***
У меня был идеальный план на новый год:
1. не звонить бывшему,
2. не писать бывшему,
3. не проверять, лайкнул ли бывший мою фотографию (а если всё-таки лайкнул — сделать вид, что мне абсолютно всё равно (и, возможно, удалить Инстаграм).
В целом, мои праздники обещали быть таким же потрясающими, как и все предыдущие: я, алкоголь, закуски сомнительного происхождения и куча родственников, которые дружно спрашивают: «А у тебя кто-нибудь есть?»
Ответ, как всегда, — «Да, бутылка».
Мой бывший, между прочим, оказался тем ещё козлом. Не только в романтическом смысле, но и буквально — с бородкой, самовлюблённым видом и врождённой способностью блеять о своей гениальности. Он был моим боссом, а я — его «вдохновением». До того момента, пока он не вдохновился молоденькой стажёркой из отдела маркетинга. Теперь я вдохновляла себя сама — преимущественно пиццей, яблочным сидром и книгами с названиями вроде «Как отпустить то, что не хочет отпускаться (и перестать писать бывшему ночью)». Я твёрдо решила: в этом году всё будет иначе. Я буду взрослой и уравновешенной женщиной. Я больше не буду драматизировать, и я точно не окажусь в какой-нибудь идиотской ситуации.
Моё платье трещало по швам. Настроение было оптимистично-депрессивное. Макияж вроде бы симпатичный, хотя стрелки снова вышли как «до» и «после» нервного срыва. И ещё этот семейный рождественский ужин. Мама сказала: «Люси, будь собой, только, пожалуйста, не как в прошлый раз». В прошлый раз я, если что, выпила слишком много шампанского и сказала тост на тему женской независимости, стоя на стуле. И мне даже никто не похлопал, представляете? Но сегодня всё должно было быть иначе. Я взрослая, спокойная и гармоничная женщина, которая знает, чего хочет. (Пиццы. И чтобы никто не спрашивал, когда я выйду замуж.) Семейные праздники — это вообще отдельный вид социального наказания. Ты балансируешь между тётей, которая спрашивает про детей, и дядей, который говорит, что женщины умеют только включать свет. А потом появляется мама, и произносит: «О, а ты же помнишь Баки Барнса?» — и ты мгновенно чувствуешь себя семилетней девочкой с неровной чёлкой и пластиковыми браслетами. Впрочем, я была уверена, что этот вечер пройдёт спокойно. Без неловкостей, драм и без встреч с красивыми
мужчинами мальчиками парнями мужчинами из прошлого.
Дом родителей выглядел так, будто Санта Клаус сошёл с ума. Повсюду были гирлянды и яркие лампочки, от которых тошнило. Я едва успела выйти из машины, как мама выскочила на крыльцо в блестящем свитере с надписью «Sleigh All Day» и обняла меня так, словно я вернулась из экспедиции на Северный полюс.
— Люси! Моя девочка! Ты всё-таки приехала! Я уже думала, ты опять решила остаться дома…
Хотелось сказать: «Мама, если бы у меня был кот, возможно, я бы и осталась».
С порога в нос ударил запах корицы и сгоревшей индейки. На кухне кто-то кричал: «Где чёртов соус?», тётя Молли рассказывала кому-то про своего нового парня, а телевизор в гостиной вещал рождественское шоу.
— Только не садись на диван! — предупредила с порога мама. — Он весь в кошачьей шерсти — Баки помогал с котом, милый мальчик, кстати. О, а ты же помнишь Баки Барнса?
Баки.
Милый мальчик.
Я не успела даже снять пальто, а моё внутреннее спокойствие уже завязало узел и хотело выйти
на мороз в окно на мороз.
В прихожей я сняла ботинки, обернулась, и увидела своё отражение в зеркале. Волосы растрепались, тушь едва держалась, а платье… Просто без комментариев, ладно?
«Ты взрослая, уравновешенная женщина, Люси. Ты справишься», — прошептала я самой себе. А потом глубоко вдохнула запах ели, шампанского и надвигающегося позора, и вошла в гостиную.
Со всех сторон посыпалось: «Люси, ты просто обязана попробовать эти тарталетки — их делала невеста двоюродного брата!», «Ты выглядишь чудесно, совсем не поправилась!», «Ты же не одна пришла?» Я держалась. Я улыбалась. Я даже почти не скривилась, когда дядя Дэн снова завёл спор про политику… А потом мама, между прочим, совершенно невинно сказала: «Поздоровайся с Баки!» Последний раз я видела Барнса, когда мне было двенадцать (а ему пятнадцать), и я носила брекеты и яркую панамку. Теперь мне тридцать, брекеты сменились на тревожность, а панамка — на фатализм. Честно говоря, я думала, что он жил где-то в Калифорнии, женился, воспитывал минимум двоих детей-погодок и завёл собаку с тупым именем. Но нет. Он был здесь. В этом доме. Я искренне надеялась, что он хотя бы облысел.
Когда моя двоюродная сестра с идеальной причёской и выражением лица «у меня ипотека и муж, так что я всё ещё лучше тебя» подошла ко мне, я уже знала, что она скажет что-то мерзкое.
— Люси! Ты так классно выглядишь! Прям вообще не скажешь, что тебе уже тридцать!
Хотелось ответить вот что: «Спасибо, Эмили. Именно так я хотела начать вечер — с напоминания, что мой биологический таймер тикает», но ответила я, конечно, совершенно другое:
— Ты прелесть, Эм, как всегда, — сказала я, хватая бокал шампанского с ближайшего столика. Один глоток был для настроения, второй — для уверенности.
Мама сновала между гостиной и кухней, выкрикивая приказы на грани истерики:
— Сэм, положи салфетки! Не эти! Красные! Нет, не те красные — праздничные красные!
Я чувствовала, как в комнате становилось всё жарче. И вот тогда я впервые услышала его голос.
— Нужно больше специй! — сказал Барнс с кухни.
И, судя по голосу, он был жив, здоров и, конечно, всё ещё звучал как человек, который разбивал сердечки совершенно случайно. Я замерла с бокалом в руках, глядя в сторону кухни, и мысленно произнесла: «Пусть он хотя бы будет лысым. Или женатым. Или монахом. Любая версия подойдёт». Но, конечно, мои мечты никогда не сбывались… Когда я зашла на кухню, то увидела перед собой
мужчину парня мужчину, который будто сошёл с обложки журнала «Самые опасно-обаятельные мужчины Нью-Йорка».
Тот самый мальчик, который когда-то поцеловал меня в щёку и убежал, потому что «девчачьи микробы». Теперь — мужчина, который явно выжил после всех микробов и даже расцвёл. На нём был типичный новогодний свитер с оленем, но, чёрт возьми, на нём даже олень выглядел сексуально. Барнс был выше, чем я помнила, плечи — широкие, волосы чуть длиннее, чем в школьные времена, небрежные, будто он специально их растрепал, чтобы свести с ума всех женщин в радиусе десяти метров. И, конечно, щетина — лёгкая, идеально небрежная, словно он просто проснулся красивым. Я, конечно, не пялилась. Просто… оценивала.
— Люси? — сказал он тем самым глубоким и спокойным голосом, даже с лёгкой насмешкой, будто уже догадался, что я мысленно оценила каждый миллиметр его
тела свитера.
— Баки, — ответила я, и мой голос почему-то звучал как у человека, который только что выпил рюмку водки. Залпом. И не закусил.
Барнс улыбнулся.
— Ты изменилась.
— Ты тоже. Но ты всё ещё любишь рождественских оленей?
Опустив взгляд на свой свитер, он рассмеялся:
— Долгая история. Мама купила. Сказала, что я должен «вписаться в атмосферу».
Я лишь иронично подняла бровь.
— Судя по всему, ты вписался.
Он засмеялся снова. И почему-то это звучало как угроза моему самообладанию.
А я стояла, сжимая в руке бокал, и думала, что если сейчас не отведу взгляд, то кто-то точно догадается, что я мысленно его раздела… Как же было стыдно!
— И всё-таки я не верю, что ты та самая Люси Фостер! — Баки хмыкнул, опираясь на столешницу, и в его взгляде была та самая ленивая уверенность, ну, знаете, которая раздражает и привлекает одновременно. — Когда-то ты носила брекеты и… косички?
— А я не думала, что ты выживешь после той глупой идеи съехать с крыши на скейтборде.
— Эй, я почти доехал!
— Почти — это когда твоя мама не вызывает скорую, Баки.
Он снова улыбнулся, чуть качая головой. И я подумала: «А может…»
— Хорошо, Люси, твой сарказм улучшился. И дикция, кстати, тоже. Без брекетов ты звучишь гораздо лучше.
Я прищурилась.
— Если ты ещё раз упомянешь брекеты, я брошу в тебя индейку.
Он снова улыбнулся, а я поняла, что всё, что я о Барнсе помнила, было верно:
обаятельный, раздражающе спокойный и безупречно остроумный. Джеймс ушёл в гостиную, а я осталась на кухне. Потом я ушла в гостиную, а он возвращался на кухню, и мы, знаете, столкнулись в дверном проёме, это было неловко, конечно, но это же был просто Баки, верно? Я сделала хитрый манёвр, когда тётя Молли начала рассказывать про своего парня-дантиста, который был младше на целых двадцать лет (но кого это волнует?). Просто решила вернуться на кухню. Не из-за Барнса, конечно. Но услышала краем уха это:
— Ты знаешь, мам, Люси всё ещё выглядит так, будто только что сбежала с детской ярмарки, но брекетов уже нет, так что прогресс есть, — сказал весьма иронично Джеймс.
— Баки! — с удивлением откликнулась его мама. — Не будь слишком резок!
— Я всего лишь констатирую факт. И вообще, она всё ещё пытается шутить… Это впечатляет.
Я замерла за дверью, сжимая салфетки, и подумала: «Ну конечно, Баки. Ещё пара таких комментариев, и я начну подумывать о переезде в Антарктиду».
— Но надо отдать ей должное — она умеет быть одновременно очаровательной и весёлой. Редкая комбинация в наше время, — закончил он, и я услышала лёгкий смешок его мамы.
Признаюсь, что сначала было немного обидно, потом очень обидно, а потом я подумала, что, ну, мужчины странные, нет? Сначала обижают, потом делают комплименты, потом снова обижают, а потом удивляются, почему женщины уходят от них к молодым парням… Нет, я не осуждаю тётю Молли, но и не могу её поддержать! Хотя её парень дантист, верно? В её возрасте это, скорее, хорошо обдуманный ход на будущее.
И… Ужин начался. Я села за стол, аккуратно положив салфетки на колени, хотя внутренне готовилась к апокалипсису.
Мама, сияя как новогодняя гирлянда, взяла мою руку и сказала:
— Люси, дорогая, давай помолимся, прежде чем начнём. Благодарность за еду, за семью… за… всё!
Я глубоко вдохнула, стараясь сосредоточиться.
— Конечно, мама… за еду, за семью… — и за то, что алкоголь когда-нибудь пройдёт мне по венам без последствий, — подумала я.
Началась молитва. И я очень старалась не хихикать. Очень старалась. Правда…
Баки сел напротив меня и закатил глаза так, будто пытался телепатически сказать: «Серьёзно? Тебе что, снова семь?» Мама говорила про «благословение еды», «любовь и тепло», а я мысленно отмечала:
«Еда выглядит прекрасно, но, скорее всего, не всё из этого съедобно. Барнс, в свитере с оленем, закатывает глаза так, что я почти слышу его внутренний саркастичный монолог». Молитва закончилась. Все сказали «Аминь». Я глубоко вдохнула, стараясь выглядеть расслабленно, но Баки снова закатил глаза и тихо пробормотал:
— Ну и ну.
И что это должно значить?
— Баки, а у тебя есть кто-нибудь? — спросила тётя Линда, наклонившись через стол и сияя так, словно держала в руках золото.
— Нет, — с тем самым выражением лица ответил Джеймс, которое говорило: «Может, не стоит?»
— Знаешь, у меня есть дочь. Она тоже свободна. Правда, у неё ребёнок от первого брака… — тётя Линда опустила глаза, слегка покачав головой.
Баки слегка приподнял бровь.
— О, отлично. Значит, я могу рассчитывать на двойной стресс? Звучит заманчиво.
Ну, в целом всё шло хорошо. Но я сказала в целом. Понимаете?
— Люси, иди-ка на кухню, помоги с индейкой! — позвала меня мама, словно я была спасателем в эпицентре катастрофы.
Я вздохнула, подняв бокал с остатками шампанского и направилась на кухню, стараясь выглядеть собранной. Во мне был рой мыслей, но снаружи я была полна решимости, ведь я — взрослая женщина. Индейка на подносе — всё было в порядке. Я гордилась собой, что держала равновесие, пока несла блюдо к столу. И вот этот неловкий момент. Я поставила блюдо на стол, сделала шаг назад, но… Бум! Бокал шампанского выскользнул у меня из рук и плеснул прямо на Баки. На мгновение мир остановился. Барнс смотрел на меня, весь мокрый, а на свитере выступало пятно.
— Люси… — выдохнул он тихо, но я слышала злость. — Ты всегда так великолепно вписываешься в семейные праздники?
— Ну… это называется эффект присутствия, — парировала я, быстро хватая салфетки.
— Эффект мокрой катастрофы, — поправил Джеймс, закатывая глаза.
Мама рядом пыталась подавить смех.
— Люси! Это… это только начало вечера!
Я смотрела на испорченный свитер Барнса и думала: «Ну всё, Люси. Позор достиг апогея». А потом Баки сказал:
— Надеюсь, это не твоя техника завоевания мужчин?
И прежде чем я успела что-то ответить,
мужчина парень мужчина парень Баки встал, не сказав ни слова, и с видом человека, который пережил апокалипсис, направился к туалету. Но вместо того, чтобы остаться за столом и притворяться невозмутимой, я решила: нет, Люси, нельзя так просто отпускать его. Нужно проверить, что у него там за уровень злости. Возможно, я просто любопытна и слегка безрассудна.
— Я быстро! — сказала я, взяв салфетки и бросившись следом за Джеймсом.
Когда я вошла в узкий коридор, ведущий к туалету, Баки уже стоял там, скрестив руки.
— Ты идёшь за мной?
— Ну… я подумала, что, может, тебе нужна поддержка… моральная… и салфетки, — произнесла я, пытаясь выглядеть невинной.
Баки только фыркнул, а я подумала: «Окей, Люси. Он злой. Он мокрый. Он идеален. Спокойно. Дыши». Тогда мужчина (определённо мужчина!) поднял глаза к потолку, но почему-то не сказал «убирайся», а сказал:
— Ты действительно не меняешься, Люси.
И я подумала: «Да, Баки, точно нет. И в этом вся прелесть».
— Когда мы были детьми, ты умудрялась бесить меня каждый день: громко смеялась, придумывала нелепые планы, таскала за собой целую коллекцию браслетов-дружбы и постоянно пыталась втянуть меня в свои эксперименты…
Я чуть приоткрыла рот, пытаясь оправдаться:
— Это было ради науки!
— Тебе было семь, Люси, — спорил Джеймс.
— И что?
— А то, — он усмехнулся, как-то странно покачав головой. — На деле же мы оба получали по шее от мам. По очереди, Фостер!
Я не смогла удержаться и рассмеялась.
— Ну, зато я училась на собственных ошибках!
Баки закатил глаза. Он явно был раздражён, но почему?
— Да, но это не мешало тебе быть… раздражающей. Ты была тем самым человеком, который одновременно веселил и доводил до истерики всех вокруг. Особенно меня.
Сначала я почувствовала лёгкий стыд, а потом какую-то тёплую (очень тёплую) ностальгию:
— Хм… Баки, ты что, намекаешь, что я всё ещё способна раздражать тебя?
— О, Люси… — звучало это так себе, если честно, — ты не изменилась ни на йоту.
И в этот момент я поняла, что несмотря на всю его злость, откровенный сарказм и мокрый свитер с оленем, Баки помнил меня такой, какой я была.
— Ладно, хватит смотреть на меня так, будто я заразный, — пробурчал он, пока я стояла с салфетками, готовая спасти его свитер от окончательной катастрофы. — Свитер ещё можно спасти?
С самым серьёзным выражением лица (я так думала) я посмотрела на (определённо испорченный) свитер Баки, а потом ниже. И ещё ниже. И вот я смотрела уже не на оленя, а на ширинку своего почти друга детства. Это было плохо. Очень. Очень-очень плохо, я бы сказала. Ведь это был Джеймс. Ну какая ширинка? Какое сексуальное влечение? Я замерла. Ширинка. Прямо перед моим носом. Почти как будто сама судьба решила напомнить: «Люси, контроль — это иллюзия». Я моргнула, быстро отведя взгляд, но Барнс, конечно, не растерялся. Он лишь чуть приподнял бровь и сказал с едва заметной усмешкой:
— Ты в порядке, Фостер?
Пробормотав что-то вроде «я умываю руки», я действительно подумала о том, что стоит помыть руки. И рот. И желательно мозг, ведь как я могла засмотреться на его ширинку? «Ох, Люси», — сказала бы мама. «Люси, ох», — сказал бы папа. «Люси Фостер», — сказала бы бабушка, если бы жива… Как только я вернулась за стол после «операции спасения мокрого свитера», отец с дядей внезапно решили, что самое время для неловкой семейной традиции.
— Люси, а когда уж мы дождёмся внуков? — спросил дядя Дэн, улыбаясь так, словно это был самый нормальный вопрос в мире.
Я глубоко вдохнула, стараясь дышать спокойно.
— Ну, знаете… я планировала начать заниматься этим вопросом в новом году.
Вошедший в гостиную Баки тихо фыркнул, закатив глаза так, что я почти слышала его внутренний монолог: «Ну какие дети, если у неё проблемы с алкоголем? Не буквально, но кто его знает». Тётя Молли всё рассказывала и рассказывала о своём новом парне, но, конечно, никто не думал, что это серьёзно. В прошлый раз она рассказывала про своего садовника, в которого была «безумно влюблена и это точно её судьба», но он умер от сердечного приступа где-то между её «высади больше роз» и «почему розы такие колючие?» Я бы сказала: «Тётя Молли, мужчины так мало живут… Прямо как цветы, которые буквально умирают в вашем саду, потому что вы безответственная женщина с синдромом главной героини!» Ладно, я бы так не сказала, ведь мама учила меня быть хорошей девочкой. Я бы сказала так: «Жаль, что теперь умрут и розы…» И красиво, и не так обидно, но с намёком.
И вот. Шампанское определённо сделало своё дело. Я внезапно поняла, что мне нужно было отступить от всей этой рождественской суматохи, смеха, неловких вопросов и
ширинок мокрых свитеров. Я вышла на задний двор, вдохнула холодный зимний воздух и позволила себе немного расслабиться. Сначала было тихо. И холодно. И прекрасно. Потом я услышала шаги.
— Люси? — голос Джеймса был пропитан беспокойством. Ну, или это я придумала.
Я не ответила сразу, просто обняла себя руками, пытаясь согреться.
— Замёрзнешь ведь, — сказал он, уходя в дом. Я тогда подумала, что Баки странный, но когда он вернулся с пледом и аккуратно накрыл им мои плечи, я растаяла. Ведь это было так романтично. — Другое дело, ну.
И, клянусь, не знаю, что на меня нашло, но я почувствовала себя брошенным котёнком, которого все пинали. И просто начала плакать. Чёртово шампанское!
— Я просто… Боже, Баки… мой бывший… настоящий козёл. И я думала, что справилась, но нет… Всё это так глупо, но так больно, — выдохнула я, смущённо смеясь сквозь слёзы.
Барнс не сказал ни слова. Он просто молча слушал, чуть наклонившись ко мне, а я почему-то решила, что это приглашение, поэтому подумала: «Окей, я тебе сейчас всё расскажу!» И рассказала ведь:
— Он был моим боссом. И моим парнем. И потом просто… нашёл девушку помоложе, — продолжила я, качая головой. — И я думала, что могу быть взрослой, но оказывается, нет.
Джеймс тихо фыркнул, но это была не ирония (а лучше бы она), а что-то вроде мягкой усмешки.
— Звучит ужасно. Но знаешь что? Ты всё ещё можешь шутить и смеяться. Значит, не всё так плохо, да?
У Баки были потрясающие глаза. Вот в них действительно хотелось потеряться. Почему-то моё пьяное сознание уже продумало нашу свадьбу, детей и все эти мелочи, и я почувствовала, будто утонула в этих мечтах. Не глазах, нет. Ну давайте будем честны: как можно утонуть в глазах? А если бы они были карими? Боюсь представить… Одним словом:
— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо, что не ушёл, Бак.
Я так боялась, что он начнёт меня жалеть, что решила ретироваться. Барнс, как настоящий джентльмен, последовал за мной. И ему не повезло, вот правда — чертовски сильно не повезло. Может, он где-то очень серьёзно согрешил? Конечно, я заметила над нашими головами омелу.
И, честно говоря, шампанское и холодный воздух сделали своё дело: мне внезапно захотелось… рискнуть.
— Баки… — тихо сказала я, слегка поднимая голову. Моя рука почти сама потянулась к его плечу, и я встала на носочки, чтобы поцеловать его.
Он резко отдёрнул меня.
— Эй, эй! Что это за выходки? — спросил Барнс с лёгким удивлением.
Я замерла, морща нос и слегка смеясь сквозь смущение:
— Ну… омела… Рождество… романтика… ты знаешь правила.
Джеймс закатил глаза, сказав:
— Правила? В правилах как раз и говорится о том, что…
И пока мы добирались до гостиной, я слушала очень душные правила поцелуев под омелой. Вы знали, что такие есть? Я — нет. Всё это было… романтично, если не смотреть на детали. А если смотреть — сплошная катастрофа. Например, если смотреть внимательно, можно было заметить, что я пришла на семейный рождественский ужин в платье, которое трещало по швам, потому что я «в этом году не успела в спортзал». Что я выпила бокал шампанского натощак, чтобы хоть как-то выжить под нескончаемыми разговорами тётушки Молли о её новом бойфренде-дантисте. И что я умудрилась облить этим самым шампанским сына маминой подруги. Да, того самого Баки Барнса — героя моего детства, мальчика, который однажды поцеловал меня в щёку и убежал, потому что «фу, девчачьи микробы». С тех пор прошло двадцать три года, микробы, вероятно, мутировали, но эффект остался тот же: он всё такой же красивый, а я — всё та же катастрофа… И если бы кто-то сказал мне, что я проведу Рождество в обществе мужчины, который теперь выглядел как смесь братьев Хемсвортов и золотистого ретривера, я бы не поверила.
Если бы не детали, то это действительно было бы романтично.