Сон о месте, куда вряд ли захотелось бы вернуться

      Гость (даже в мыслях он называл себя так, чтобы ненароком не выдать людям своего настоящего имени) подошёл к зеркалу во весь рост, заключённому в резную раму. В последнее время его облик всё чаще давал сбои. Каждая вылезшая из человеческой личины конечность отдавалась мучительной болью. Приходилось браться за щипцы и выдёргивать их, ведь у него не было времени ждать, пока они врастут обратно. Оставшиеся на месте конечностей синие язвы Гость заклеивал лейкопластырем. Он уже весь был в этих наклейках — крупных на теле и сравнительно мелких на лице. Не хватало ещё, чтобы коллеги по работе что-то заподозрили. Гость представил, как одна особо наглая научная сотрудница срывает квадрат пластыря с его щеки и поднимает крик, обнаружив жуткого вида дыру, сочащуюся ярко-синей жижей... поморщился. Придётся убить её раньше, чем она успеет созвать остальных.       Причина сбоев в облике была Гостю ясна: он стал слаб и непригоден для службы. Поразительно, сколько в человеческом — проектном — языке слов, характеризующих его нынешнее состояние... и насколько они непозволительно мягки. Даже назвав себя ничтожным мусором, Гость не смог бы передать, насколько низко он пал. Приемлемый уровень жестокости к себе возможен только при использовании его, Гостя, родного языка. Тем не менее мыслить на родном языке он остерегался: в его нестабильном состоянии даже одно слово могло запустить обратную трансформацию. Чтобы оставаться человеком, нужно было мыслить как человек.       Это давалось Гостю непросто. В человеческом мировосприятии существовала некая недоступная пониманию Гостя категория, представляющая собой противоположность всего сущего. То, что для Гостя было единственной мерой вещей, люди именовали "плохим". А было ещё что-то "хорошее".       В памяти всплыло ненавистное (конечно, ненавистное, а как иначе?) лицо Седьмого. "Я не могу объяснить тебе, как ощущается хорошее. Но... я могу тебе показать." И он взял руку Гостя, чтобы прижать к груди. "Тебе... тепло?" Проклятый Седьмой.       Гостю пришлось настолько пропитаться людской культурой, что он начал видеть сны на проектном языке. Ему, как и прежде, снилась станция Последнего Альянса, но различие языков вносило другие смыслы. Естественное, привычное, правильное вдруг стало "плохим". Насилие от старших по званию оказалось "неприемлемым". Принятая Всеобщим соглашением система наказаний — "отвратительной". Гость снова и снова видел во сне, как огромная машина разрывает его на сегменты за то, что он не справился с заданием, и эта сцена, бывшая когда-то в порядке вещей, ныне казалась ему "чудовищной". Что-то изменилось. В разуме Гостя поселилась гадкая тоска по другому способу воспринимать мир. По возможности видеть что-то, кроме страданий, насилия и смерти. По возможности испытать "радость".       И, что самое мерзкое... теперь, когда политику Последнего Альянса приходилось определять как "плохую", Гостю совсем не хотелось возвращаться на станцию. Но он вернётся. Вернётся, потому что не знает ничего другого. Не хочет знать. Не должен. Не будет.       В конце концов люди — просто низшая раса. Их "хорошее" — ошибка, отклонение. А Седьмой — орудие врага, которое нужно уничтожить. Нет ничего, что заставило бы Гостя предать Альянс.