Глава 8

Зименская ворочалась на жесткой кровати, изнывая от страха; сердце отчаянно билось, и нервы были натянуты до предела. Она смотрела в темноту, стараясь унять панику. Кто-то постучал в дверь. — Вера Георгиевна? — Вера узнала голос одной из медсестер пункта скорой помощи. — Вера Георгиевна! — Да! — сказала Зименская. — К нам везут пациента с тяжелой травмой! Обширная кровопотеря, ранения живота и шеи. Я знаю, что сегодня ночью по травме дежурит Эльчин, но он задерживается. Вы бы могли помочь доктору Кабаеву! — Скажи ему, что сейчас буду. — Вера включила настольную лампу и посмотрела на часы. 2:45 ночи. Она спала всего три часа. Зеленое шелковое платье все еще висело на спинке стула. Оно выглядело чужим, как будто позаимствованным из жизни другой женщины. Хирургический костюм, который она перед сном надела как пижаму, был влажным от пота, но переодеваться было некогда. Она быстро собрала спутанные волосы в конский хвост и подошла к умывальнику, чтобы сбрызнуть лицо холодной водой. Женщина, которую она увидела в зеркале, напоминала жертву контузии. «Сосредоточься. Пора покончить со страхом. Надо работать». Она сунула босые ноги в кроксы, которые достала из своего шкафа в больничной раздевалке, и, сделав глубокий вдох, вышла из комнаты. — Будут через две минуты! — оповестила ее медсестра. — Из «скорой» сообщили, что пульс едва прощупывается. — Вера Георгиевна, оперировать будем в первой травме. — Кто в бригаде? — Доктор Кабаев и двое стажеров. Слава Богу, вы здесь. У доктора Эльчина что-то случилось с машиной, и он никак не доберется. Зименская влетела в операционную. С первого взгляда ей стало ясно, что бригада готовится к худшему. К капельницам уже были подвешены три емкости с лактатом Рингера. Курьер стоял возле двери, чтобы бегом доставить пробирки с кровью в лабораторию. Двое врачей-стажеров замерли по обе стороны операционного стола с внутривенными катетерами в руках, а Клим Аркадьевич, дежурный врач пункта скорой помощи, уже надорвал стерильную упаковку лапаротомического лотка. Вера надела хирургическую шапочку, просунула руки в рукава стерильного халата. Медсестра завязала халат сзади и подала ей первую перчатку. Каждая новая деталь одежды словно прибавляла ей авторитета, и она чувствовала себя все более сильной и уверенной в себе. Здесь, в операционной, она была спасительницей, а не жертвой. — Что за история? — спросила она Кабаева. — Нападение. Травма шеи и живота. — Огнестрел? — Нет. Колотые раны. Вера замерла, надевая вторую перчатку. Она почувствовала нарастающее волнение. «Шея и живот. Колотые раны». — «Скорая» въезжает! — крикнула из коридора медсестра. — Ночь — самое время для ненависти, — сказал Кабаев и вышел встретить пациента. Зименская, уже в стерильной одежде, осталась на месте. В палате вдруг стало очень тихо. Ни врачи-стажеры, топчущиеся у стола, ни медсестра, которой предстояло подавать Вере инструменты, не проронили ни слова. Все были сосредоточены на том, что происходило за дверью. В коридоре раздался громкий крик Клима: — Давай, быстро, быстро! Дверь распахнулась, и в операционную вкатили носилки. Вера мельком увидела пропитанные кровью простыни, спутанные тёмные волосы. Лицо женщины скрывал пластырь, который удерживал на месте трубку аппарата искусственного дыхания. На «раз-два-три!» санитары переложили пациентку на операционный стол. Кабаев откинул простыню, открыв тело жертвы. В этом хаосе никто не расслышал судорожного вздоха Зименской. Никто не заметил, как она отшатнулась от носилок. Она уставилась на шею жертвы с наложенной давящей повязкой, которая уже насквозь пропиталась кровью. Потом перевела взгляд на живот, с которого как раз снимали такую же повязку, и струйки крови уже текли на простыни. Даже когда все вокруг засуетились, подсоединяя капельницы и стимулятор сердечной деятельности, закачивая воздух в легкие, Вера стояла, словно парализованная ужасом. Кабаев снял с живота повязку. Петли кишок вывалились и плюхнулись прямо на стол. — Верхнее шестьдесят, едва прощупывается! Синусовая тахикардия… — Я не могу вставить капельницу! У нее вены ни к черту! — Ставь подключичку! — Дай мне еще один катетер. — Черт, ничего не видно, все в крови. — Вера Георгиевна! Вера Георгиевна! Все еще словно в тумане, Зименская повернулась к медсестре, которая только что звала ее, и увидела, что та хмурится, глядя на нее поверх хирургической маски. — Прокладки нужны? Вера сглотнула. Сделала глубокий вдох. — Да. Прокладки. И отсос… — Она вновь устремила взгляд на пациентку. Молодая женщина… И тут же вспомнилась другая операционная, в Санкт-Петербурге, когда она сама лежала на столе. «Я не позволю тебе умереть. Я не отдам тебя ему». Она схватила с лотка тампоны и гемостатический зажим. Теперь она была само внимание, в ней опять проснулся профессионал. Богатый опыт хирургической практики автоматически подсказывал, что делать. В первую очередь она занялась раной на шее и отодрала давящую повязку. Темная кровь хлынула на пол. — Сонная артерия! — сказал один из врачей-стажеров. Вера прижала губку к ране и сделала глубокий вдох. — Нет, если бы сонная артерия, женщина уже была бы мертва. — Она обернулась к медсестре. — Скальпель. Инструмент тут же оказался в ее руке. Зименская сделала паузу, готовясь к тонкой операции, потом приложила кончик скальпеля к шее, быстро прорезала кожу и повела инструмент выше, к челюсти, обнажая шейную вену. — Он не добрался до сонной артерии, — сказала она. — Но все-таки задел яремную вену. Ее травмированная стенка уперлась в мягкие ткани шеи. — Она отложила скальпель и взяла щипцы. — Стажер, приложите тампон. Нежно! — Вы собираетесь делать реанастомоз? — Нет, мы просто обрежем кончик. У нее будет вспомогательный дренаж. Мне необходимо обнажить часть вены, чтобы наложить шов. Сосудистый зажим. Инструмент тут же оказался у нее в руке. Вера поставила зажим и щелкнула им, перекрывая открытый сосуд. После этого она с облегчением вздохнула и бросила взгляд на Кабаева. — Так, один источник кровотечения перекрыли. Потом я его зашью. Она переключилась на брюшную полость. К тому времени Клим и второй врач-стажер очистили полость с помощью отсоса и прокладок, и теперь ничто не мешало работать. Зименская аккуратно отложила в сторону петли кишок и уставилась в открытую рану. То, что она увидела, повергло ее в ярость. Подняв голову, она встретилась взглядом с Кабаевым, который явно был шокирован увиденным. — Кто же это сотворил такое? — тихо произнес он. — С кем мы имеем дело, черт возьми? — С чудовищем, — сказала она. * * * — Жертва все еще в операционной. И пока жива. — Павлова резко захлопнула крышку рабочего сотового и посмотрела на Пастухова и доктора Шейнмана. — Теперь у нас есть свидетель. Наш убийца становится беспечным. — Дело не в беспечности, — сказал Пётр. — Просто он заторопился. Ему не хватило времени довести дело до конца. — Пастухов стоял возле двери спальни, изучая пятна крови на полу. Кровь, еще свежая, поблескивала в свете ламп. «Она не успела засохнуть. Потрошитель ушел отсюда совсем недавно». — Фотография была отправлена Зименской по электронной почте в семь-пятьдесят пять вечера, — сказала Ира. — Часы на фотографии показывали время два-двадцать ночи. — Она показала на будильник, стоявший на ночном столике. — Время на часах установлено правильное. А это значит, что он фотографировал прошлой ночью. Он держал жертву живой в этом доме более суток. «Растягивая удовольствие». — Он наглеет, — заметил доктор Шейнман, и в его голосе прозвучали настораживающие нотки восхищения. Тем самым он как будто признавал, что противник у них достойный. — Он не только держит жертву живой в течение всего дня; он даже оставляет ее здесь на время, чтобы отправить электронную почту. Наш мальчик играет с нами в психологические игры. — Или с Верой Зименской, — сказал Пастухов. Сумочка жертвы лежала на комоде. Пётр, в перчатках, принялся просматривать содержимое. — Бумажник с тремя тысячами рублей. Две кредитные карты. Именной пропускной бейдж отдела продаж ТЦ «Пушкинский». Водительские права на имя Нины Потоцкой, двадцать девять лет, рост 157 сантиметров, вес 55 килограммов. — Он перевернул водительские права. — Донор органов. — Думаю, один из них она только что отдала, — сказала Павлова. Пастухов расстегнул молнию на боковом кармане. — Здесь ежедневник. — Да? — заинтересовалась Ира. Он открыл блокнот на странице текущего месяца. Там было пусто. Он пролистал назад, пока не нашел запись, сделанную восемью неделями ранее: «Заплатить аренду». Он полистал дальше и увидел другие записи: «День рождения Стёпы», «Химчистка», «Концерт 8:00», «Совещание для персонала». Все это были будничные мелочи, из которых, собственно, и состоит жизнь. Но почему записи так внезапно оборвались восемь недель тому назад? Он подумал о женщине, которая писала эти слова, аккуратно выводя буквы синими чернилами. О женщине, которая, возможно, ждала, когда подойдет очередь чистой страницы декабря, мечтала о наступлении Нового Года и снеге, не думая, разумеется, о том, что может не дожить до этого. Он закрыл ежедневник, и на него нахлынула такая печаль, что на мгновение перехватило дыхание, и он не мог вымолвить ни слова. — В простынях ничего не осталось, — сказал Куликов, обыскивая постель. — Ни хирургических нитей, ни инструментов — ничего. — Для человека, который так спешил, — заметила Павлова, — он, пожалуй, чересчур хорошо прибрался. И смотрите, у него нашлось время сложить ночную сорочку. — Она показала на хлопковую сорочку, которая была аккуратно сложена на стуле. — Это никак не вяжется с тем, что он торопился. — Но он оставил свою жертву живой, — сказал Пастухов. — Это самая непростительная ошибка. — Что-то не вяжется, Петь. Он складывает ночную сорочку, убирает за собой. И вдруг проявляет такую беспечность, оставляя живого свидетеля? Он слишком умен, чтобы делать такие ошибки. — Даже самые умные могут напортачить, — сказал Шейнман. — Чикатило под конец совсем утратил осторожность. Пастухов посмотрел на Куликова. — Это ты звонил жертве по телефону? — Да. Когда мы обзванивали всех по списку, что нам дали в библиотеке. Я позвонил в этот дом примерно в два или два-пятнадцать. Включился автоответчик. Я не стал оставлять сообщение. Пётр оглядел комнату, но не увидел автоответчика. Он вышел в гостиную, и там на столике в углу стоял телефонный аппарат. В нем имелся определитель номера, и кнопка памяти была испачкана кровью. Кончиком карандаша он нажал на кнопку, и информация о последнем звонке высветилась на экране: «Прокуратура Москва, 2:14». — Может, это его и вспугнуло? — предположил Юрий Михайлович, который прошел в гостиную следом за ним. — Он был здесь, когда звонил Сергей. На кнопке определителя номера кровь. — Итак, зазвонил телефон. А наш неизвестный еще не закончил. Он не получил удовлетворения. Но телефонный звонок среди ночи определенно обеспокоил его. Он вышел сюда, в гостиную и увидел, откуда был звонок. Звонили из нашего управления, пытаясь связаться с жертвой. — Шейнман задумался. — Что бы сделали в этом случае вы? — Убрался бы отсюда как можно быстрее. Юрий Михайлович кивнул, по его губам скользнула легкая улыбка. «Для тебя все это — игра», — подумал Пётр. Он подошел к окну и выглянул на улицу, которая превратилась в яркий калейдоскоп вспыхивающих огней. Перед домом выстроился целый автопарк из патрульных машин. Прибыла и пресса; а фургончики местных телеканалов уже настраивали свои спутниковые антенны. — Он не успел получить удовольствие, — сказал Шейнман. — Но он же завершил экзекуцию, — возразил Пастухов. — Нет, это не главное. Так, легкое напоминание о его визите. Он приходил сюда не за тем, чтобы взять орган. Он пришел испытать настоящее блаженство: почувствовать, как из женщины капля за каплей вытекает жизнь. Но на этот раз ему не повезло. Ему помешали, и он испугался приезда полиции. Он недостаточно долго наблюдал за тем, как умирает его жертва. — Шейнман выдержал паузу. — Новая добыча будет найдена очень скоро. Убийца раздражен, и напряжение становится невыносимым. А значит, он уже в поиске следующей жертвы. — Или уже выбрал ее, — сказал Петя. И подумал: «Зименская Вера». Первые проблески рассвета осветили небо. Вот уже сутки Пастухов не спал и держался только на кофе. И все-таки, глядя на розовеющее небо, он испытывал не усталость, а новый приступ волнения. Между Верой и Потрошителем определенно существовала какая-то связь, которую он никак не мог разгадать. Словно невидимая нить привязывала Веру к этому чудовищу. — Петь. Он обернулся и увидел Иру, во взгляде которой угадывалось радостное волнение. — Только что позвонили из отдела преступлений на сексуальной почве, — сообщила она. — Наша жертва — весьма невезучая дама. — В каком смысле? — Два месяца назад Нина Потоцкая была изнасилована. Новость ошеломила Петра. Он вспомнил пустые страницы в дневнике жертвы. Восемь недель назад записи прервались. Видимо, тогда жизнь Нины в корне изменилась. — Есть протокол по факту изнасилования? — И не только, — сказала Павлова. — Были собраны улики. — Две жертвы изнасилования? — удивился доктор Шейнман. — Неужели все так просто? — Вы думаете, насильник вернулся, чтобы убить их? — Не исключено. Десять процентов серийных насильников впоследствии возвращаются к своим жертвам. Это своеобразный способ продлить мучение. Навязчивая идея. — Насилие как прелюдия убийства. — Павлова фыркнула от отвращения. — Прелестно. Пастухову внезапно пришла в голову новая идея. — Вы сказали, что были собраны улики? Значит, делали и вагинальный мазок? — Да. ДНК скоро расшифруют. — Кто брал мазок? Она обращалась в пункт скорой помощи? — Он был почти уверен в том, что она ответит: «Да, в „Пироговском“». Но Павлова покачала головой. — Нет, не в пункт скорой помощи. Она обращалась в женскую клинику «Белая Лилия». Это недалеко отсюда. * * * На стене в приемной клиники висел огромный плакат с изображением женских половых путей с впечатляющим заголовком: «Женская красота совершенна». Хотя Пастухов и готов был согласиться с тем, что женское тело есть воплощение прекрасного, при виде столь откровенной диаграммы он почувствовал себя грязным развратником. Он заметил, что несколько женщин, ожидавших в приемной, поглядывали на него, словно газели на хищника. То, что его сопровождала Павлова, казалось, не меняло отношения к нему как к врагу. Он испытал облегчение, когда администратор наконец сказала: — Она сейчас вас примет. Последняя комната направо. Павлова первой вышла в коридор, увешанный тематическими плакатами: «10 признаков оскорбительного поведения партнера». «Как распознать изнасилование?». С каждым шагом Пётр все сильнее ощущал себя виноватым за всех мужчин сразу. Ирине, конечно, были неведомы эти муки совести, она здесь была на своей территории. Территории женщин. Она постучала в дверь с табличкой: «Эмма Луспарян. Старшая медсестра». — Войдите. Женщина, которая встала им навстречу, была молодой и стильной. Под белым халатом скрывались голубые джинсы и черная майка, а ее модная стрижка подчеркивала темные озорные глаза и высокие скулы. Но вот от чего Пастухов никак не мог отвести взгляд — так это от маленького золотого колечка в левой ноздре. Во время беседы у него было такое ощущение, будто он обращается именно к этому колечку. — После вашего звонка я еще раз просмотрела ее медицинскую карту, — сказала Эмма. — Я знаю, что был составлен полицейский протокол об изнасиловании. — Мы его читали, — сказала Павлова. — И с чем связан ваш визит? — Прошлой ночью на Нину Потоцкую было совершено нападение в ее доме. Сейчас она в критическом состоянии. Первой реакцией медсестры был шок. И тут же ему на смену пришла ярость. Пастухов распознал это по тому, как вздернулся ее подбородок и сверкнули глаза. — Это был он? — Он? — Ну, тот мужчина, который изнасиловал ее? — Мы не исключаем такую возможность, — сказала Павлова. — К сожалению, жертва находится в коме и не может говорить. — Не называйте ее «жертвой», — раздражено проговорила медсестра. — У нее есть имя. Ира тоже вскинула подбородок, и Петя догадался, что она на взводе. Начало беседы нельзя было назвать удачным. Он поспешил вмешаться: — Эмма, речь идет о невероятно чудовищном преступлении, и нам необходимо… — Ничего невероятного не бывает, — возразила Лучпарян. — Во всяком случае, когда мы имеем в виду то, что мужчины проделывают с женщинами. — Она взяла со стола папку и протянула ему. — Ее медицинская карта. Наутро после изнасилования она пришла в клинику. Я видела ее в тот день. — И вы же осматривали ее? — Я делала все. И беседовала, и осматривала. Я взяла вагинальные мазки и подтвердила, что при осмотре под микроскопом обнаружена сперма. Я вычесала лобковые волосы, собрала образцы ногтей — все, что нужно в таких случаях. Дала ей противозачаточную пилюлю. — Она не обращалась в пункт скорой помощи за другими анализами? — Женщина, которая к нам приходит, получает всю необходимую помощь в этих стенах, причем от одного врача. Ей совсем ни к чему этот парад лиц. Так что я сама беру кровь на анализ и отправляю в нашу лабораторию. И я же делаю необходимый звонок в полицию. Если, конечно, жертва этого хочет. Пастухов открыл папку и увидел заполненную анкету пациента. В ней значились дата рождения Нины Потоцкой, ее адрес, телефон, место работы. Следующая страница была исписана мелким почерком. Первая запись была датирована 17 мая. «Причина обращения: сексуальное изнасилование. История со слов потерпевшей: 29-летняя белая женщина полагает, что подверглась сексуальному насилию. Прошлой ночью, пребывая в баре „Грамм-мерси“, она почувствовала себя плохо и, по ее словам, пошла в дамскую комнату. Что было дальше, не помнит…» — Она проснулась дома, в своей постели, — сказала Эмма. — Как добралась домой, не помнила. Не помнила, как разделась. И уж точно не помнила, как могла порвать на себе блузку. Как бы то ни было, в постели она оказалась совершенно голая. Бедра были испачканы, как ей показалось, спермой. Один глаз заплыл, и на обоих запястьях были синяки. Она довольно быстро догадалась о том, что произошло. И у нее была такая же реакция, как у всех других жертв насилия. Она подумала: «Я сама виновата. Нельзя быть такой беспечной». Вот так всегда у женщин. — Она в упор посмотрела на Пастухова. — Мы во всем виним себя, даже если подонком оказался мужчина. Выслушав такую гневную отповедь, Пётр не нашелся с ответом. Он уткнулся в медицинскую карту и стал читать протокол медицинского осмотра. «Пациентка пребывает в прострации, говорит монотонно. Она пришла без сопровождения, пешком…» — Она все повторяла про ключи от своей машины, — сказала Луспарян. — Она выглядела избитой, один глаз припух. Ни на что не реагировала, только твердила о том, что потеряла ключи от машины и ей нужно их найти, иначе она не сможет добраться на работу. Мне не сразу удалось прервать этот однообразный монолог и заставить ее говорить со мной. Эта женщина прежде не знала горя. Она была образованна, независима. Работала в сфере продаж в крупной компании. Каждый день общалась с людьми. И вот она оказалась здесь, практически невменяемая. Одержимая навязчивой идеей найти эти идиотские ключи от машины. В конце концов, мы открыли ее сумку и поискали во всех карманах. Ключи нашлись. Только после этого она смогла сосредоточиться и рассказать мне о том, что с ней произошло. — И что она рассказала? — Примерно около девяти вечера она пошла в бар «Грамм-мерси», где должна была встретиться с подругой. Подруга так и не появилась, и Нина какое-то время пробыла там. Выпила мартини, поболтала с какими-то парнями. Послушайте, я была в этом баре, по вечерам там полно народу. Женщина вполне может чувствовать себя в безопасности. — И добавила, уже с оттенком горечи: — Как будто есть такое место, где можно чувствовать себя в безопасности. — А она помнила того мужчину, который отвез ее домой? — спросила Павлова. — Нам действительно нужно это знать. Эмма посмотрела на нее. — Вы все про этого насильника? Те двое следователей из отдела сексуальных преступлений тоже интересовались только им. Пастухов, видя, как бесится Павлова, понимал, что обстановка накаляется. И поспешил ответить: — Коллеги рассказали, что она не смогла описать его. — Они допрашивали ее при мне. Она сама попросила меня остаться, так что всю историю я выслушала дважды. Они все выспрашивали у нее, как он выглядел, а она не могла вспомнить. Она действительно ничего не помнила. Пётр перевернул еще одну страницу в медицинской карте. — Вы видели ее еще раз, в июле. Всего неделю назад. — Она пришла, чтобы сделать повторный анализ крови. Тест на ВИЧ может оказаться положительным через шесть недель. Это еще одна жуткая сторона злодеяния. Сначала тебя изнасилуют, а потом узнаешь, что тебя еще и наградили смертельной болезнью. Эти шесть недель становятся настоящей пыткой для женщин, которые не знают, есть у них СПИД или нет. Они страдают, думая о том, что, возможно, в их крови уже размножается коварный вирус. Когда они приходят на повторный анализ, мне приходится выступать в роли психотерапевта. Заверять в том, что я позвоню сразу же, как только получу на руки результат анализа. — Вы не делаете анализы здесь? — Нет. Мы отправляем их в лабораторию «Гемо-стализ». Между тем Пастухов добрался до последней страницы карты, где были приведены результаты анализов: «ВИЧ-тест: отрицательный. Сифилис: отрицательный». Страница была тонкой, почти прозрачной. «Почему-то самые важные новости поступают к нам именно на таких хлипких листочках, — подумал он. — Телеграммы. Экзаменационные баллы. Анализы крови». Он закрыл медицинскую карту и положил на стол. — Когда вы увидели Нину во второй раз — в тот день, когда она пришла на повторный анализ крови, — как она вам показалась? — Вы хотите знать, была ли она по-прежнему травмированной? — Не сомневаюсь в этом. От его спокойного ответа ярость Эммы словно улетучилась. Она откинулась на спинку кресла — будто, лишенная злости, утратила и жизненные силы. Какое-то мгновение она обдумывала его вопрос. — Когда я увидела Нину во второй раз, она была похожа на ходячую смерть. — Как это? — Она сидела на том стуле, где сейчас сидит Ирина Алексеевна, и у меня было такое чувство, что я вижу сквозь нее, будто она прозрачная. После изнасилования она так и не вышла на работу. Думаю, ей тяжело было видеть людей, особенно мужчин. Она была парализована странными фобиями. Боялась пить водопроводную воду и вообще все, что не было герметично упаковано. Напиток должен был обязательно находиться в запаянной бутылке или банке, куда нельзя впрыснуть яд. Она боялась, что мужчины, увидев ее, сразу поймут, что она была изнасилована. Она была уверена, что насильник оставил сперму на ее простынях и одежде, и каждый день часами стирала. Та Нина Потоцкая, которой она была когда-то, умерла. Вместо нее я видела перед собой призрак. — У Эммы дрогнул голос, и она уставилась на Павлову, представляя на ее месте другую женщину. Сколько таких женщин прошло перед ней — разные лица, разные призраки, но все с глубокой душевной травмой. — Она не говорила о том, что ее преследуют? Что насильник вновь появился в ее жизни? — Насильник никогда не исчезает из вашей жизни. Пока вы живете, вы принадлежите ему. — Луспарян сделала паузу. И добавила, с горечью: — Может быть, на этот раз он просто пришел предъявить права на свою собственность.