Сон о невозможности действий

      — Мерзкие. — Третья оскалилась. Анафему всегда пробирало до костей, когда она видела волчью пасть, обрамлённую человеческими губами. К этому невозможно привыкнуть. — Какие же. Вы. Блять. Мерзкие. — Каждое слово Третья произносила с нажимом, будто забивая гвозди. — Ваши лица... оскорбление творения. Было бы славно их разорвать. Вскрыть. Посмотреть, что внутри. Может, там ещё осталось что-то хорошее.       И разорвёт ведь. Совсем с катушек слетела, дура старая.       Анафема встала. Её била крупная дрожь. Её, умывшуюся в крови и горевшую в огне. Её, все эти годы шедшую с чудовищем рука об руку.       — Ваше превосходительство... от лица всех заместительниц я прошу прощения. Мы...       — Не прощу!!! — Заверещала Третья, сорвавшись на ультразвук. — Суки!!! Как вы посмели?!       — Мы... признаём свою ошибку... и готовы отдаться на ваш справедливый суд.       — Расстреляю!!! Всех!!! Нахуй!!!       Другие заместительницы смотрели на Анафему стеклянными взглядами. Мертвечина, кажется, упала в обморок.       — Ваше превосходительство... — Анафема беспомощно замолчала, не зная, что сказать дальше. Слова не имели смысла. Расстреляет. Теперь точно расстреляет.       — Завали. Ебало.       — Т-так точно...       — Славно.       Несколько мгновений в зале заседаний стояла хрустальная тишина, нарушаемая лишь яростным дыханием Третьей.       — Спокойно, ваше превосходительство, спокойно... — Третья говорила с собой. Казалось, заместительницы и вовсе исчезли. Странное дело — ощущать, будто тебя нет. — Они того не стоят, будь выше этого, в конце-то концов...       Верховная главнокомандующая обняла себя за широкие плечи и раскачивалась влево-вправо. Видеть её... такой было куда ужаснее, чем в прежней ярости. Похоже, от её здравого рассудка не осталось и следа.       — Заседание окончено. — Наконец бросила Третья сквозь зубы как ни в чём не бывало. Встала из-за стола, пошла к двери. Обернулась. — Помилованы. Валите.

***

      — Мы отдалились, Ана. Почему ты не хочешь спать в нашей постели? — Буран положил руку ей на плечо.       — Оставь меня, мужчина. — Отмахнулась от мужа Анафема. — У меня нет времени. Я должна работать.       — Но ведь тебе тоже нужно спать.       — Не нужно. Пусти меня, я в кабинет.       — Как скажешь, любимая.       Буран убрал руку, и Анафема выверенной армейской походкой направилась в кабинет. Остановилась.       — Вот что. Когда я скажу — хватай детей и беги в Распад.       — А ты?       — Я разберусь.       Анафема хлопнула дверью кабинета. Стоящее в углу мягкое кресло так и манило опуститься на него, подложив под ноющую спину подушку. Сдавшись мольбам измученного тела, Анафема сделала именно это, о чём немедленно пожалела. Поняла, что встать теперь не сможет. Веки вдруг обрели многотонную тяжесть, и Анафема почувствовала, что куда-то проваливается.

***

      Анафема боролась. Боролась с месивом агонизирующей вывороченной плоти, заходящейся в крике сотнями человеческих ртов, истекающих пеной. Она стреляла из винтовки, бросала гранаты, но всё было бессмысленно. Оно смотрело на неё миллиардами налитых кровью глаз и смеялось. Оно хватало её изломанными руками и разрывало на части.       Анафема знала, что это Третья. Сущность самой войны.       Анафема не могла победить. Третьей было слишком много. Третья была везде. В умах, в сердцах. Третья была большим, чем просто бессмертное существо. Третья была идеей. Массовой ненавистью. Коллективным жертвоприношением.       Что Анафема могла противопоставить самому желанию убивать, вшитому в человеческую суть?