Глава 8. Просто попроси.

— Мои люди уже патрулируют окрестности. Он мне нужен живым. Я собственными руками раздавлю его голову, а перед этим заставлю съесть все свои конечности. Я хочу, чтобы всё, что он знал, и те, кто ему помогал, лежали передо мной на языке правды, захлебывались своей же кровью. Я заставлю их говорить так, чтобы они сами умоляли о забвении. И когда правда будет у меня, я распрощаюсь с ними так, чтобы их имена больше ни у кого не вызывали и слоя пыли памяти. — процедил господин Басу. Архат глотнул. — Хорошо, господин Басу, — проговорил он, и в голосе слышалась новая твёрдость. — Прикажу усилить посты. Я уже усилил караулы, выставил стражу у всех выходов и входов. Также сообщу стражам о возможных тёмных проходах и людях на службе. — Как ты вообще допустил такое? Тебе жить надоело, Архат!? — ответа не последовало. — Госпожа в комнате? — Да, не выходила. И никого не впускает. Доран кивнул. — И ещё, — добавил Доран, немного ближе, — если хоть одна из твоих собак лаять будет не там, где надо, если хоть одна звезда на небе укажет не в ту сторону — я не пожалею ни тебя, ни тех, кто не выполнил приказ. Понял? — Понял, — шепнул Архат, устремив взгляд в пол. — Я всё устрою. — Хорошо. Поди прочь. Займись делом. — прохрипел он, сдерживая резкость. — Я… я отправлю людей, господин. — Делай. — Доран отвернулся и, не дожидаясь ответа, шагнул в сторону раскрытой двери. Дивия услышала шум в коридоре; дверь её комнаты открылась, и он вошёл. Она сидела на кровати, растрёпанная, тушь под глазами размазана, волосы выбились из укладки. Плечи дрожали, грудь вздымалась от каждого судорожного вдоха. Она оперлась лбом о руки, будто удерживала в себе слишком много. В комнате пахло битым стеклом и жасмином, на полу — крошки разбитой вазы. Как только он вошёл, она подскочила, тогда он увидел застывшие слезы в ее глазах, его сердце сжалось, больно сделав удар. Он шагнул навстречу ей, а она кинулась к нему. Он сразу же обхватил ее руками, боясь, что она упадет. Объятие было неожиданно сильным: такое, что вся её тряска, весь страх, как листовка, сложился в узел и стал таять. Она затрепетала, затем дала волю рыданиям — сначала тихим, затем громче — и его руки, огромные и тёплые, не отпускали её. Доран прижал её к себе, стараясь огородить ее от всего этого мира, и шептал одно и то же: — Тише, тише. Всё в порядке. Я здесь. Я здесь. Всё будет хорошо. Её слёзы бурно катились по щекам, смешиваясь с тушью, а он спокойно гладил её по голове, по спине, по волосам. Его дыхание было ровным, но в нём слышался стук того, что он до сих пор отказывался назвать вслух. «Как я мог жить, не зная, что одно её прикосновение — это приказ терпеть всё ради неё?» — думал он, пока его пальцы расправляли прядь волос у её виска. — «Я думал, она — вызов. Теперь она — всё, ради чего стоит жить.» Когда она закашляла, ещё дрожа, он отстранился на мгновение, взял ее лицо в руки и посмотрел ей в глаза — и в этом взгляде было не просто гнев. Было обещание. Резкое, немилосердное: — Госпожа, я найду каждого, кто причастен, — сказал он тяжело. — И если найдётся хоть один, из-за кого хоть волосок на вашей голове упадёт — я не оставлю ему ни малой частицы покоя. Понимаете меня? Я отрежу им конечности, выпотрошу все внутренности, вытащу их имена из теней. Никто больше не посмеет смотреть вам в глаза со злом. Поняли? Она кивнула, сквозь слёзы. Его слова были как клятва: страшные, но защищающие. — Сейчас нужно убрать здесь, — произнёс он тихо, чуть мягче. — Идем. Она высвободилась из его рук с трудом; он обхватил её локоть и поддержал, как опора, которая ей нужна была сейчас. Они вышли в коридор. В стороне стояли служанки — бледные, встревоженные, уже шептавшие, кто что видел. Когда они увидели хозяйку в сопровождении палача, лица у них побледнели ещё больше. — Госпожа… простите, — прошептала одна. — Мы слышали шум, думали... — Госпожа не желает говорить. Приготовьте другую спальню. Айшвария, принеси сюда тёплый чай и одеяла. Очистите комнату от осколков. И ничего не делать и не говорить без моего приказа. — грозно сказал Доран, держа в руках хрупкую госпожу, которая походила на живого мертвеца. — Да, господин. — ответили все хором, почти одновременно. Он повел Шарму к гостевой спальне, где уже подготовили постель для нее. По дороге он тихо говорил, пытаясь отвлечь её от кошмара: о пустяках, о недавнем их танце, о луне, о Сарасвати, о том, что на Деви сегодня было особенно красиво. Он говорил не потому, что не знал гневных слов, а потому что понимал: сейчас ей нужно было тепло, а не планы возмездия. В новой комнате он усадил её на кровать; мягкие простыни казались ей чуждыми, но в них было спокойствие. Она уставилась в пустоту, глаза большие, блестящие, и мир вокруг будто сбивался в пунктир. Доран сел перед ней на пол — руку положил ей на колени. — Я с тобой, — сказал он тихо. — Не буду спрашивать, тебе сейчас нужен покой. Я тут. Она смотрела на него и впервые не старалась отвечать колкостью. Вместо этого губы её дрогнули, и вырвался слезливый смешок. Он улыбнулся этому смешку с такой нежностью, какой он прежде скрывал. Затем наклонился и прошептал: — Я не позволю им причинить тебе боль. Ни одному. Она крепко вцепилась в его пальцы — как в спасательный канат. И хоть в душе оставался страх, вокруг них впервые появилась тихая, хрупкая безопасность. За окном разразился дождь. Сначала тихо, потом сильнее — тяжёлые капли барабанили по стеклу, стекая струями по оконным рамам. Ветер гудел, трепал занавески, и в комнате стало чуть темнее. Айшвария вошла бесшумно, поставила на стол поднос — фарфоровый чайник, две чашки, блюдце с сахаром. Она низко поклонилась, бросив короткий тревожный взгляд на госпожу и на Басу, и поспешно вышла, оставив их вдвоём. Глаза Дивии устремлены в одну точку, губы побледнели. Доран подошёл ближе, налил чай и присел рядом, не сводя с неё взгляда. — Выпейте, — сказал он тихо. — Горячий чай вернёт силы. Она не шелохнулась. Тогда он осторожно взял её за руку, тёплую, но холодную внутри, и вложил в неё чашку. Его пальцы задержались чуть дольше, чем требовала забота. — Дивия… — его голос стал мягче. — Дышите глубже. Всё позади. Она сделала глоток, а он продолжал говорить, низко, с той тихой уверенностью, которой можно обогреть ночь: — Я здесь. Пока я жив, вас никто не тронет. Никогда. Она посмотрела на него — взгляд ещё тревожный, но уже с благодарностью, с тенью чего-то большего, чем просто доверие. Он коснулся её ладони большим пальцем, поглаживая, будто проверяя, не дрожит ли она ещё. — Странно, — произнесла она едва слышно. — Я никогда не позволяла себе слабость. А рядом с тобой всё рушится. — Это не слабость, — ответил он. — Это жизнь, когда перестаёшь быть из камня. Она отвела глаза, а он — поднялся. — Вам лучше. Мне нужно идти. Его надо найти, пока след ещё тёплый. Он уже дошёл до двери, когда услышал её шаги позади. Она схватила его за руку. Он обернулся — и мир на миг будто замер. За окном гром ударил так, что стекла задрожали. Она стояла очень близко. Так близко, что её дыхание коснулось его щеки, а в её взгляде было всё: страх, упрямство, благодарность — и что-то, что он не мог понять. Он шагнул ближе, сокращая то самое расстояние, что держало их на разных берегах. Её пальцы крепче сжали его руку, как будто сама себя удерживала от признания. Молния полоснула небо — свет коснулся их лиц, высветил на миг напряжение, и тень снова сомкнулась. Она не отстранялась. Вместо этого их губы встретились — не мягко, а жадно, словно каждый поцелуй был вызовом, попыткой доказать, кто сдастся первым. Он осторожно коснулся её щеки, стирая след от слезы. — Всё хорошо, — прошептал он ей в губы. — Я рядом. Она вдохнула, чуть кивнула и едва слышно прошептала: — Останься. Доран замер. Он хотел возразить — обязан был уйти, но в её голосе было то, против чего не мог устоять даже самый сильный человек. Она его просит. Он кивнул. — Хорошо. Дивия вернулась к кровати и села. Её плечи расслабились, глаза стали тяжелее — усталость и шторм пережитого взяли своё. Доран сел рядом, не касаясь, просто рядом. Она посмотрела на него сквозь тихий дождь за окном, сквозь приглушённый свет лампы. Деви опустила голову на подушку. Он аккуратно взял одеяло, обвил её плечи тёплой тканью и затем — не колеблясь — опустил поцелуй на её лоб, лёгкий, но полный заботы. Она закрыла глаза, почувствовав тепло его губ. Казалось, на мгновение все грубые края её ночи смягчились. Она забыла все, что испытала за сегодняшний день. Страх, боль, обида. Все стало пустяком. Доран, не спеша, лёг рядом — не так, чтобы властвовать пространством, а так, чтобы быть рядом, вписаться в её ритм дыхания, в ее жизнь. Они лежали в полумраке, момент не требовал слов, но молчание стало слишком тяжёлым для обоих — оно требовало ответа и понимания, как рана требует лёгкого прикосновения. Дивия первой нарушила тишину, так тихо, как будто боялась, что слишком громкий звук может растоптать только что явившуюся правду. — Я не хотела, чтобы ты оставался из жалости. — сказала она, голос дрожал. — Я не хотела, чтобы за мной следили как за ребенком. Доран слушал, сжимая её пальцы. Сначала он хотел рассмеяться над слова его маленькой госпожи, но резко передумал. В его голосе не было оправданий, только откровение: — Я остался, потому что… — он замолчал, искал слово, которое не окажется ни клише, ни пустой расточительностью. — Потому что когда ты рядом, я понимаю, что все мои дела и бытие становится ничтожным. Весь мой мир сокращается до тебя одной. Её плечи задрожали. Она повернулась так, чтобы смотреть ему в лицо; в полумраке черты его были резкими и мягкими одновременно — смуглая кожа, тонкая складка у уголка рта, эта постоянная лёгкая тень на бровях, когда он думает. Ей почему-то показалось, что она видит его впервые: не как соперника в словесном поединке, а как человека, у которого в груди живёт не только решимость, но и возможно она? — Ты меня пугаешь, — сказала она открыто. — Потому что я привыкла играть роль сильной. И вдруг — ты лежишь рядом, и я понимаю, что сама дрожу. Может, от страха, может, от чего-то другого. Он усмехнулся, но усмешка не была насмешкой — скорее мягкой констатацией факта. — Я тоже пугаюсь, — признался он. — Бояться — значит быть живым. Я боюсь делать шаги, которые нельзя отозвать. Я очень испугался за тебя. Но ещё я боюсь того, что если не скажу сейчас — завтра будет поздно. Я не хочу жалеть о словах, которые не произнёс. Её дыхание стало глубже; она слушала его не только ушами, но и всем телом. Тёплая рука Доранa гладила её по предплечью, его большой палец осторожно обводит линию вен, словно пытаясь запомнить её узор. — Ты ведь не скажешь это красиво, — проворчала она, будто в шутку, чтобы ни одна слабая нота не прорвалась в этой хрупкой симфонии, — скажи прямо, иначе я не поверю. Он посмотрел на неё так, что её шутка затонула в взгляде. — Я скажу прямо, — произнёс он, голос стал низким, честным. — Я боюсь потерять тебя. Но ещё — это все не просто увлечение или холодный интерес. Это — постоянное тянущее чувство, которое делает меня глупее, чем я хотел бы признаться. Я попросту влюблён, Дивия. И я не хочу прятать это больше. Его слова упали в комнату, как камень в тихую воду; круги от него расходились долго и медленно. Дивия ощутила, как внутри что-то сдвинулось, как старые стены её осторожности дали трещину. Воспоминания о поединках слов, о холодных стенах и масках, о правилах и выгодах — всё это вдруг показалось ей мелким, как игрушечный храм. Она резко дернула голову, чтобы он не смог заметить улыбки, что опустилась на ее лицо. Она ликовала. Она не безразлична этому Асуру. Дивия зажмурила глаза, в надежде надеть вновь маску, но поняла, что это бессмысленно. Сколько бы она не бежала, она всегда будет возвращаться к одному. К нему. Она не ответила сразу. Её сердце колотилось, но на этот раз — не от страха, а от неотвратимой силы признания. — Я думала, — начала она, голос сначала слаб, затем крепче, — что смогу держать всё под контролем: планы, чувства, свою голову. Но в ночи, когда разбито окно, а ветер заполняет комнату и всё кажется зыбким, я поняла одно: мне не хочется стоять в одиночестве. Я хочу, чтобы рядом был тот, кто знает правду обо мне и не бежит от неё. Её ладони сжали его руку, а в её взгляде не было давления, только ясность. — Но, по правде, — голос её стал тихим и честным, — если это и есть безумие, то я в него впуталась. Доран долго смотрел на неё, а затем, будто чтобы убрать последнюю тень сомнения, прижал её к себе. Его щёка уткнулась в её волосы, и он позволил себе сказать то, что раньше прятал за маской: — Мы оказались в ловушке друг друга, — произнёс он шёпотом. — И, возможно, ты права, это безумие. Но это моё безумие, и я бы не променял его ни на какое спокойствие. Она рассмеялась — сначала тихо, затем с лёгкой дрожью — потому что в смехе был и страх, и облегчение, и радость. Затем подалась навстречу, прислонив лоб к его груди, слушая стук сердца. — Если это ловушка, — прошептала она в ответ, — то держи меня крепко. И не отпускай. Я тоже не собираюсь облегчать твою долю. Он звонко рассмеялся. А Дивия продолжила: — Но, если это игра, то кто выигрывает? — Никто. Мы оба уже слишком вовлечены, чтобы считать очки. Они лежали, плотно прижавшись друг к другу, и разговоры постепенно угасли — не потому, что были исчерпаны, а потому, что слов стало достаточно, чтобы их сердца поняли, что между ними. Вокруг бушевал дождь, за окнами мир казался чужим, а в комнате — в тепле и полумраке — двое людей впервые позволили себе быть такими, какие они есть: уязвимыми, смелыми и честными. Ещё несколько минут они лежали в молчании, слушая дождь и чувствуя друг друга — дыхание, тепло кожи, слабый ритм сердц. Постепенно веки становились всё тяжелее. В последний момент, перед тем как мир сместился под тяжесть сна, Доран прошептал: — Спи, Дивия. Я не уйду. Её последний ответ — едва различимый шёпот: — Если только ты будешь рядом… Спи тоже. — Хорошо, госпожа. — бархатисто рассмеялся он. И они уснули, обнявшись, как люди, которые нашли причал после долгого похода: не идеальный, но свой.

***

Серое утро медленно просачивалось сквозь тяжёлые занавеси, пробегая по комнате мягкими полосами света. Воздух был тёплый и тихий, только лёгкий дождь за окном всё ещё постукивал по карнизу — словно мир не хотел будить их слишком резко. Дивия открыла глаза и на мгновение не поняла, где находится. Простыня была мягче обычного, запах — не её. В следующую секунду она почувствовала — чья-то рука лежала у неё на талии, тёплая, уверенная. Сердце пропустило удар. Она медленно повернула голову… и едва не ахнула. Доран. Спал. Совершенно спокойно. Его дыхание было ровным, волосы — чуть растрепаны, несколько мягких кудрей упали ему на лоб, а губы тронула лёгкая полуулыбка. От этой картины в груди Дивии стало странно тепло. Она поймала себя на том, что смотрит слишком долго. — Вот же несносный, — пробормотала она, но улыбка сама расплылась на лице. — Даже во сне выглядит так, будто всё под контролем. На мгновение она позволила себе просто лежать — слушать его дыхание, чувствовать это спокойствие рядом. Но потом… мысли нахлынули. Приём. Нападение. Дождь. И… «О, Боги!» — в голове пронеслось, и она резко села. Вчерашнее признание. Его слова. Её ответ. Она зажала лицо ладонями. — Что я наделала… — прошептала она в ужасе. — Я же… я действительно сказала это вслух! Щёки полыхнули, как рассвет. Она бросила взгляд на Дорана — спит. — И почему ты не мог перебить меня, а? — прошипела она шёпотом. — Хотя… нет, всё равно ведь признался! В груди промелькнуло что-то похожее на восторг, и она прикусила губу, пытаясь не улыбнуться. Собравшись, Дивия осторожно приподнялась. — Так, спокойно. Сейчас просто тихо уйдём. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Она медленно, как кошка, сдвинула его руку со своей талии. Доран что-то пробормотал во сне — низко, хрипло — и она замерла, как статуя. Секунда. Другая. Он выдохнул… и продолжил спать. — Слава Богине, — прошептала она, тихонько спуская ноги на пол. Но стоило ей сделать шаг, как нога задела бронзовую подставку у кровати. Звяк! — О нет… только не это… — Дивия зажмурилась, ожидая, что Доран подскочит. Но нет. Он даже не шелохнулся. — Говорили палач, а спит, как младенец, — буркнула она. — А меня чуть удар не хватил. Она, наконец, добралась до двери и, выдохнув, тихонько закрыла её за собой. И тут — как гром среди ясного неба: — Госпожа! — Ааа! — Дивия подпрыгнула, прижав руку к груди. — Айшвария! Богиня тебя побери, ты зачем так подкрадываешься?! Служанка округлила глаза: — Простите, госпожа, я просто… я волновалась! Как вы себя чувствуете после… после всего этого ужаса? — Тише! — зашипела Дивия, поспешно приоткрыв дверь, заглянув внутрь — Доран всё ещё спал. — Слава махакали. — Она закрыла обратно и прошипела: — Айшвария, если он проснётся из-за твоего вопля, я тебя отправлю драить дворец в Бомбее до конца года! Айшвария захлопнула рот… но глаза её постепенно округлились ещё больше. — Госпожа… — выдохнула она, осматривая дверь. — Но… вы ведь… вы же были… вместе? — Что? — Дивия нахмурилась. — Ну… в одной спальне? На одной кровати? О, Богиня благословенная, до свадьбы?! — Айшвария схватилась за щеки. — Что подумают люди, если узнают! — Никто ничего не узнает! — отрезала Дивия, сверкнув глазами. — И если хоть слово выйдет за эти стены, я сама тебе язык завяжу бантом. Айшвария всхлипнула: — Да я… да я просто… волнуюсь за вашу репутацию, госпожа… — За неё я сама в ответе. — Дивия выдохнула, поправила волосы, стараясь выглядеть собранной. — Всё под контролем. Они направились в сторону покоев Дивии, и Айшвария, конечно же, не удержалась: — Госпожа… а этот человек в маске… вы видели его лицо? — Нет. Было темно. — А он что-то вам говорил? – не унималась служанка. — Нет. — Аа… А он… — Айшвария, почему ты спрашиваешь? — насторожилась Дивия. Служанка замялась, ее лицо дрогнуло. — Просто… просто хочу убедиться, что вы в безопасности. Дивия прищурилась, но, вздохнув, кивнула: — Ценю твоё рвение, Айшвария. Но хватит допросов. Войдя в свою комнату, она сняла сари, переоделась в новое — светло-синее, лёгкое, будто само утро. Пока застёгивала украшение, всё ещё слышала, как сердце не хочет успокаиваться. — Подай завтрак в кабинет, — сказала она ровно, глядя на своё отражение. — И когда господин Басу проснётся — обслужи его как полагается и сразу доложи мне. Айшвария кивнула, слегка поклонилась. — Да, госпожа. Когда она ушла, Дивия посмотрела на себя в зеркало — чуть растрёпанные волосы, глаза ещё блестят после сна. — Безумие, — прошептала она, но уголки губ всё равно дрогнули. — Настоящее безумие. Она выпрямилась, взяла перо и направилась в кабинет, в надежде, что работа сможет хоть на время заглушить то, что бушевало в сердце.

***

Кабинет наполнял запах свежих бумаг, древесной смолы и чая. Сквозь жалюзи пробивалось солнце, заливая пол узорчатыми полосами. Дивия сидела за массивным столом, перо едва касалось бумаги, но мысли были далеко — там, где ночная гроза ещё не рассеялась. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл Камал — высокий, сдержанный, с лицом, на котором тревога ещё не успела раствориться в утреннем покое. — Ты уже за работой, — сказал он, покачав головой. — Даже ночь после нападения не остановила тебя. — Если остановлюсь, всё посыплется, — сухо ответила Дивия, не поднимая взгляда. — Я не могу себе позволить такую роскошь, как слабость. — Ну с таким мужчиной, как Доран… — Камал! Камал усмехнулся и сел напротив, скрестив руки. — Все уже знают. Доран поднял всю округу на ноги. Даже губернатору донесли о нападении, и тот обещал содействие. Дивия отложила перо, устало вздохнула. — Он слишком бурно реагирует. Я не в опасности. — Не в опасности? — Камал поднял бровь. — Да весь дом знает, как он ворвался ночью, будто на поле боя. Если бы ты видела, как он распоряжался охраной — я бы подумал, что он возглавил армию. Дивия чуть отвела взгляд, вспоминая его руки, голос, обещания, произнесённые ночью. — … Я слышала. Камал мягко спросил: — Ты можешь вспомнить хоть что-то о нападавшем? Дивия нахмурилась, заставляя себя сосредоточиться: — Рост — невысокий. Двигался быстро, как будто был подготовлен. Возможно, левша… запах пряного масла — может, оружейное смазочное. Она говорила ровно, но пальцы на столе дрожали. — Второе покушение, — мрачно произнёс Камал. — Это уже не совпадение. — Кто мог таким помыслять? Камал, прости, но у меня не выходит из головы Радж и Амрита. Ты говорил с сестрой? — Да, Деви, говорил. Но она ведет себя как обычно, и даже пуще прежнего переживает за тебя. А что насчет лорда? Ты видела его лицо, когда Видия объявила о вашем союзе с Басу. — Камал, у него нет мотива и нужды вредить именно мне. С ним у меня торговля, я не выступаю против его власти, и если Доран прав, то де Клер симпатизирует мне, а это значит, что он не захотел бы убить меня. — Деви, но это все условность. Мы не знаем какую игру он может вести. — Тоже самое могу сказать про Амриту. Разговор зашел в тупик. Дивия понимала, как тяжело Камалу дается осознание того, что его сестра является главным подозреваемым. Поэтому Деви, не желая давить на него или причинять боль, перевела тему. — Я не знаю у кого мои бумаги, это может ударить по шахтам… — Не волнуйся, мы узнаем. Видия занимается этим. После короткой паузы Камал подался вперёд: — Сегодня тебе не стоит ехать к Раджу и Амрите. Это слишком опасно. — Камал, — резко ответила она, поднимая голову. — Я устала бояться. Если они замешаны — значит, время действовать. Пока они не сделали следующий шаг. — Ты упряма, — вздохнул он. — Нет, я просто больше не хочу быть пешкой, — отрезала она. — Мы должны перехватить инициативу. Они замолчали. В кабинет залетел лёгкий ветер, перевернув несколько листов. Дивия поймала один из них — финансовый отчёт. — Рабочие жалуются на задержки выплат, — пробормотала она. — Люди теряют веру, все до сих пор потрясены отравлением. — Да, многие уволились, — напомнил Камал. — Но если мы поднимем жалованья… — Мы должны. — В её голосе была уверенность, сталь. — Пусть знают, что их труд ценят. Люди, а не только прибыль — вот, что отличает нас от тех, кто грабит эту землю. Камал кивнул с уважением. — Ты становишься опасно похожа на лидера. — Это не порок, — усмехнулась она. Несколько минут они обсуждали украденные бумаги — договоры, подписи, исчезнувшие документы. И тут дверь приоткрылась. — Доброе утро, госпожа, Камал, — прозвучал знакомый низкий голос. Доран стоял в дверях, расслабленный, но с той лёгкой насмешкой в глазах, которая могла выбить Дивию из равновесия одним движением. «Боги, а что мне сейчас то делать???» — заметалось в голове у Дивии. — «Могу в одиночку управлять шахтами, вести беседы с самыми влиятельными аристократами, отбиться от мужика, который хочет меня убить, но с этим Асуром не знаю как себя вести» Следом вбежала Айшвария, запыхавшаяся и виноватая, будто только что догнала грозу. Дивия повернулась к ней — взгляд полный немого ужаса: «Зачем ты его пустила?» Айшвария глазами ответила: «Он сам вошёл!» Эту молчаливую сцену заметили оба мужчины. Камал усмехнулся, Доран поднял бровь. — Айшвария, — лениво протянул Доран, — разве у тебя нет более полезных дел, чем подслушивать? — Простите, господин! — пискнула она и мгновенно исчезла за дверью. Камал, хмыкнув, поднялся. — Рад видеть тебя в добром здравии, Доран. После ночных новостей я думал, ты не оставишь камня на камне. Они обменялись крепким рукопожатием, почти братским. — У меня просто была веская причина для беспокойства, — спокойно сказал Доран, бросив короткий взгляд на Дивию. Она моментально уткнулась в бумаги, будто там была формула спасения. «Меня тут нет.» Камал уловил напряжение, но сделал вид, что ничего не замечает. — Я введу тебя в курс дела. — Он коротко пересказал ситуацию с нападением и украденными документами. — А поисками займусь сам. Ты, Дивия, отдыхай хотя бы сегодня. — Я в порядке, Камал, — возразила она, но он поднял руку. — Без споров. Я сам всё возьму под контроль. — Он коротко кивнул обоим. — Позже сообщу результаты. Он вышел, оставив после себя тихий хлопок двери. И тишина накрыла кабинет. Дивия сидела за столом, словно приросла к месту. Глаза — как пять рупий, дыхание неровное. Она судорожно начала перекладывать бумаги, делая вид, что занята. Доран подошёл ближе, неспешно, с тем опасным спокойствием, которое всегда означало: он сейчас скажет что-то, от чего у неё зажжётся кровь. Он положил руку на документы, которые госпожа Шарма рвано перелистывала, не давая больше ей это делать. Она медленно подняла голову на него. А он смотрел вперед, куда-то в стену. — Как грустно было проснуться одному, — начал он мягко, почти насмешливо. — Без моей драгоценной госпожи рядом. Куда же вы так спешно сбежали на рассвете? Дивия подняла глаза, стараясь не показать, что колени дрожат. — Дела не ждут, — ответила она коротко. — И, если помнишь, это не должно было случиться. Спасибо за то, что остался вчера, но теперь я в безопасности. Он склонил голову, улыбнулся краем губ: — Странно. Потому что вчера ты очень нуждалась во мне. Даже умоляла остаться. Дивия вспыхнула — щёки порозовели, глаза загорелись. — Я не умоляла! Я просто… была потрясена, и… — она махнула рукой. — Ты прекрасно понял. — Понял, — спокойно ответил он. — Понял, что, как бы ты ни пыталась отрицать, между нами уже нет стены. — Ошибаешься. — Она подняла подбородок. — Всё можно вернуть, если не придавать этому значения. — Нет, — покачал он головой, делая наклон к ней. — Мы перешли черту. И ты это знаешь. Назад дороги нет, госпожа Шарма. Она посмотрела на него дерзко, но в глазах дрогнула искра — не страха, а вызова. Он коснулся ее щеки. — Не трогайте меня. — Тогда перестань смотреть так, будто просишь именно этого. — Вы ведёте себя слишком смело для жениха по расчёту. — Возможно, я рассчитываю не только на бумаге. — И что ты предлагаешь? Он усмехнулся. — …Предлагаю перестать играть, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — и быть вместе по-настоящему. Без оговорок. Без масок. Не ради выгоды, не ради союзов, а потому что я хочу тебя. Слова легли между ними, как раскалённый металл. Дивия откинулась на спинку стула, скрестив руки. На лице — холодное спокойствие, но в глазах мелькнуло что-то опасно живое. — Ты серьёзно? — спросила она с лёгким смешком, будто не верила собственным ушам. — После всего… просто так? — Не просто так, — Доран подошёл ближе, облокотился на край стола. — Я не мальчишка, чтобы бросаться словами. Я видел, как ты сражаешься. Как держишься, когда вокруг рушится всё. И я не хочу больше наблюдать это со стороны. Она посмотрела прямо в него — слишком пристально, словно пыталась заглянуть внутрь. — Ты понимаешь, что говоришь? Это не прогулка в саду. Это политика, интриги, кровь. Наш союз — уже мишень. — Я понимаю, — сказал он твёрдо. — Но если я всё равно стою на линии огня, то хочу хотя бы знать, за кого умираю. Её дыхание сбилось. На мгновение она отвела взгляд — будто боялась, что если встретит его глаза ещё раз, потеряет контроль. — Ты ведь не умеешь быть наполовину, да? — тихо сказала она, больше себе, чем ему. — Не умею, — ответил он, шагнув ближе. — Или всё, или ничего. Молчание. Гулкое, плотное. Только дыхание — её и его, переплетённое в одном ритме. Дивия медленно подняла руку, будто проверяя, насколько он реален, и дотронулась до лацкана его сюртука. — А если я скажу, что не верю тебе? Что это просто игра? — Тогда я буду доказывать. Каждый день. Пока не поверишь. Она усмехнулась — с горечью, но и с теплом. — Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. — Знаю, — он чуть склонил голову. — В женщину, которая делает из хаоса порядок и из страха силу. И которая вчера ночью заснула у меня на плече, будто я был последним безопасным местом в этом мире. Дивия опустила глаза. Сердце билось слишком громко, чтобы скрыть. — Ты… всё помнишь? — Каждое слово, — тихо ответил он. — И ни одного не хотел бы забыть. Она глубоко вдохнула, будто решаясь на шаг в бездну. — Хорошо. Докажи. Не словами — делом. Покажи, что ты не просто человек, которому нужна власть рядом с моим именем. Он кивнул, не отводя взгляда. — Считай, что вызов принят. Она ответила лёгкой, почти невольной улыбкой. — Осторожнее, Доран Басу. Я умею ставить задачи, которые не каждый переживает. — Тем интереснее, — прошептал он, — я всегда любил трудные битвы. Особенно такие… красивые. Она покачала головой, но уголки губ дрогнули. — Если ты проиграешь, я не стану тебя жалеть. — А если выиграю? Дивия выдержала паузу. — Тогда, возможно, я перестану сопротивляться. — Значит, шанс есть, — усмехнулся он. — Один на тысячу, — уточнила она, и, наконец, позволила себе улыбнуться открыто. И на секунду, когда взгляды их встретились, комната словно стала теснее. И тогда он мягко прикоснулся к ее губам. Она ожидала, что он углубит поцелуй, но Басу резко отстранился. Воздух стал — гуще. Они оба понимали: началась новая игра. Только теперь ставки — не власть и не политика. А они сами. Дивия закрыла книгу отчётов и резко повернулась к Дорану, который уже стоял у окна, глядя в дождливый сад. — Доран, — её голос звенел холодным металлом, — нам нужно поговорить о нападении. Он медленно обернулся. Взгляд спокойный, но в глубине — сталь. — Мы уже поговорили. Мои люди ищут. — Твои люди, — подчеркнула она. — А я, выходит, просто зритель? — Нет, госпожа Шарма, ты — цель. А цель не участвует в охоте. — Цель? — Дивия в упор посмотрела на него. — Благодарю за комплимент, но я не из тех, кто ждёт, пока кто-то другой решит за неё, кому жить, а кому — нет. Доран ухмыльнулся, медленно вернулся к столу. — Иногда стоит позволить мужчине проявить себя. — Проявить себя? — она вскинула брови. — Ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки, пока ты там... проявляешься? Он опёрся ладонями о стол, наклонился к ней чуть ближе. — Хочу, чтобы ты не совала свой очаровательный носик туда, где пахнет смертью. — Ах, как изящно, — ядовито ответила она. — Ты называешь меня «очаровательной», а на деле хочешь заткнуть рот. — Нет, — мягко сказал он, — я просто хочу, чтобы ты осталась в безопасности. Как бы смело ты себя не вела, ты остаешься хрупкой драгоценной госпожой, которой не под силу нести это все на своих плечах. На мгновение в комнате повисло молчание. Потом она медленно обошла стол, подошла к нему вплотную и, глядя прямо в глаза, сказала тихо, но твердо: — Если я откажусь сидеть в стороне, что ты сделаешь? Запрёшь меня? Доран выпрямился. — Возможно, — сказал он с таким видом, будто всерьёз обдумывает это. — Попробуй, — прошептала она. И прежде чем он успел ответить, она решительно толкнула его за плечи — и Доран оказался в кресле. Он чуть удивился, но, как ни странно, не сопротивлялся. Наоборот, уселся удобнее, скрестив руки на груди и с усмешкой глядя на неё. — Так, — сказала она, нависая над ним, — теперь слушай. Я не ребёнок, которого нужно опекать. Это — мой дом, мои люди, и я хочу знать, кто стоял за этим покушением. Он чуть прищурился, уголок его губ дрогнул. — Ой, какая грозная госпожа Шарма. Если вы очень хорошо попросите, — сказал он лениво, — возможно, я позволю вам быть в курсе дела. Она моргнула. Несколько секунд молчала, не веря, что услышала. Потом её щёки окрасились тёплым румянцем. — Что значит очень хорошо попросите? — голос прозвучал опасно спокойно. Доран чуть наклонил голову. — А вы ведь сразу подумали не о политике, да? — Вы… — Дивия прищурилась. — Вы неисправимы. — Вы — очаровательны, когда злитесь, — парировал он. Она сделала шаг ближе, так, что между ними остался лишь вздох. Дивия так глубоко ушла в свои мысли, что Доран начал что-то подозревать, уловив её потемневшие глаза и блуждающую ухмылку. Доран полулежал в кресле, руки расслабленно покоились на подлокотниках, бёдра чуть раздвинуты. Он не говорил. Только смотрел. Глаза полуприкрыты, как у льва, который знает: добыча сама идёт в лапы. Но Дивия не считала себя добычей. Ей хотелось доказать, что в своей игре они на равных. Сердце колотилось так, что казалось, он слышит. Ладони вспотели, несмотря на всю смелость, которая резко появилась и тут же исчезла, но чертики в глазах остались. Она сглотнула ком в горле, подняла взгляд — и увидела его: Глаза тоже горят огнем, а его бровь чуть приподнята в ожидании ее действий. Она приподнялась и скользнула ниже, оказавшись у его ног. Ладонь потянулась к ширинке, но он, поняв намёк, уверенно перехватил её запястье.  — Госпожа Шарма, ты не перестаешь удивлять. — промурчал он. Ткань штанов натянулась, и Дивия выдохнула: «Господи, какой он… здоровый».  Пульс в висках, жар между бёдер. «Не отступать, я веду игру, а не ты.» Руки девушки слегка дрожали. Она нервно расстегнула пуговицы, но брюки не поддались. Доран тяжело задышал от возбуждения, с ленивым интересом наблюдая за ней. Пальцами она зацепилась за ткань, чтобы стянуть вниз, а он молча приподнял бёдра, помогая с расслабленной улыбкой, сдерживая смех. Сквозь тонкое бельё выпирали контуры его члена. На миг она засомневалась, осознавая, как далеко зашла. Но любопытство пересилило, и Дивия, схватив край белья, оттянула его, обнажив...  «Боги, и что с этим делать?!» Она никогда не видела мужчину так близко. Никогда не видела это так близко. Она забыла все планы, не зная, с чего начать. Вид его члена смутил её, она даже пожалела о затее, избегая взгляда Дорана, которого, как видно, забавляла вся ситуация, чтобы не выдать эмоций. Дивия опустила глаза в сторону, не решаясь задержаться. Но желание доказать ему, что она не невинная пешка в игре оказалось сильнее смущения и страха. Его член освободился — твёрдый, горячий, с вздутыми венами, пульсирующий от желания. Она протянула руку, её пальцы дрожали, когда она коснулась его, обхватила, почувствовав, как он дергается под её прикосновением. Кожа была такой гладкой, такой горячей… Не до конца понимая, как с ним обращаться, начала изучать: подушечками провела по коже снизу вверх, слегка надавила большим пальцем на головку — Доран издал тихий сдавленный вздох.  Этот вздох разжёг в ней яростный, животный восторг. Повинуясь порывам, она нежно обхватила его и начала медленно, томно скользить ладонью, с каждым мгновением всё глубже растворяясь в волнах наслаждения. Дивия играла с ритмом, с силой прикосновений, пробовала новые изгибы, то и дело ловя его взгляд, полный огня. Подняв ресницы, она увидела, как его широкая грудь вздымается тяжёлыми, прерывистыми толчками, а на висках и шее блестят мелкие капли пота, словно роса на раскалённой коже. Доран почувствовал её взгляд и приоткрыл тяжёлые веки, глядя на неё с ленивой, удовлетворённой улыбкой, в которой сквозило блаженство. Дивия ответила дерзким, пылающим взором, полным вызова. Он приоткрыл губы, будто хотел сказать что-то колкое, но горячая, набухшая плоть запульсировала в её ладони, отдаваясь жаром. Дивия сменила ритм — медленнее, глубже, — и на гладкой вершине выступила прозрачная, теплая капля, переливаясь в тусклом свете. Без раздумий она склонилась ниже и робко коснулась губами гладкой, трепещущей головки. Доран распахнул глаза, в них вспыхнул изумлённый огонь, и он выдохнул, будто воздух вырвался из груди. Крепко сжав у основания, она надавила языком, обвела нежные изгибы, оставляя на горячей, влажной плоти мерцающий, шелковистый блеск. Доран издал долгий, хрипловатый стон, откинувшись назад с улыбкой чистого блаженства. Кончиком языка она провела вниз, к самому основанию, где пальцы всё ещё сжимали, и медленно вернулась вверх, лаская каждый миллиметр. Плотно обхватив губами, она начала плавно двигать ртом и рукой в сладком согласии, язык скользил, дразнил, кружил, унося их обоих в бездонную волну наслаждения. Дивия то сбивалась, то задумывалась о правильности. Тогда Доран сквозь прерывистое дыхание мягко подсказывал:  — Да, Деви, вот так. Умница. Внизу живота полыхал пожар, расползаясь жаркими волнами. Она видела в воображении, как опускается на него, принимая целиком, или как Доран нависает сверху, врываясь мощными, точными толчками… Жажда довести его до края захватила её полностью. Она попробовала взять глубже — горло сжалось судорогой, и она отступила, кашлянув, но тут же вернулась, не желая сдаваться. Язык скользил по всей длине, направляла его за щёку, вглубь, быстро двигая головой, пока стоны Дорана не превратились в низкие, прерывистые рыки. Доран положил ладонь ей на затылок — не давил, просто держал. Пальцы перебирали пряди, будто гладил шёлк. Она ускорилась. Глаза подняла — он смотрел вниз, сквозь ресницы, с той же вальяжной улыбкой. Она заглотила глубже — горло сжалось, но она не отступила. — Платишь с процентами… боги, да. Великая Махакали… Деви отстранилась на секунду и прошептала: — Махакали. Ещё имена есть? Доран хрипло рассмеялся. — Есть… но сначала… не останавливайся. Дивия. Дивия вернулась с лёгким смешком. Дыхание Дорана сбивалось всё чаще, превращаясь в рваные, хриплые всхлипы; она чувствовала, как он напрягается под её губами, как каждая жилка на его плоти пульсирует в такт сердцебиению. Дивия подстроилась — чуть ускорила, чуть сильнее сжала, язык кружил неистово, — и вот он… Внутри него будто взорвалась молния: мышцы живота стянулись, бёдра дрогнули, а член в её рту резко увеличился, напрягся до предела и содрогнулся в мощных, судорожных толчках. Доран издал низкий, протяжный рык — звук, вырвавшийся из самой глубины груди, полный изумлённого, животного блаженства. Его глаза закатились, веки затрепетали, а пальцы судорожно вцепились в ее волосы. Волна за волной горячая, густая жидкость хлынула в её рот — солоноватая, вязкая, с непривычным, пряным привкусом, который растёкся по языку, заполнил нёбо, обволакивая всё внутри. Дивия отстранилась медленно, сглотнула, ощущая, как тепло стекает по горлу, оставляя лёгкое жжение. Член в её руке дрогнул ещё раз и обмяк, тяжёлый, удовлетворённый.  Доран откинулся в кресле, грудь тяжело ходила. Ладонь скользнула по её щеке — медленно, почти лениво. Глаза полуприкрыты, губы изогнуты в довольной ухмылке. Ни слова. Только взгляд. Он медленно потянул ее на себя, чтобы она поднялась. — Хорошая девочка, Деви. — Доран мягко коснулся ее волос. — Но я имел ввиду не это. Можно было просто попросить. Тут же в комнате послушался легкий, но звонкий удар, который пришелся по щеке господина Басу. Дивия Шарма в попыхах поднялась, быстро разглаживая сари, которое непозволительно задралось и тут же умчалась из кабинета в гневе. — Ну куда же ты, милая? — слышался насмешливый голос Дорана. — Мне так даже больше понравилось.