твой ассистент был… — он обрывает фразу, тщательно подбирая слова, — …осложнением.                     Я хмурюсь.                     — В каком смысле?                     Калеб наклоняет голову, изучая меня, и на мгновение кажется, что это меня оценивают. Затем он выдыхает, проводит рукой по волосам, и во взгляде мелькает нечто похожее на насмешку.                     — Ты правда не отступишь, да?                     — Ни за что.              Он тихо смеется, слегка качая головой, но в этом нет настоящего веселья. Я молчу, ожидая.                     И наконец он наклоняется вперед, зеркаля мою позу, упираясь локтями в стол и глядя на меня с чем-то нечитаемым, тяжелым.                     — Ладно, — говорит он тише, медленнее. — Ты действительно хочешь знать?                     Я непоколебимо киваю.                     Он изучает меня еще секунду, затем усмехается — но на этот раз иначе. В этом есть что-то почти мягкое, что заставляет мой живот неуютно скручиваться.                     — Тогда сначала доешь завтрак, — говорит он, кивая на мою тарелку. — Я расскажу тебе после.                     Я хмурюсь.                     — Ты серьезно?                     — Абсолютно.              Я кряхчу, снова беру вилку, бросая на него сердитый взгляд, пока откусываю. Он лишь ухмыляется.                     И я знаю, глубоко внутри, что что бы он ни собирался рассказать — полной картины я, вероятно, не получу еще очень долго. Уж слишком уклончив он был.              Когда мы заканчиваем, я едва успеваю взять со стола тарелки, как рука Калеба уже накрывает мою, ловко вынимая их из пальцев. Его высокий рост нависает надо мной, присутствие ощутимое, незыблемое, когда он проходит мимо, закатывает рукава и включает кран, будто делал это всю жизнь.                     Я фыркаю, прислоняюсь к раковине, скрестив руки, и наблюдаю, как он забирает у меня посуду и начинает мыть сам. Это настолько обыденно — слишком обыденно, — что кажется неуместным. Странный контраст со всем, что связано с ним, с этой ситуацией. Он стоит там, мышцы слегка напрягаются с каждым движением, вода течет, будто ничто здесь не так тревожно, как есть на самом деле.              Я резко выдыхаю, пытаясь преодолеть нарастающее раздражение, поднимающееся к горлу.                     — Теперь, когда мы поели, — говорю я твердым, полным ожидания голосом, — ты можешь рассказать, что происходит, верно?                     На мгновение я слышу лишь тихий звон посуды, воду, бьющуюся о фарфор. Калеб не реагирует сразу, его лицо невыразительно, пока он сосредоточен на задаче. Словно он тянет время, будто ответить мне — это то, чего он хотел бы избежать.                     Но наконец он говорит. Низко. Сдержанно.              — Лэнс работал не один. Кто-то его прислал.              Медленное, ползучее беспокойство сжимается в животе. Я знала, что что-то не так, чувствовала, как это гложет на задворках сознания, но услышать это вслух превращает все во что-то холодное и реальное.              — Прислал… чтобы отравить меня? — мой голос кажется далеким, будто мне не принадлежит.                     Калеб наконец выключает воду, тянется за кухонным полотенцем. Он вытирает руки с почти расчетливой медлительностью, прежде чем посмотреть на меня. Его следующие слова обрушиваются, как удар под дых:              — Чтобы избавиться от тебя.                     Несмотря на то, что я знала это раньше, все вокруг замерло.                     Я моргаю.                     — Зачем?                     Он встречает мой взгляд, не мигая.                     — Они знали, что я окажусь здесь. Что мне понадобится твоя помощь. И хотели использовать это против меня.                     Мой разум пустеет, затем начинает лихорадочно работать, мысли сталкиваются так быстро, что я едва могу ухватить их. Тошнота, истощение, чувство, будто мое собственное тело предает меня неделями — все это было не в моей голове. Это было реально.                            Это был Лэнс.       — Так я была просто… приманкой?                     Его челюсть сжимается.                     — Рычагом давления.              Смех вырывается из меня — резкий, прерывистый, безрадостный.                      — Понятно. Ну, это, конечно, намного лучше…                     Он ничего не говорит. Просто смотрит на меня, ждет. Может, гнева, обвинений, чего-то, на что у меня, возможно, даже нет сил.                     Я заставляю себя выдохнуть.                     — И ты знал?                     Его взгляд темнеет.                     — Не сразу.              — Но ты догадался. — Мое сердце бешено колотится, пульс громко стучит в ушах. — И не сказал мне?                     Калеб выдыхает через нос, медленно и размеренно.                     — Я не был уверен, насколько все серьезно. И мне нужно было убедиться, прежде чем что-либо говорить.                     Я отступаю на шаг от раковины, внезапно почувствовав потребность в расстоянии, пространстве, воздухе.              — Все это время… — шепчу я в основном себе. — Я думала, что заболела. Думала, что это стресс, или мое тело просто… — Я замолкаю, горло сжимается, подступает желчь. Качаю головой, обхватывая себя руками, пытаясь успокоиться. Это был не стресс. Стрессом это не было никогда.                     Меня травили. Такова была суровая реальность. Я смирилась с этим тогда, когда мы его убили, и могу смириться сейчас.                     Я с трудом сглатываю и снова встречаюсь с ним взглядом, беря себя в руки.                     — Что мы можем сделать?                     Калеб качает головой, выражение лица нечитаемое, когда он бросает кухонное полотенце на стойку.                     — Это мое дело, — говорит он низко, твердо, окончательно. — Я сам об этом позабочусь.              Я фыркаю, скрещивая руки еще крепче, чувствуя, как жар раздражения поднимается в груди.                     — Твое дело? — повторяю я с недоверием. — Ты пропустил ту часть, где это меня отравляли?                     У него дергается челюсть, но он не отводит взгляд.                     Я делаю шаг ближе, отказываясь позволить ему отгородиться.                     — Скажи мне правду, Калеб. За мной теперь кто-то охотится?              Мускул на его челюсти напрягается еще сильнее.                     — Я могу с этим справиться.                     Я выдыхаю, качая головой:                     — Это не ответ…                     — Это единственный ответ, который ты получишь. — Его голос теперь острее, с каким-то необъяснимым оттенком. Он прислоняется к стойке, скрестив руки на груди, взгляд впивается в мой, словно безмолвный вызов. — Я не хочу тебя в это впутывать.                     Я издаю безрадостный смешок, проводя рукой по волосам, отступая.                     — Не впутывать? Калеб, меня травили. Я была впутана с той самой минуты, как ты вошел в мой кабинет, а может, и раньше. — Голос дрожит не от страха, а от тяжести осознания того, как много я до сих пор не понимала.       Он выдыхает через нос, медленно, ровно, контролируемо.                     — Я позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось.                     И это меня добивает. Уверенность в его голосе. То, как он произносит это, как факт, обещание, нерушимый контракт.                     Я качаю головой.                     — Ты не можешь этого обещать.              Калеб медленно выдыхает, словно уже устал от этого разговора, словно пытается возвести между нами стену одними лишь словами:                     — Просто закончи мою оценку, — говорит он тише, более размеренно, словно предлагая мне какой-то выход, — это все, что тебе нужно сделать. Как закончишь, ты свободна. Никаких угроз. Никакой вовлеченности. Я исчезну, а ты сможешь вернуться к своей жизни.       Я киваю, притворяясь, что его слова что-то успокаивают во мне, хотя на самом деле все наоборот. В моей груди пустота, грызущее чувство, что это не конец — что все не будет так просто.                     Я выдавливаю из себя вздох и снова киваю, на этот раз более твердо.                     — Ладно.              Он смотрит на меня, будто ждет чего-то еще — сопротивления, спора. Но я ему этого не даю.                     — Хорошо, — наконец бормочет он, поворачиваясь обратно к раковине, чтобы досушить руки.                     И все же, пока я стою, все так же крепко скрестив руки на груди, его слова висят в воздухе между нами.                     Я должна чувствовать облегчение. Я должна хотеть именно этого — закончить его экспертизу, дать заключение и больше никогда обо всем этом не думать — никогда больше его не видеть.                     Это должно ощущаться как обещание.                     Но вместо этого кажется ложью.              Калеб выдыхает, досушив руки, и проводит ими по волосам, прежде чем повернуться ко мне, с почти насмешливым блеском в глазах — что-то неуместное после только что состоявшегося разговора, но не удивительное для него.              — Итак, — тянет он, слегка наклонив голову, — раз у тебя выходной, может, отдохнем? — Его голос становится легче, насмешливее, как будто он пытается изменить атмосферу в комнате, отодвинуть напряжение, которое явно не хочет оставлять.              Я моргаю, застигнутая врасплох резкой сменой тона. После всего — после того, что он только что сказал — он стоит и спрашивает, можем ли мы просто… расслабиться? Словно ничего только что не произошло?                     Я сужаю глаза.                     — Отдохнуть? — эхом отзываюсь я, тон сочится скептицизмом. — Ты только что сказал мне, что моего помощника подослали травить меня, чтобы добраться до тебя, а теперь ты хочешь отдохнуть?              Он невозмутимо усмехается, облокачиваясь на столешницу и скрещивая руки на груди:                     — Ага. У нас обоих наконец выдался выходной, разве нет? Можно и насладиться.              Я фыркаю, качая головой в недоверии.                     — Кажется, я уже даже не знаю, что такое отдых…                     Калеб тихо смеется и откидывается на стойку, его поза слегка меняется, словно ему не совсем комфортно от собственных слов.              — Я тоже… — Его взгляд на мгновение блуждает, словно в поисках чего-то, прежде чем снова встретиться с моим. — Я, честно, не знаю, что делать в выходной, — признается он, голос теперь тише, почти задумчивый. В нем есть уязвимость, редкая для него, сторона, не совсем вяжущаяся с острыми гранями, которые он обычно носит. — Я так привык к структуре, к ответственности… Тяжесть моего положения как будто никогда не прекращается. Свободное время кажется почти… неправильным.                     Я изучаю его, и эта неожиданная честность застает врасплох. Я слегка переминаюсь с ноги на ногу, воздух между нами сгущается от невысказанных слов. Любопытство берет надо мной верх:                     — Так… что ты делаешь тогда? В выходной?                     Он неуверенно пожимает плечами, его взгляд скользит к окну, словно он до сих пор не знает, как ответить.                     — У меня его, по правде, никогда и не было. Не по-настоящему.              Я открываю рот, готовая что-то сказать, но слова застревают, незаконченные, потому что на мгновение я понимаю, что он имеет в виду. Постоянное чувство ответственности, тянущее вниз, привязывающее к чему-то мрачному, опасному.                     Я замираю на мгновение, странное тепло, витающее в воздухе между нами, притягивает что-то внутри — что-то, чему я не могу дать названия, чего не хочу называть. Кажется, будто я попала в море сочувствия, через которое слишком боюсь плыть. Кажется, как жалость, но я знаю, что это не она. Кажется, что это привязанность, но это слишком просто и слишком опасно.                     Я ненавижу эту часть себя, ту часть, которая тянется к другим, которая хочет исправлять и понимать, которая хочет исцелять. Это причина, по которой я выбрала эту профессию, но то было до ошибок, до горечи, до того как я запрятала эти части себя глубоко внутрь.                     Но вот она снова, выползает на поверхность, пока мой взгляд задерживается на Калебе, наблюдая, как он неловко переминается, и мне хочется протянуть руку, как-то помочь ему. Не потому, что это моя работа, не потому, что должна, а потому, что, кажется, не могу остановиться.                     Я отбрасываю эту мысль с силой, почти что насильственной. Это не важно. Ничто из этого не важно. За последние несколько дней он мне очень помог — вывести его куда-нибудь — это меньшее, что я могу сделать, верно?              Я хватаю ключи со столешницы, холодный металл врезается в ладонь, пока я размахиваю неоново-розовым перцовым баллончиком перед ним. Я позволяю своим пальцам праздно играть с брелком, как будто это может отвлечь меня от той опасной вещи, что таится в груди.              С отсутствующим взглядом я бормочу:                     — Давай просто прогуляемся и посмотрим, что будет.                     Слова слетают с губ, предавая меня, предавая все, что я пыталась похоронить. И я знаю, это не лучшая идея. Знаю, что каким-то извращенным образом я приближаюсь к тому, чего слишком боюсь признать. Но пути назад уже нет, верно?              Калеб секунду смотрит на меня, слабейший проблеск чего-то — любопытства, возможно — мелькает в его взгляде. Выражение его лица нечитаемо мгновение, прежде чем в уголке губ дрогнет едва заметная, почти неуловимая улыбка. Я не жду ответа. Вместо этого поворачиваюсь и уже иду к двери, надеясь, что свежий воздух сотрет гложущую меня неуверенность.                     И впервые за долгое время напряжение, кажется, спадает, сменяясь чем-то более легким.       Мы идем молча, свежий утренний воздух едва рассеивает напряжение, все еще витающее между нами. Шаги Калеба размеренны рядом со мной, его присутствие странно успокаивает и одновременно тревожит. Улицы тихи, если не считать отдаленный гул транспорта и редкий шепот прохожих. День спокойный, но я не могу отделаться от чувства, что что-то ждет — таится прямо под поверхностью, как тихая буря, еще не разразившаяся.                     Мы доходим до небольшой полоски магазинчиков поблизости, знакомого ряда лавочек, мимо которых я прохожу на прогулках, ничем особенно не примечательных, кроме уютного шарма. Мое внимание привлекает цветочный магазинчик — его деревянные полки ломятся от буйной зелени, листья всех форм и размеров тянутся к солнцу. Я не могу не потянуться к нему, даже если это просто отвлечение, временная передышка от хаоса, что, кажется, стал моей жизнью в последнее время.                     Внутри нас встречает запах свежей земли и зелени, и я чувствую, как выдыхаю чуть глубже. Может, из-за тишины этого места, или мягкого гула природы, но я почти могу убедить себя, что все снова нормально.                     Мы бродим по рядам, взгляды скользят по хрупким горшечным растениям, их яркие цвета контрастируют с естественными деревянными полками. Поза Калеба непринужденна, пока он рассматривает каждый, слегка нахмурив брови, его обычная сосредоточенность напоминает кого-то, выбирающего идеальную закуску. Он выглядит здесь совсем иначе — так неуместно, но странно спокойно по-своему. Я не могу не смотреть, взгляд скользит к его отражению в маленьком зеркальце на стене, где он стоит почти неловко.              Зрелище застает меня врасплох. Калеб в своей белой рубашке на пуговицах, той, что он обычно носит под форменным кителем, теперь выглядит немного неуместно среди зелени. Верхние пуговицы расстегнуты, манжеты небрежно закатаны, будто он слишком торопился, чтобы обращать внимание. Под глазами небольшая корочка — свидетельство того, что он не ухаживает за собой как следует, даже если всегда кажется таким собранным перед другими. И здесь, в маленьком цветочном магазинчике, его острые черты кажутся мягче, неотшлифованнее.                     Я цокаю языком в неверии, качая головой. Он даже с такими мелочами не может справиться — как выходит, что кто-то, кто в одних вещах держится так осторожно, в других может быть так… небрежен?       Не думая, я отворачиваюсь от зеркала и направляюсь прямо к нему. Я мягко отвожу его в сторону, притягивая ближе, пальцы касаются ткани его рубашки.                     — Немного наклонись, — бормочу я, в голосе невольно звучит укоризна. — У тебя что-то в глазу.       Он моргает, а затем, к моему удивлению, безоговорочно выполняет то, что я сказала, слегка склоняя голову, пока я тянусь к уголку его глаза. Его кожа кажется теплой под моими пальцами, и мягкое, интимное пространство между нами ощущается более уязвимым, чем, вероятно, должно.                     Я осторожно вытираю его глаз, это действие почти нежное, но мои слова звучат резче, чем я намеревалась:                     — Честно, тебе правда нужно умываться по утрам. Нельзя же так запускать…              Он замирает, не вздрагивая от моего прикосновения, хотя в его выражении мелькает слабый проблеск чего-то нечитаемого. Его взгляд не встречается с моим напрямую, но я чувствую тяжесть его присутствия, неподвижность тела, будто он чего-то ждет.                     — Прости, — тихо бормочет он, голос низкий и мягкий, почти извиняющийся, хотя извинение кажется неуместным. Кажется, он не возражает, что я делаю это для него, не против моего суждения. Словно он даже не ставит это под вопрос, будто знает, каким-то странным образом, что я просто делаю то, что нужно.       На краткое мгновение я понимаю, что все еще держу его там, моя рука задерживается на мгновение дольше, чем нужно. Но я быстро отстраняюсь, не желая позволить этой странной уязвимости висеть между нами дольше необходимого.                     Он поднимает голову, ловя мой взгляд с почти насмешливым блеском в глазах:                     — Лучше?              Я киваю, но наступает мгновение тишины, и я снова чувствую это — ту странную смесь заботы и отстраненности, что тянет меня. Я качаю головой, сглатывая любые эмоции, грозящие подняться.                     И вот так, слишком поздно, я понимаю, что сделала то, чего не хотела, нечто слишком личное для кого-то вроде него, для кого-то вроде меня. Но Калеб не реагирует, не делает обстановку неловкой. Вместо этого он просто слегка, почти незаметно улыбается, словно понимает, что этот момент ему не нужно анализировать.              Между нами снова воцаряется тишина, на этот раз комфортная. И я задаюсь вопросом, всего на мгновение, не ошибалась ли в некоторых его чертах. Даже в своей оценке.                     Мы продолжаем идти по рядам магазина. Мои мысли снова и снова возвращаются к нему, ко всему, чего я до сих пор не знаю. И все же, чем больше я пытаюсь распутать загадку, тем более неуловимым он становится. Любопытство гложет меня, но я иду дальше, желая повернуть разговор куда-то еще — куда угодно, правда.              — Итак, — начинаю я, пытаясь звучать непринужденно, бродя мимо рядов растений, — за тобой охотятся люди… почему?                     Калеб не поднимает глаз от маленьких горшечных растений, которые осматривает. Его пальцы скользят по краям папоротника, и он медленно выдыхает, почти как будто обдумывает, что ответить, но я не могу понять его выражение лица.       — Они охотятся за мной, потому что я проблема, — наконец произносит он тихим и невозмутимым голосом.              Я на мгновение останавливаюсь, пытаясь собрать слова воедино.                     — Проблема? — повторяю я, пытаясь сохранить ровный тон, но он выходит резким. — Что ты имеешь в виду?                     Его взгляд скользит ко мне, ловя краткий проблеск насмешки, прежде чем он снова обращает внимание на растения, словно они могут предложить ему какое-то утешение.                     — Я… не самый простой в общении человек, — говорит он немного отстраненно. — Есть люди, которым это не нравится. Люди, которые хотят меня заткнуть.                     Я чувствую укол разочарования в груди. Это не ответ, по крайней мере, не тот, который мне нужен.                     — Калеб, ты не отвечаешь на мой вопрос. Почему за тобой охотятся? Кто эти люди?              Он снова пожимает плечами, жест такой отработанный, что почти рефлекторный, но я вижу в его глазах проблеск чего-то темного. Он что-то скрывает, и я чувствую, как тяжесть этого давит на меня. Он так мастерски отмахивается от вещей, которые имеют наибольшее значение.              — Я нажил много врагов, — бормочет он почти рассеянно, беря другое растение, — а врагам нравится делать то, что делают враги. В этом нет ничего сложного.              — Ты серьезно говоришь, что это все? — спрашиваю я, делая шаг вперед, раздражение нарастает. — Ты просто мишень для этих людей, и это не имеет значения?              Он не отвечает сразу, как будто обдумывая, стоит ли рассказывать мне больше, но в конце концов поднимает взгляд, чтобы встретиться с моим, и в нем есть что-то непонятное. Проблеск чего-то, что я не могу определить — обиды? Вины? Может, и того и другого.                     — Давай пока оставим это, ладно?              Не знаю, связано ли это с серьезностью его слов или с тем, как небрежно он их произносит, но я чувствую укол в груди, что-то неприятно близкое к жалости. Но нет, я отмахиваюсь от этого. Жалость — это не то, что я позволяю себе испытывать к таким людям, как он.                     Прежде чем я успеваю ответить, то замечаю что-то на ближайшей полке — кактус. Маленький, колючий, с иголками, которые выглядят слишком острыми, чтобы сулить что-то приятное. Я машинально тянусь к нему, привлеченная его суровостью, но голос Калеба прерывает меня.              — Они колючие, — говорит он, тон внезапно становится чуть резче, глаза сужаются, пока он наблюдает за мной. — Ты уверена, что хочешь это? Они вопьются в тебя сильнее, чем думаешь.                     Я останавливаюсь, глядя на кактус в своих руках и ощущаю покалывание шипов под кончиками пальцев, почти словно предупреждение. Я поднимаю глаза, и его взгляд задерживается на мне, выражение лица непроницаемо.       Я замираю, раздумывая мгновение.                     — Может, и хочу, — отвечаю я голосом мягче, чем намеревалась. — Может, мне нужно что-то острое.                     Калеб тихо смеется, не отрывая от меня взгляда.                     — Поверь, нет ничего милого в том, чтобы уколоться этими штуками, нет. Это напоминание, что не все, что выглядит маленьким и безобидным, таковым является.              Его слова обрушиваются как неожиданный удар, но прежде чем я успеваю ответить, слишком поспешно ставлю кактус обратно. Такое чувство, что я поддаюсь какому-то невидимому давлению.              Вместо этого я тянусь к маленькому горшку с цветами. Чему-то более мягкому. Чему-то, что легче держать.                     — Цветы, да? — бормочет Калеб, разглядывая нежные соцветия в моих руках. — Гораздо более безопасный выбор.                     — Ага, — бормочу я, рассеянно проводя пальцами по лепесткам, их мягкость почти успокаивает. — Полагаю, я сейчас не в настроении для боли.              Калеб внимательно наблюдает за мной, его губы изгибаются в подобии ухмылки.                     — Хороший выбор.                     Я чувствую легкое волнение в груди, смесь облегчения и чего-то еще — чего-то, что я не могу назвать.                     Пока я двигаюсь по магазину, цветы в руках кажутся якорем, крошечным клочком нормальности в буре, что крутится вокруг меня. Я чувствую, будто стою на пороге чего-то опасного, но в то же время не хочу отступать.                     И под мягким светом цветочного магазина, под отдаленный гул городского шума, я чувствую, как нарастает напряжение, словно электрический заряд в воздухе между нами. Когда вокруг никого нет, я напрягаюсь, готовясь к словам, что срываются с моих губ далее:       — Той ночью я видела, как ты… как все изменилось вокруг нас, — продолжаю я, мой голос на мгновение дрогнул. — Как все изогнулось… прямо перед тем, когда ты… когда мы убили Лэнса.                     Выражение лица Калеба немедленно темнеет, глаза мельком встречаются с моими, прежде чем взгляд утыкается в пол. Что-то меняется в его лице, по нему пробегает тень, словно облака, закрывающие солнце. Он уже не тот Калеб, которого я видела раньше — эта версия отстраненная, окутанная чем-то, что я не могу определить, чем-то опасным. Он говорит медленно, обдуманно, словно взвешивает каждое слово, прежде чем оно вырвется, осторожничая, чтобы не выдать слишком много.              — Это мой Эвол, — тихо говорит он, почти шепотом, словно произношение вслух делает это еще более реальным. — Я могу манипулировать определенными… точками давления. Заставлять их… смещаться.                     Он поднимает взгляд, глаза сужаются, встречаясь с моими.              Тяжесть его слов оседает вокруг, сгущая воздух. Я чувствую это — то притяжение — как будто что-то внутри меня сжимается в ответ. Это была не просто сила; это было что-то древнее, что-то слишком грубое, как буря, запертая в человеческом теле.              Я пытаюсь выровнять дыхание, пытаюсь переварить его слова, но уже чувствую, как учащается пульс, а сердце стучит слишком громко.                     — Иногда я это вижу, — бормочу я, воспоминания всплывают незвано. — Как меняется гравитация, когда ты проходишь рядом. Как все вокруг нас, кажется, разрушается под твоим прикосновением…       Губы Калеба сжимаются в тонкую линию, но он не отводит взгляд. В его глазах теперь есть что-то острое, подобно предупреждению. Он медленно выдыхает, и это едва слышно.                     — Он поглощает. И ему все равно, кто или что пострадает в результате.              Я невольно вздрагиваю. Тяжесть того, что он говорит, повисает в воздухе, зловещим призраком, который я почти чувствую кожей. И все же, есть что-то во мне, что тянется ближе — что-то, что заставляет хотеть понять его, увидеть правду, стоящую за словами, даже если это ужасает.              Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить поднимающийся в груди страх.                     — Тогда… почему ты не сказал мне раньше?                     Он не вздрагивает, даже не моргает.                     — Потому что тебе это не нужно было знать.                     Его взгляд снова вспыхивает, но это почти незаметно, слишком мимолетно. Словно он скрывает что-то, что-то еще глубже, чем сила, которую он только что описал.                     — А не мог ты позволить мне самой решать это? — спрашиваю я, слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их поймать.                     Калеб шевелится, малейшее движение, но его достаточно, чтобы я уловила напряжение в его плечах. Голос становится тише, темным и зловещим, словно отягощенным чем-то тяжелее, чем мы можем вынести:                     — Ты и так уже достаточно втянута, — говорит он, слова тихие, но весомые. — Верно?                     Меня пробирает озноб, правда его слов больно ударяет. Я не знаю, готова ли к тому, что будет дальше, но я знаю — знаю — что уже слишком глубоко увязла.       Калеб больше ничего не говорит. Молчание затягивается, полное невысказанных слов, и я чувствую, как тяжесть оседает в груди, давя, словно тяжелая, удушающая сила. Правда здесь, между нами, и я не знаю, хочу ли я с ней столкнуться, но я слишком далеко зашла, чтобы повернуть назад.              На секунду я теряюсь в его сложности, пытаясь собрать воедино образ стоящего передо мной мужчины. Но не могу. Чем больше пытаюсь, тем более неуловимым он становится, головоломкой, кусочки которой проскальзывают сквозь пальцы.       Наконец я нарушаю молчание, мой голос почти шепчет, напоминая ему:                     — Я тебя не боюсь.                     Взгляд Калеба мерцает, и всего на удар сердца между нами проходит что-то — что-то сырое и невысказанное. Что-то неудобно уязвимое. Но оно исчезает так же быстро, как и появилось.                     — Я знаю, — говорит он, натянуто улыбаясь, голос едва слышен. — С чего бы тебе бояться?              Это не ответ. Но, каким-то образом, это все.                     Я не требую от него большего. Он сейчас обманывал меня или, по крайней мере, утаивал. Но, чтобы он ни делал, я чувствую, что это затягивает меня все глубже.                     Его слова, мрачные и полные тяжести, оставляют во мне след, который я не могу стряхнуть. И почему-то я не могу отвести взгляд.                     Не от него. Не от того, кем бы он ни был.