Глава 17

Будучи врачом, Зименская не понаслышке знала, что такое смерть. Ей слишком часто приходилось наблюдать, как жизнь уходит из глаз пациента, и они становятся пустыми и стеклянными. Она видела, как постепенно бледнеет кожа, приобретая землисто-серый оттенок, словно вместе с кровью тело покидает и душа. В медицинской практике понятие смерти так же актуально, как и понятие жизни, и Вера давно уже познакомилась со Смертью, наблюдая остывающие останки. Она не боялась трупов. И все равно, когда Пастухов свернул на улицу Садовую и она увидела аккуратное кирпичное здание морга, ладони у нее покрылись липким потом. Он припарковал машину на стоянке рядом с белым фургоном, на котором крупными буквами было выведено: «Управление судебно-медицинской экспертизы». Ей не хотелось выходить, и, только когда он открыл перед ней дверцу, она заставила себя двинуться с места. — Вы готовы к процедуре? — спросил он. — Не могу сказать, что жду ее с нетерпением, — призналась она. — Но лучше уж быстрее покончить со всем этим. Несмотря на то, что десятки раз присутствовала на вскрытии, она оказалась не совсем готова к запаху крови и гниющих внутренностей, который ударил ей в нос при входе в лабораторию. Впервые за всю свою врачебную карьеру она подумала, что, возможно, ей станет плохо при виде трупа. Мужчина в пластиковых защитных очках обернулся, когда они вошли. Она узнала судмедэксперта доктора Салама Гафурова, с которым познакомилась полгода назад на конференции по судебно-медицинской патологии. Неудачи хирургов нередко становились предметом судебных разбирательств, и разрешать их приходилось на вскрытии у доктора Гафурова. Как раз месяц тому назад она обращалась к нему в связи с подозрительными обстоятельствами смерти ребенка вследствие разрыва селезенки. Приветливая улыбка Салама Магомедовича никак не вязалась с залитыми кровью перчатками на его руках. — Вера Георгиевна, рад вас видеть. — Он сделал паузу, словно смутившись от двусмысленности произнесенной фразы. — Хотя предпочел бы встретиться с вами при более приятных обстоятельствах. — Вы уже начали резать, — недовольно заметил Пастухов. — Полковник Хромов требует срочных результатов, — пояснил Гафуров. — Сами знаете, каждый выстрел, произведенный вашими коллегами, вызывает повышенный интерес у прессы. — Но я специально приехал пораньше, чтобы мы подготовились к процедуре. — Вере Георгиевне не привыкать к вскрытию. Для нее здесь нет ничего нового. Позвольте мне закончить надрез, и она сможет взглянуть на лицо. Гафуров повернулся к столу и сосредоточился на брюшной полости. С помощью скальпеля он отрезал тонкую кишку, извлек петли кишок и швырнул их в стальной таз. Потом отошел от стола и кивнул Пастухову. — Прошу вас. Пётр тронул Веру за руку. Она неохотно подошла к трупу. Поначалу она сконцентрировалась на зияющей ране. Открытая брюшная полость была для нее знакомой территорией; внутренние органы, как и куски тканей, были обезличенными. Они не имели эмоциональной окраски, на них не значилось имени владельца. Их она могла изучать холодным профессиональным взглядом, что она и сделала, отметив, что желудок, поджелудочная и печень пока еще были на своем месте, ожидая очереди на извлечение единым блоком. Y-образный надрез тянулся от шеи до лобка, раскрывая и грудную клетку, и брюшную полость. Сердце и легкие уже были извлечены, и грудная клетка напоминала пустую чашу. В ее стенке были заметны два пулевых отверстия: одно поверх левого соска, а другое ниже: под ребрами. Обе пули прошили грудину, повредив либо сердце, либо легкое. Между тем в левой верхней части брюшной полости имелось и третье входное отверстие от пули, которая, похоже, проникла в селезенку. Это было еще одно смертельное ранение. Кто бы ни стрелял в Кирилла Панина, он имел явное намерение убить его. — Вера! — произнес Пастухов, и она поняла, что ее молчание слишком затянулось. Она набрала в грудь воздуха, вдыхая запахи крови и охлажденной плоти. Теперь она уже была знакома с внутренней патологией Панина — пора было заглянуть ему в лицо. Она увидела черные волосы. Узкое лицо, нос — острый, как бритва. Обвисшие мышцы челюсти, открытый рот. Прямые зубы. Наконец она осмелилась посмотреть в его глаза. Пастухов практически ничего не рассказал ей об этом человеке, назвал только имя и сообщил, что при задержании он оказал сопротивление полиции и был убит. «Так ты и есть Потрошитель?» Глаза, затуманенные смертью, уже ничего не выражали. Она присмотрелась, пытаясь уловить хотя бы какой-то зловещий признак, еще витавший в трупе Кирилла Панина, но ничего не почувствовала. Эта мертвая оболочка была пуста, и в ней не осталось ничего от прежнего обитателя. — Я не знаю этого человека, — сказала она и вышла из лаборатории. Зименская ждала на улице возле машины, когда Пастухов вышел из здания. Ей казалось, что ее легкие до сих пор не очистились от тошнотворного запаха морга, и она жадно заглатывала горячий воздух, чтобы поскорее избавиться от него. Хотя на улице было жарко, озноб после кондиционированного помещения пробирал до костей. — Кто такой этот Кирилл Панин? — спросила она. Пастухов посмотрел в сторону медцентра «Пироговский», прислушиваясь к нарастающему вою сирены скорой помощи. — Сексуальный хищник, — сказал он. — Мужчина, который охотился на женщин. — Это и есть Потрошитель? Пётр вздохнул. — Похоже, что нет. — Но вы думали, что, возможно, это он. — Анализ ДНК связывает его с Ниной Потоцкой. Два месяца тому назад он изнасиловал ее. Но у нас нет доказательств, что он имеет отношение к Орлинской или Степановой. Ничего, что могло бы как-то обосновать его появление в их жизни. — Или моей. — Вы уверены, что никогда его не видели? — Я уверена только в том, что не помню его. Солнце накалило машину словно духовку, и они стояли, открыв двери, ожидая, пока в салоне станет чуть прохладнее. Глядя на Петра, она заметила, как он устал. Его рубашка уже насквозь промокла от пота. Идеальное времяпрепровождение для субботы — поездка со свидетельницей в морг. Во многом жизни следователей и врачей были схожи. Они работали сутками, и в их рабочем дне не было места чаепитию. Они видели человека в самые темные и трагические минуты его жизни. На их глазах происходили такие кошмары, которые до конца жизни не стирались из памяти. А какими воспоминаниями живет он, думала Вера на обратном пути. Сколько лиц несчастных жертв, сколько сцен преступлений хранится в фотоальбоме его памяти? Она была лишь одной из многих женщин, живых и мертвых, которые требовали его внимания и защиты. Пастухов остановился возле ее дома и заглушил двигатель. Посмотрев на окна своей квартиры, она поймала себя на том, что ей вовсе не хочется выходить из машины. Лишаться его общества. В последние несколько дней они провели вместе так много времени, что она уже привыкла рассчитывать на его силу и доброту. Если бы они встретились при более радостных обстоятельствах, она бы не осталась равнодушной к его внешности. А сейчас ей гораздо важнее были не его внешние данные, даже не ум, а то, что было в сердце. Это был мужчина, которому она могла доверять. Вера еще раз взвесила слова, которые приготовилась сказать, и подумала о том, к чему они могут привести. Но все-таки решила наплевать на последствия. — Не зайдете выпить чего-нибудь? — тихо произнесла она. Он ответил не сразу, и она почувствовала, как запылало лицо, поскольку его молчание становилось невыносимым. Ему, казалось, было трудно принять решение; он тоже понимал, что происходит между ними, и не знал, что с этим делать. Когда наконец он посмотрел на нее и сказал: «Да, с удовольствием», им обоим стало ясно, что думали они вовсе не о напитках. Они подошли к подъезду, и он обнял ее за плечи. Этот жест был чуть более интимным, нежели дружеское участие, — уж слишком непринужденно лежала его рука на ее плече, и тепло его прикосновения, как и ее ответная реакция не позволили ей с первого раза справиться с кодовым замком. Предвкушение вечера в его обществе сделало ее медлительной и неуклюжей. Дверь своей квартиры она открывала дрожащими руками. Они оказались в благодатной прохладе прихожей, и он остановился лишь на мгновение, чтобы закрыть дверь и щелкнуть замком. И сразу заключил ее в объятия. Уже очень давно она не подчинялась мужчине. Было время, когда от одной лишь мысли о том, что мужские руки коснутся ее тела, ее охватывала паника. Но в объятиях Петра она чувствовала себя совершенно иначе. Она отвечала на его поцелуи с жадностью, удивившей их обоих. Вера так долго была лишена любви, что утратила рассудок, повинуясь лишь ненасытному голоду. Только сейчас, когда ожила, казалось, каждая клеточка ее тела, она вспомнила, что такое страсть, и ее губы раскрывались с готовностью изголодавшейся женщины. Она сама потащила его в спальню, ни на мгновение не отрываясь от него. И сама расстегнула ему рубашку и пряжку ремня. Он знал, он определенно знал, что сегодня ему нельзя быть агрессором, иначе он напугает ее. Сегодня она должна была руководить. Но и скрыть свое возбуждение он не мог, и она это почувствовала сразу, как только расстегнула молнию его брюк и они соскользнули на пол. Он потянулся к пуговицам ее блузки и замер, заглянув ей в глаза. Ее взгляд, как и учащенное дыхание не оставили никаких сомнений в том, что она хотела именно этого. Блузка медленно распахнулась, обнажив ее плечи. Лифчик мягко опустился на пол. Он расстегнул его с величайшей нежностью, словно освобождал ее груди. Она закрыла глаза и вздохнула с наслаждением, когда он наклонился, чтобы поцеловать их. Это было не насилием, а жестом чрезвычайного почтения и даже благоговения. И впервые за два года Вера позволила мужчине овладеть ею. Рядом с Петей в постели у нее даже мысли не возникло об Аленикове. Не было ни вспышек страха, ни тяжелых воспоминаний, когда они наконец полностью освободились от одежды и она ощутила тяжесть его тела. Грубый акт, который совершил когда-то другой мужчина, не имел ничего общего с настоящим, и она по-новому ощущала себя. Жестокость — это не секс, а секс еще не любовь. Любовью можно было назвать то чувство, которое она испытала, когда Пастухов вошел в нее и, обхватив ладонями ее лицо, смотрел ей в глаза. Она уже забыла, какое наслаждение может дать мужчина, и как будто растворилась в этом мгновении, испытывая небывалую радость, словно впервые в жизни. Когда она проснулась в его объятиях, было темно. Вера почувствовала, как он привстал, и расслышала его голос: — Который час? — Восемь пятнадцать. — Ого! — Он счастливо расхохотался и завалился на спину. — Даже не верится, что мы проспали полдня. Похоже, я отоспался за целую неделю. — В последнее время у тебя был дефицит сна. — А что, заметно? — Говорю тебе как врач. — Мы с тобой в чем-то похожи, — сказал он, медленно проводя рукой по ее телу. — Мы оба слишком долго были лишены… Какое-то время они лежали молча. Потом он тихо спросил: — Как тебе было? — Ты хочешь знать, насколько ты хорош как любовник? — Нет. Я хочу знать, как было тебе. От того, что я к тебе прикоснулся. Она улыбнулась. — Хорошо. — Я ничего не сделал плохого? Не напугал тебя? — С тобой я чувствовала себя в полной безопасности. Это то, что мне было нужно прежде всего. Ощущение безопасности. Мне кажется, ты единственный мужчина, который смог это понять. Единственный, кто вызвал во мне доверие. — Некоторым мужчинам все-таки можно доверять, — заметил он. — Да, но кому именно? Я таких не встречала. — Этого не узнаешь, пока не столкнешься с трудностями. В тяжелую минуту такой мужчина обязательно окажется рядом. — Тогда, наверное, мне просто не везло. Я слышала от других женщин, что, как только расскажешь мужчине о том, что с тобой произошло, как только произнесешь слово «изнасилование», он тут же отвернется от тебя. Как от испорченного товара. Мужчины не хотят даже слышать об этом. Они предпочитают молчание признанию. Но молчание опасно. Оно постепенно окутывает тебя, и вскоре ты уже не можешь говорить ни о чем. Вся жизнь становится запретной темой. — Но так невозможно жить. — Однако это единственный вариант, иначе останешься одна. Мужчины рядом, пока мы храним молчание. Хотя, пусть даже я и молчу, это все равно живет во мне. Он поцеловал ее, и в этом простом поцелуе было больше любви, чем в самой пылкой страсти, потому что он последовал за признанием в самом сокровенном. — Ты останешься у меня на ночь? — прошептала она. Его теплое дыхание касалось ее волос. — Если ты позволишь мне пригласить тебя на ужин. — О, я совсем забыла о том, что надо поесть. — Вот в чем разница между мужчиной и женщиной. Мужчина никогда не забывает о еде. Улыбнувшись, она села в постели. — Тогда приготовь что-нибудь выпить. А я покормлю тебя. Он приготовил два мартини, и они потягивали коктейли, пока она резала салат и жарила стейки. «Настоящая мужская еда», — думала она с радостью. Мясо с кровью для нового мужчины в ее жизни. Процесс приготовления еды никогда не казался ей таким приятным, как в этот вечер. Пастухов, улыбаясь, подавал ей соль и перец, а у нее слегка кружилась голова от алкоголя. Она не помнила, когда в последний раз еда казалась ей такой вкусной. У нее было такое чувство, будто ее извлекли из закупоренного сосуда и она впервые в жизни ощутила все богатство запахов и вкусов. Они ели на кухне, запивая мясо вином. Ее кухня с белым кафелем и белоснежной мебелью вдруг заиграла яркими красками. Здесь были и рубиновый цвет вина, и свежая зелень салата, и голубые цветы на салфетках. И он сидел напротив. Когда-то Петя казался ей бесцветным, как и все мужчины вокруг. Только сейчас она разглядела его по-настоящему, отметив и теплую грубоватую кожу, и паутинку лучистых морщинок возле глаз. Все очаровательные несовершенства прекрасно уживались на его лице. У нас впереди целая ночь, думала Вера, а более далекая перспектива вызвала у нее счастливую улыбку. Она встала из-за стола и протянула ему руку. * * * Доктор Шейнман остановил видеозапись сеанса, проведенного гипнологом Полонским, и повернулся к Пастухову и Хромову. — Это вполне могла быть ложная память. Зименская придумала несуществующий второй голос. Видите ли, в этом и заключается проблема гипноза. Память — подвижная категория. Она может изменяться, переписываться в зависимости от ожиданий. Пациентка шла на сеанс, уже полагая, что у Аленикова был партнер. И вот, пожалуйста память воспроизвела ее фантазии! Второй голос. Второй мужчина в доме. — Шейнман покачал головой. — Это ненадежный источник. — В пользу того, что был кто-то второй, говорит не только ее память, — заметил Пастухов. — Наш неизвестный послал срезанные волосы, которые можно было раздобыть только в Санкт-Петербурге. — Это она говорит, что волосы были срезаны в Санкт-Петербурге, — сказал Иван Николаевич. — Выходит, вы ей не верите? — Полковник поднимает важный вопрос, — вмешался Шейнман. — Мы имеем дело с эмоционально травмированной женщиной. Даже по прошествии двух лет после нападения состояние ее психики может быть нестабильным. — Она хирург. — Да, на рабочем месте она ведет себя безупречно. Но она травмирована. Вы сами знаете. Изнасилование оставило свой след. Пастухов замолчал, вспоминая самый первый день, когда он увидел Зименскую. Ее движения были резкими, точными, выверенными. Она была совсем не той беспечной девчонкой, которая проявилась на сеансе гипноза — юная Вера, купающаяся в лучах солнца на пирсе у озера. И вчера ночью эта жизнерадостная молодая Вера вновь ожила в его объятиях. Она слишком долго была замурована в колючем панцире, ожидая освобождения. — Ну и что мы будем делать с этим гипнозом? — спросил Хромов. — Я не хочу утверждать, что она не помнит этого, — ответил Шейнман. — Но, знаете, это все равно что сказать ребенку, будто по двору проходил слон. По прошествии времени ребенок настолько сильно уверует в это, что сможет описать и его хобот, и соломинки на его спине, и сломанный бивень. Память становится для него реальностью. Даже если события вовсе не было. — Но мы не можем и полностью игнорировать ее память, — заявил Пётр. — Можно не верить в надежность Зименской как источника информации, но не станете же вы отрицать, что именно она является объектом интереса убийцы. То, что начал Алеников, — сначала охота, потом убийство — не доведено до конца. Все продолжается здесь и сейчас. — Преступник, копирующий почерк? — спросил Хромов. — Или партнер, — ответил Пастухов. — Бывали и такие прецеденты. Шейнман кивнул. — Да, партнерство среди убийц не такая уж редкость. Как правило, мы считаем серийных убийц волками-одиночками, но до четверти серийных убийств совершаются в паре. Партнерство во многом облегчает им задачу. Вдвоем легче похитить жертву, подавить ее сопротивление. Коллективная охота всегда эффективнее. — Волки тоже охотятся вместе, — сказал Пастухов. — Может, и Алеников был такой. Хромов взял пульт видеомагнитофона, нажал кнопку обратной перемотки, а потом воспроизведения записи. На телеэкране снова возникла Зименская, сидевшая с закрытыми глазами, безвольно положив руки на колени. «Кто произносит эти слова, Вера? Кто говорит: „Сейчас моя очередь, Толь“?» «Я не знаю. Этот голос мне незнаком». Хромов нажал на паузу, и лицо Веры застыло на экране. Он взглянул на Пастухова. — Прошло более двух лет с момента того нападения. Если он был партнером Аленикова, почему так долго ждал, не преследовал ее? Почему все это происходит именно сейчас? — Я тоже об этом думал. И, кажется, нашел ответ. — Пётр раскрыл папку, с которой пришел на совещание, и достал вырванную страницу из газеты «Московский вестник». — Это было напечатано за семнадцать дней до убийства Орлинской. Здесь подборка статей о трех женщинах-хирургах из Москвы. Третья статья посвящена Зименской, ее успехам, достижениям. Плюс цветная фотография. — Он передал газету Шейнману. — А вот это уже интересно, — протянул тот. — Что вы видите, когда смотрите на эту фотографию, Пётр Викторович? — Красивую женщину. — А кроме этого? Что выражают ее поза, лицо? — Уверенность. — Пастухов сделал паузу. — Недоступность. — Вот и я вижу то же самое. Женщина на вершине успеха. Женщина, к которой трудно подобраться. Руки скрещены, подбородок гордо вскинут. Простым смертным даже мечтать о такой женщине боязно. — Ну и к чему вы клоните? — спросил Иван Николаевич. — А вы вспомните, что заводит нашего неизвестного. Женщины с искалеченной психикой, травмированные насилием. Женщины символически уничтоженные. И вот перед ним Зименская — женщина, убившая его партнера, Аленикова. Она вовсе не выглядит слабой. И не похожа на жертву. Нет, на этой фотографии она — победительница. Что, по-вашему, он испытал, увидев этот снимок? — Шейнман посмотрел на Пастухова. — Злость. — Не просто злость, а слепую, неконтролируемую ярость. После того, как она покинула Санкт-Петербург, он следует за ней в Москву, но не может подобраться к ней, поскольку она превратила свой дом в неприступную крепость. И он вынужден коротать время, убивая других. Возможно, он по привычке представляет себе Зименскую травмированной женщиной. Недочеловеком, ожидающим своей участи в качестве жертвы. И вот однажды он открывает газету и видит прямо перед собой вовсе не жертву, а королеву. — Юрий Михайлович вернул газетную вырезку Петру. — Наш мальчик пытается вновь опустить ее. И прибегает к устрашению. — А какова его конечная цель? — спросил Иван Николаевич. — Довести ее до уровня падшей жертвы, с которой ему привычнее иметь дело. Он может нападать только на тех женщин, которые настолько унижены и растоптаны, что не представляют для него угрозы. И если Алеников действительно был его партнером, тогда у нашего убийцы появляется и другой мотив. Месть Зименской, которая разрушила их братство. — Ну, и куда мы придем с этой версией о существовании партнера. — Если у Аленикова на самом деле был партнер, — сказал Пастухов, — тогда мы опять возвращаемся к Санкт-Петербургу. Но здесь мы снова оказываемся с пустыми руками. Полицией проведено более тысячи опросов, но не выявлено ни одного подозреваемого. Думаю, пора пристально изучить окружение Аленикова. И посмотреть, не всплывал ли кто из его знакомых здесь, в Москве. Куликов уже созванивается со следователем Ставским, который руководил расследованием в Санкт-Петербурге. Он может вылететь туда и еще раз просмотреть весь список лиц. — Почему именно Куликов? — А почему нет? Хромов взглянул на Шейнмана. — Очередная сумасбродная затея? Мы опять в погоне за иллюзиями? — Иногда иллюзия оборачивается реальностью. Полковник на некоторое время задумался. Потом, соглашаясь, кивнул. — Хорошо. Давайте отрабатывать Питер. Пастухов поднялся, чтобы идти, но Хромов его остановил: — Вы не могли бы задержаться на минутку? Мне нужно поговорить с вами. — Они дождались, пока Шейнман покинет кабинет, и полковник, закрыв за ним дверь, сказал: — Мне бы не хотелось, чтобы в Питер летел Куликов. — Могу я узнать, почему? — Потому что я хочу, чтобы туда отправились вы. — Но Сергей уже готов к отъезду, — возразил Пастухов. — Он лишь ждет команды. — Дело не в нем. Дело в вас. Вам нужно немного отойти от этого дела. Пастухов молчал, начиная понимать, к чему клонит полковник. — Вы проводите слишком много времени с Зименской, — сказал Хромов. — Она — ключевой фигурант в этом деле. — Слишком много вечеров в ее обществе. Во вторник вы были у нее в полночь. «Павлова. Об этом знала Павлова». — А в субботу вообще остались у нее на ночь. Что, в конце концов, происходит? Пастухов не ответил. Да и что он мог сказать? «Да, я переступил черту. Но это было выше моих сил». Хромов опустился в кресло с выражением глубокого разочарования на лице. — Не могу поверить, что приходится говорить об этом с вами. Уж от вас я такого не ожидал. — Он вздохнул. — Пора вам отойти в сторону. Мы приставим к ней кого-нибудь другого. — Но она доверяет мне. — Это все, что вас связывает? Только доверие? Я слышал, все гораздо серьезнее. Думаю, нет необходимости объяснять вам, что вы ведете себя неподобающе. Послушайте, мы ведь с вами знаем, что такое бывало и с другими ребятами. И ничего хорошего из этого не получалось. И на этот раз будет то же самое. Сейчас вы ей нужны, ей с вами удобно. Ну порезвитесь вы пару недель, месяц. А потом однажды утром проснетесь вместе, и — бац! — все кончено. И либо она, либо вы получите очередную душевную травму. И пожалеете о том, что это вообще было. — Хромов сделал паузу, ожидая ответа. У Пастухова его не было. — Помимо личного аспекта, — продолжил полковник, — это еще осложняет расследование. И ставит в неловкое положение всю команду. — Он махнул рукой в сторону двери. — Езжайте в Санкт-Петербург. И держитесь подальше от Зименской. — Я должен хотя бы объяснить ей… — Даже не звоните. Мы позаботимся, чтобы ей передали информацию о вашем отъезде. На ваше место я назначу Брагина. — Только не Брагина, — резко произнес Пётр. — Кого тогда? — Куликова. — Пастухов вздохнул. — Пусть это будет Сергей Куликов. — Хорошо, Куликов. А теперь поспешите на самолет. Вырваться из города — вот что вам нужно, чтобы остудить голову. Возможно, вы на меня и сердитесь сейчас. Но в душе-то понимаете, что я прав. Да, Пастухов это знал, и ему было больно взглянуть на свое поведение со стороны. Увидел он не Апостола Петра, а грешника, позволившего себе пойти на поводу своих желаний. Правда, которую он услышал из уст Хромова, привела его в ярость еще и потому, что ему нечего было возразить. Он не мог отрицать очевидного. Ему удалось сдержаться в кабинете полковника, но, когда он вышел и увидел Павлову, которая сидела за своим столом, эмоции прорвались наружу. — Поздравляю, — с сарказмом в голосе сказал он. — Вы взяли реванш. Теперь полегчало, не так ли? — А что, должно было? — Вы сказали Хромову. — Если бы я и сказала, то была бы не первым следователем, который накапал на своего партнера. Ее язвительная реплика возымела эффект. В холодном молчании он развернулся и вышел. У подъезда он остановился, чтобы глотнуть воздуха, с отчаянием думая о том, что не увидит сегодня Веру. И все-таки Хромов был прав; все так и должно быть. Так должно было быть с самого начала. Не стоило допускать сближения, давать волю чувствам. Но она была так беззащитна, и он, дурак, клюнул на это. Долгие годы он шел по жизни прямо, не сворачивая, а сейчас оказался на незнакомой территории, где все подчиняется не логике, а страсти. Ему было неуютно в этом новом мире. И он не знал, как выбраться из него. * * * Зименская сидела в машине, собираясь с духом, чтобы войти в здание «Никольской горы». Весь день она с привычной любезностью осматривала пациентов, консультировала коллег, преодолевала мелкие неприятности, неизбежно возникавшие по ходу работы. Но ее улыбки были фальшивыми, а под маской теплоты и сердечности бушевало отчаяние. Пастухов не отвечал на ее звонки, и она не знала, почему. Всего одна ночь вместе — и уже что-то не сложилось между ними. Наконец она выбралась из машины и вошла в здание Московского следственного управления. Хотя ей однажды уже довелось побывать здесь, на сеансе у гипнолога Полонского, здание все равно казалось ей запретной территорией, куда вход простым смертным был закрыт. Это впечатление усилилось, когда на нее уставился офицер, дежуривший на входе. — Могу я вам чем-то помочь? — спросил он. В его голосе не было ни дружелюбия, ни враждебности. — Я ищу следователя Петра Викторовича Пастухова из отдела убийств. — Я позвоню наверх. Ваше имя? — Зименская. Вера Георгиевна. Пока он звонил, она ждала в вестибюле, испытывая ощущение неловкости и от строгости гранитной облицовки, и от любопытных взглядов мужчин — как в форме, так и в штатском, — которые проходили мимо. Это была вселенная Петра, и она здесь была инопланетянкой. Она забрела на чужую территорию, где на нее косились строгие мужчины с кобурами на поясе. Вера вдруг поняла, что совершила ошибку, что не следовало приходить сюда, и поспешила к выходу. Но уже возле самой двери ее окликнул чей-то голос: — Вера Георгиевна? Она обернулась и узнала темноволосого мужчину с добрым приятным лицом, который только что вышел из лифта. Это был Куликов. — Может, поднимемся наверх? — предложил он. — Я пришла к Пастухову. — Да, я знаю. Я спустился, чтобы встретить вас. — Он жестом пригласил ее пройти к лифту. — Пойдемте? На втором этаже он провел ее по коридору в отдел по расследованию убийств. Никогда прежде она не бывала в этом крыле, и ее поразило, насколько обстановка здесь напоминала деловой офис с его компьютерными терминалами и рабочими местами за стеклянными перегородками. Кудиков подвел ее к креслу и усадил. Глаза его излучали доброту. Он видел, что ей здесь неуютно, и старался хоть как-то угодить. — Чашку кофе? — предложил он. — Нет, спасибо. — Может, вам все-таки что-то принести? Чай? Или стакан воды? — Спасибо, не надо. Он присел рядом. — Итак. О чем вы хотели поговорить, Вера Георгиевна? — Я надеялась, что застану Петра Викторовича. Все утро я провела в хирургии и подумала, вдруг он пытался дозвониться мне… — Честно говоря… — Куликов запнулся, и в его взгляде промелькнуло смущение. — Около полудня я оставил для вас сообщение у вашего секретаря. Теперь по всем вопросам вам следует обращаться ко мне, а не к Пастухову. — Да, я получила сообщение. Я просто хотела узнать… — Вера с трудом сдерживала слезы. — Я хотела узнать, почему вдруг все изменилось. — Видите ли… м-м… такова тактика следствия. — Что вы имеете в виду? — Необходимо, чтобы Петр Викторович сконцентрировался на других аспектах этого дела. — И кто это решил? Куликов выглядел все более несчастным. — Я в общем-то не знаю, Вера Георгиевна. — Это Пастухов так решил? Последовала пауза. — Нет. — Выходит, дело не в том, что он попросту не хочет видеть меня? — Я уверен, что это не так. Она не знала, говорит ли он правду или просто пытается утешить. Зименская заметила, что двое мужчин с интересом смотрят на них, и это вдруг разозлило ее. Неужели все, кроме нее, знали правду? Не жалость ли увидела она в их взглядах? Все утро она с наслаждением вспоминала прошлую ночь. Ждала, что Пётр позвонит, жаждала слышать его голос, знать, что он думает о ней. Но он так и не позвонил. А в полдень ей передали сообщение Куликова, в котором говорилось, что отныне по всем вопросам ей следует обращаться к нему. Ей оставалось только держать марку и сдерживать слезы. — Есть причина, по которой я не могу поговорить с ним? — спросила она. — Боюсь, его сейчас нет в городе. Он уехал сегодня днем. — Все ясно. — Вера поняла, что больше здесь ничего не узнает. Она не стала спрашивать, куда уехал Пастухов и как можно связаться с ним. Она и так поставила себя в неловкое положение, явившись сюда, и теперь гордость взяла верх. В последние два года именно гордость была для нее источником силы. Она заставляла ее двигаться вперед день за днем, отказываясь от унизительной роли жертвы. Окружающие, глядя на нее, видели лишь холодный профессионализм и эмоциональную сдержанность, потому что ничего другого она им не позволяла видеть. «Только Пётр увидел меня настоящую, травмированную и беззащитную. И вот результат. Что ж, больше я себе такой слабости не позволю». Когда она поднялась, чтобы уйти, спина ее вновь была прямой, а взгляд твердым. Выходя из офиса, она прошла мимо рабочего стола Пастухова. Она знала, что это его стол, потому что на нем стояла именная табличка. Она остановилась и успела рассмотреть фотографию, с которой улыбалась женщина с развевающимися на ветру волосами. Она вышла, оставляя позади его мир и с сожалением возвращаясь в свой.