Глава 23

— Какое-то время он подержит ее живой, — сказал доктор Шейнман. — Так же, как когда-то целый день продержал Нину Потоцкую. Сейчас он полностью контролирует ситуацию. И может полностью распоряжаться своим временем. Павлова содрогнулась, вдумавшись в его слова: «полностью распоряжаться своим временем». Она подумала и о том, сколько нервных окончаний имеется в человеческом теле и сколько боли оно может вытерпеть, прежде чем над ним сжалится Смерть. Она оглядела комнату для совещаний и обратила внимание на Пастухова, который сидел, обхватив голову руками. Он выглядел совершенно измученным. Время было за полночь, и лица всех собравшихся не отличались свежестью и оптимизмом. Павлова выделялась из этого круга: она стояла, прислонившись к стене. Женщина-невидимка, которую никто не замечал, поскольку ей было позволено только слушать, но не участвовать в обсуждении. Обреченная на должность административного дежурного, лишенная личного оружия, она теперь была лишь сторонним наблюдателем в деле, которое знала гораздо лучше любого из присутствующих. Взгляд Петра скользнул в ее сторону, но он смотрел, скорее, сквозь нее. Как будто не хотел видеть. Шейнман суммировал информацию, собранную по Неклюдову — Потрошителю. — Он долго шел к этой главной цели, — говорил Юрий Михайлович. — Теперь, когда он ее достиг, ему захочется максимально продлить удовольствие. — Выходит, Зименская всегда была его мишенью? — спросил Куликов. — А на других жертвах он только практиковался? — Нет, они тоже доставляли ему удовольствие. Они помогали снять сексуальное напряжение на пути к заветному призу. В любой охоте хищнику интереснее выслеживать самую трудную добычу. Зименская была женщиной, подобраться к которой не так-то просто. Она всегда была начеку, соблюдала все меры предосторожности. Ее дом был забаррикадирован сложными замками и сигнализацией. Она избегала близких отношений с кем-либо. Редко выходила из дома по вечерам, разве только на ночные дежурства в больнице. Она была для него самой трудной, но и самой соблазнительной добычей. Он сознательно усложнил себе задачу, поставив ее в известность о том, что на нее идет охота. Устрашение было составной частью его игры. Ему хотелось, чтобы она чувствовала, как все плотнее сжимается вокруг нее кольцо. Другие женщины были лишь отвлекающим маневром. Главной мишенью была Зименская. — Не была, а есть, — резко поправил его Пастухов. — Она еще не умерла. В комнате воцарилась гробовая тишина, все потупились, отвернувшись от Петра. Шейнман невозмутимо кивнул. Его ледяное спокойствие ничто не могло поколебать. — Спасибо за поправку. В разговор вмешался Хромов. — Вы читали его анкету? — спросил он. — Да, — ответил Шейнман. — Евгений был первым ребенком в семье, позднее у него родилась младшая сестра, которая погибла в пятилетнем возрасте под колесами машины. И Неклюдов остался у родителей единственным по всей видимости, обожаемым ребенком. Родился он в Королёве. Отец был ученым-ракетостроителем, а это вам не шутки. Мать происходила из династии преподавателей. Оба они уже скончались. Так что Неклюдов получил в наследство и ум, и даже кое-какие немалые сбережения. В детстве за ним не числилось криминальных подвигов. Ни арестов, ни штрафов — ничего, что могло бы вызвать подозрения. Разве что единственный инцидент в мединституте, в анатомической лаборатории. Помимо этого я не нашел никаких тревожных симптомов, которые выдавали бы в нем хищника. В общем, нормальный парень. Вежливый и надежный. — Среднестатистический, — тихо произнес Пастухов. — Обыкновенный. Шейнман кивнул. — Да, мальчик, который ничем не выделялся, никому не доставлял хлопот. Это самый опасный вариант преступника, потому что здесь не просматриваются ни патология, ни психиатрический диагноз. Он очень похож на Андрея Чикатило. Интеллигентный, организованный и внешне очень исполнительный. Но у него есть один психический сдвиг: он обожает истязать женщин. И, сталкиваясь с ним каждый день, вы никогда не подумаете, что за его улыбкой и добрым взглядом притаились мысли о том, с каким удовольствием он бы выпустил из вас кишки. Содрогаясь от зловещего голоса Шейнмана, похожего на шипение, Павлова оглядывала своих коллег. «А ведь он прав. Я каждый день вижу Куликова. Он кажется мне отличным парнем. Счастлив в браке. Всегда жизнерадостный. Но я не знаю, что у него на уме». Куликов поймал на себе ее взгляд и покраснел. — После инцидента в медицинском институте, — продолжил Шейнман, — Неклюдов был вынужден бросить учебу. Он получил специальность лаборанта-медика и последовал за Алениковым в Санкт-Петербург. Похоже, их дружба длилась несколько лет. Справки об авиаперелетах и выписки с кредитных карточек подтверждают, что они часто путешествовали вместе. В Грецию и Италию. В Мехико, где оба устроились волонтерами в сельскую клинику. Это был альянс двух охотников. Братья по крови, объединенные общими жестокими фантазиями. — Кетгутная нить, — вставила Павлова. Шейнман озадаченно взглянул на нее. — Что? — В странах «третьего мира» до сих пор пользуются кетгутом как шовным материалом. Вот откуда у него эти нити. Хромов одобрительно кивнул: — Возможно, она права. «Я абсолютно права», — ощетинившись, подумала Ира. Шейнман между тем продолжал говорить: — Зименская убила Анатолия Аленикова и тем самым разрушила идеальную пару убийц. Она уничтожила самого близкого для Неклюдова человека. И поэтому стала его главной мишенью. Главной жертвой. — Если Неклюдов находился в доме в ту ночь, когда был застрелен Алеников, почему он не убил ее тогда? — спросил Хромов. — Я не знаю. Есть много неясностей в событиях той ночи в Санкт-Петербурге, пролить свет на которые может только сам Неклюдов. Нам известно лишь, что он переехал в Москву вскоре после того, как сюда приехала Зименская. И через год была убита Диана Степанова. Наконец заговорил Пастухов. Не глядя на собравшихся, он вымученным голосом произнес: — Как нам найти его? — Вы можете держать под наблюдением его квартиру, но я не думаю, что он скоро там объявится. Это не его берлога. Не там он предается своим фантазиям. — Шейнман откинулся на спинку кресла, уставившись в пустоту. Он как будто погрузился в мир Неклюдова и его мысли. — Его настоящее убежище не связано с повседневной жизнью. Вполне возможно, оно находится довольно далеко от его квартиры, и туда он наведывается тайно. Не исключено, что он снимает это помещение под вымышленным именем. — Снимая помещение, вы должны платить за него, — сказал Куликов. — Можно проследить за движением средств на его банковском счете. Шейнман кивнул. — Вы узнаете, что это его берлога, потому что найдете там трофеи. Сувениры, которые он забирал у своих жертв. Возможно, он подготовил это помещение к тому, чтобы впоследствии притаскивать туда добычу. Своего рода камера пыток. Это место, где его никто не потревожит, не помешает завершить процедуру. Может быть, отдельно стоящее здание. Или квартира, оборудованная звуконепроницаемой защитой. «Чтобы никто не услышал криков Зименской», — подумала Павлова. — В этом помещении он может быть самим собой, расслабиться. Он никогда не оставляет свою сперму на месте преступления, и это дает мне основание думать, что он способен задерживать эякуляцию до тех пор, пока не окажется в безопасном месте. В своей же берлоге он испытывает максимальное удовлетворение. Вероятно, он периодически наведывается туда, чтобы заново пережить наслаждение пытки. Это поддерживает его в промежутках между убийствами. — Шейнман оглядел собравшихся. — Туда он и отвез Веру Зименскую. * * * Греки называли это dere, обозначая фронтальную часть шеи или горло, и это самая красивая, самая уязвимая часть женской анатомии. В горле пульсируют жизнь и дыхание, и под молочно-белой кожей Ифигении трепетали голубые вены, на которые был нацелен отцовский кинжал. Пока Ифигения лежала, распростертая на алтаре, успел ли Агамемнон полюбоваться изящным изгибом ее шеи? Или же он высматривал уязвимые точки, куда следовало нанести удар? Пусть и снедаемый тоской, неужели он не почувствовал в то мгновение, когда нож впился в кожу, сладостную негу, разлившуюся в паху, прилив сексуального наслаждения? Даже древние греки со своими жуткими сказками об отцах, приносящих в жертву своих дочерей, о сыновьях, совокупляющихся со своими матерями, умалчивают о таких извращениях. Да, собственно, и не нужно говорить об этом; это одна из наших общих постыдных тайн, и мы понимаем ее без слов. Из тех воинов, что с каменными лицами слушали девичьи крики, наблюдали за тем, как срывают одежды с Ифигении, как подставляют под нож ее лебединую шею, кто из них не испытал неожиданный прилив блаженства? У кого не затвердел член? И кто из них впредь при виде женского горла не испытает непреодолимое желание вонзить в него нож? * * * У нее горло такое же бледное, как, наверное, было и у Ифигении. Она берегла его от солнца, как и все светлокожие, которые в мгновение ока обгорают под ультрафиолетовыми лучами и алебастровая кожа начинает слазить неприятными мерзкими змеиными шелушками. Все эти два года она берегла свою шею для меня. Я ценю это. Я терпеливо ждал, пока она очнется. Я не сомневаюсь, что она уже проснулась и знает, что я рядом. Это видно по тому, как участился ее пульс. Я касаюсь ее горла — ложбинки, что повыше грудной клетки, и она судорожно вздыхает. Она задерживает дыхание, пока я глажу ее шею, прочерчивая пальцем сонную артерию. Пульс бьется сильно, и кожа ритмично вздымается. Я чувствую, как у меня под пальцем зарождается первая капелька пота. Пот словно дымка обволакивает ее кожу, и лицо начинает светиться. Когда я подбираюсь к ее челюсти, она наконец делает выдох; он похож на стон, потому что мешает клейкая лента на губах. Нет, моя Вера не должна так скулить. Другие были глупыми газелями, но Вера — тигрица, единственная, кто осмелился вступить в схватку и пролить кровь. Она открывает глаза и смотрит на меня, и я вижу, что она все понимает. Я наконец победитель. А она, самая достойная из всех, — побежденная. Я выкладываю свои инструменты. Они приятно клацают о металлический лоток, который я поставил возле кровати. Я чувствую что она наблюдает за мной, и знаю, что ее сапфировый взглял прикован к сверкающей стали. Она знает предназначение каждого инструмента, она и сама ими не раз пользовалась. Ретрактор нужен, чтобы расширить края раны. Гемостат перекроет кровеносные сосуды. А скальпель — о, мы оба знаем, для чего он используется. Я ставлю лоток в изголовье, чтобы она могла видеть дальнейшее действие. Мне не нужно ничего говорить; обо всем скажет мерцание инструментов. Я касаюсь ее живота, и брюшные мышцы напрягаются. Это нерожавший живот, его ровную поверхность не портят никакие рубцы. Лезвие пройдет по нему как по маслу. Я беру скальпель и прижимаю его кончик к животу. Она судорожно вздыхает, и глаза ее расширяются. Однажды я видел фотографию зебры, сделанную в тот момент, когда в ее шею впиваются клыки льва и глаза ее закатываются в смертельном ужасе. Я никогда не забуду этот образ. Его я вижу и сейчас, в глазах Веры. * * * «О Боже. О Боже. О Боже». Вера с трудом дышала, чувствуя, как впивается в кожу острие скальпеля. Обливаясь потом, она закрыла глаза, с ужасом ожидая предстоящей боли. Судорожный всхлип застрял в горле, в нем была мольба к Всевышнему о смерти быстрой, но только не такой. Только не мучительное кромсание плоти. Скальпель убрали. Она открыла глаза и посмотрела в его лицо. Такое неприметное, незапоминающееся. Человек, которого она могла встречать десятки раз и не обращать на него внимания. И тем не менее он знал ее. Он блуждал по орбите ее мира, поместив ее в центр своей вселенной, а сам все время оставался в тени. «И я даже не догадывалась о том, что он где-то поблизости». Он отложил скальпель в лоток. И, улыбаясь, произнес: — Еще не время. Только когда он вышел из комнаты, она догадалась, что пытка отложена, и испустила вздох облегчения. Так вот в чем заключалась игра. Продлить муку, продлить удовольствие. Он хотел, чтобы она пока жила и думала о том, что последует дальше. «Каждая минута жизни — это шанс на спасение». Действие хлороформа закончилось, и она, находясь в полном сознании, судорожно пыталась найти выход. Она была распластана на кровати со стальным каркасом. Одежды на ней не было, запястья и щиколотки привязаны клейкой лентой к ножкам кровати. Хотя она изо всех сил старалась высвободиться, ей это не удавалось. Тогда, в Санкт-Петербурге, Алеников воспользовался нейлоновым шнуром, и она смогла высвободить одну руку. Потрошитель явно не собирался повторять такую ошибку. Обессилевшая, взмокшая от пота, она оставила попытки освободиться и сосредоточилась на окружающей обстановке. Над кроватью висела одинокая электрическая лампочка. Сырой воздух и запах земли подсказали ей, что она находится в подвале. Повернув голову, она смогла различить каменную кладку фундамента. Над головой заскрипели шаги, и она расслышала, как отодвинули стул. Деревянный пол. Старый дом. Наверху заработал телевизор. Она не помнила, как оказалась в этом помещении и как долго ее сюда везли. Они могли быть далеко от Москвы — в таком месте, где никто и искать не станет. Ее взгляд упал на металлический лоток. Она уставилась на аккуратно разложенные инструменты, подготовленные к предстоящей процедуре. Сколько раз она сама выкладывала такие же инструменты, но лишь с целью спасения жизни. С помощью скальпелей и гемостатов она оперировала раковые опухоли и извлекала пули, останавливала кровотечение из поврежденных артерий и осушала полости, заполненные кровью. Теперь она видела в этих инструментах приближение собственной смерти. Он намеренно поставил их возле кровати, чтобы она могла видеть и острое лезвие скальпеля, и стальные зубы гемостатов. «Не паникуй. Думай. Думай». Она закрыла глаза. Страх словно живое существо стискивал ее горло своими щупальцами. «Ты победила их однажды. И сможешь победить снова». Она почувствовала, как побежала по груди струйка пота. Выход должен быть. Просто обязан. Думать об альтернативе было слишком страшно. Открыв глаза, она уставилась на лампочку над головой и сосредоточилась на том, что делать дальше. Она вспомнила, что говорил ей Пастухов: Потрошитель питается страхом. Он атакует женщин слабых, ощущающих себя жертвами. Женщин, с которыми он чувствует себя властелином. «Он не убьет меня, пока не завоюет». Она глубоко вдохнула, понимая теперь, какую партию должна сыграть. «Победи страх. Вызови в себе ярость. Покажи ему, что тебя не сломить никакими пытками. Даже смертью».