Глава 22

Вера остановилась в дверях кабинета Николаева. Он сидел за столом, заполняя медицинскую карту, и не догадывался о том, что она наблюдает за ним. За все время их знакомства ей как-то не довелось увидеть его за работой в кабинете, и сейчас зрелище вызвало у нее легкую улыбку. Павел трудился с завидным усердием и являл собой пример исключительной преданности делу, разве что одна легкомысленная деталь портила картину: бумажный самолетик, валявшийся на полу. Павел был неотделим от своих летательных аппаратов. Вера постучала в косяк двери. Он поднял взгляд поверх очков, удивленный ее появлением. — Можно к тебе? — спросила она. — Конечно. Заходи. Она села напротив. Павел молчал, терпеливо выжидая, когда она заговорит. Ей показалось, что он готов ждать хоть целую вечность. — Все так осложнилось… между нами, — начала она. Он кивнул. — Я знаю, что тебе это неприятно так же, как и мне. И меня это очень беспокоит. Потому что ты всегда мне нравился, Паш. Может, это было незаметно, но это так. — Она набрала в грудь воздуха, отчаянно подыскивая подходящие слова. — Проблемы, возникшие между нами, никак не связаны с тобой. Это все только из-за меня. В моей жизни сейчас много чего происходит. Мне трудно объяснить. — Ты и не обязана ничего объяснять. — Да, но просто я вижу, что наши отношения разваливаются. Не только наше партнерство, но и дружба. Странно, что я никогда не задумывалась о нашей дружбе. Я и не понимала, как много она значит для меня, пока не почувствовала, что она ускользает. — Вера поднялась, чтобы уйти. — Как бы то ни было, мне очень жаль. Вот, собственно, все что я хотела сказать. — Она направилась к двери. — Вера, — тихо окликнул он. — Я знаю про Питер. Она обернулась. Он смотрел на нее прямым взглядом. — Мне рассказал Брагин Олег Михайлович, — произнес он. — Когда? — На днях, когда мы с ним беседовали во время перерыва. Он думал, что я в курсе. — Ты мне ничего не говорил. — Я считал, что мне не стоит первому поднимать этот вопрос, и надеялся, что ты сама заговоришь. Я понимал, что тебе понадобится время, и был готов ждать сколько угодно. Она резко выдохнула. — Ну, что ж. Теперь ты знаешь обо мне все самое плохое. — Нет, Вер. — Он встал из-за стола. — Я знаю лучшее! Я знаю, какая ты сильная, смелая. Все это время я и не догадывался, с каким тяжким грузом ты живешь. Ты могла бы мне рассказать. Довериться мне. — Я думала, что это изменит наши отношения к худшему. — Разве это возможно? — Я не хочу, чтобы ты жалел меня, — тихо проговорила она. — Мне никогда не хотелось ничьей жалости. — Жалости за что? За то, что ты дала отпор? За то, что выжила, несмотря на всю безнадежность ситуации? Какого черта я бы стал жалеть тебя? Зименская с трудом сдержала слезы. — Ну, не ты, так другие. — Они просто тебя не знают. Не знают так, как знаю я. Павел обогнул стол, словно уничтожая последнюю преграду между ними. — Ты помнишь день нашей первой встречи? — Когда я пришла на собеседование. — И что ты помнишь про тот день? Она недоуменно покачала головой. — Мы говорили о медицинской практике. О том, чем я буду заниматься. — В общем, тебе запомнилась лишь деловая часть. — Ну, в общем, да. — Забавно, — усмехнулся он. — Я думаю об этом дне совсем по-другому. Я не помню, какие вопросы я тебе задавал, о чем спрашивала ты. Помню только мгновение, когда я оторвал взгляд от стола и увидел, как ты заходишь в этот кабинет. Я был поражен. На ум не приходило ничего толкового — лишь какие-то глупости и банальности. Мне не хотелось выглядеть таким в твоих глазах. Я подумал: вот женщина, у которой есть все. Она умна, красива. И она стоит передо мной. — О Боже, как же ты ошибался. Ничего во мне такого особенного не было. — Вера сморгнула слезы. — Никогда не было. Я держусь только за счет силы воли… Ни слова не говоря, он обнял ее. Все это произошло так естественно и легко, что никто из них не испытал неловкости. Павел просто держал ее в своих объятиях, ничего не требуя взамен. Друг утешал друга. — Скажи мне, чем я могу помочь, — произнес он. — Я сделаю все, что ты скажешь. Она вздохнула. — Я так устала, Паш. Ты не мог бы просто проводить меня до машины? — И это все? — Сейчас мне нужно только это. Мне необходимо, чтобы рядом был человек, которому я доверяю. Он отступил на шаг и улыбнулся ей. — Тогда я именно тот, кто тебе нужен. *** Пятый этаж подземного гаража больницы был безлюден, и эхо их шагов, отражавшееся от бетонного пола, напоминало шорох блуждающих привидений. Будь Вера одна, она бы без конца озиралась по сторонам. Но Павел шел рядом, и она не испытывала страха. Он подвел ее к «Мерседесу». Постоял, ожидая, пока она сядет за руль. Потом захлопнул дверцу машины и жестом указал на замок. Кивнув, Вера нажала на кнопку и услышала уютный щелчок, подтвердивший, что двери надежно заперты. — Я позвоню тебе потом, — сказал Николаев. Отъезжая, она увидела в зеркале заднего вида, как он махнул ей рукой. Когда она завернула за угол, Павел исчез из виду. На обратном пути она поймала себя на том, что улыбается. «Некоторым мужчинам можно доверять», — говорил ей Пастухов. «Да, но каким? Я таких не встречала». «Этого не узнаешь, пока не столкнешься с проблемами. Настоящий мужчина всегда окажется рядом в трудную минуту». Друг или любовник, Палыч был одним из таких мужчин. Притормозив, Зименская свернула на улицу, ведущую к дому, и нажала кнопку на пульте управления воротами подземного гаража. Ворота поползли вверх, и она въехала в гараж. Посмотрела в зеркало заднего вида, убедившись, что ворота закрылись, и только после этого свернула к своему месту. Осторожность была ее второй натурой, и этот ритуал она никогда не забывала исполнить. Прежде чем войти в лифт, она осмотрела кабину. Перед выходом из лифта оглядела коридор. Войдя в квартиру, тут же закрыла все замки. Ее крепость, как всегда, была надежна защищена. Только после этого она позволила себе перевести дух. Стоя у окна, она потягивала ледяной чай и наслаждалась прохладой своей квартиры, глядя на вспотевшие лбы горожан, снующих по улице. За последние трое суток ей удалось поспать всего три часа. «Я заслужила это мгновение комфорта, — думала она, приложив ледяную стенку стакана к щеке. — Я заслужила ранний отход ко сну и выходной полного безделья». Она решила не думать больше о Петре. Хватит с нее боли. Вера уже допивала чай, когда раздалась сильная вибрация мобильного — пришло уведомление из рабочего приложения. Срочный вызов из больницы был сейчас как нельзя более некстати. Когда она перезвонила оператору клиники, в ее голосе угадывалось раздражение. — Это Зименская. Мне только что поступил вызов в приложении больницы, но у меня сегодня нет ночного дежурства. Хочу сказать, что я сейчас же отключаю приложение из активного приёма вызовов. — Извините за беспокойство, Вера Георгиевна, но был звонок от сына Гальского. Он настаивает на встрече с вами сегодня. — Это невозможно. Я уже дома. — Да, я сказал ему, что вы уехали на весь выходные. Но он говорит, что сегодня его последний день в городе. И он хочет встретиться с вами, прежде чем отправится к адвокату. «К адвокату?» Вера устало опустилась на стул. Господи, у нее совершенно не было сил заниматься этим делом. Только не сейчас. Только не в таком состоянии, когда от усталости голова совершенно не соображает. — Вера Георгиевна! — Гальский сказал, в котором часу он хочет встретиться? — Он сказал, что будет ждать в кафетерии больницы до шести. — Спасибо. — Зименская сбросила вызов и тупо уставилась на сверкающий кухонный кафель. Как тщательно следила она за его чистотой! Но, как бы ни усердствовала она в наведении порядка в своей жизни, она не могла предугадать появление в ней таких вот Иванов. Она схватила сумочку и ключи от машины и вновь покинула свою тихую гавань. В лифте Вера посмотрела на часы и заволновалась, увидев, что уже без четверти шесть. Она явно не успевала на встречу, Гальский чего доброго решит, что она его игнорирует. Сев за руль своего «Мерседеса», она в первую очередь схватила трубку автомобильного телефона и связалась с оператором медцентра. — Это снова Зименская. Мне нужно срочно соединиться с господином Гальским, сказать ему, что я опаздываю. Вы не знаете, откуда он звонил? — Минутку, сейчас проверю… Нет, он звонил не из больницы. — Тогда, может, с мобильного? Последовала пауза. — Странно. — Что такое? — Он звонил с того же номера, что и вы сейчас. Вера оцепенела, страх сковал ее холодом. «Моя машина. Звонок был сделан из моей машины». — Вера Георгиевна! И тогда она увидела его, поднимающегося словно кобра, в зеркале заднего вида. Она глотнула воздуха, чтобы закричать, и горло ее перехватило от удушливого запаха хлороформа. Трубка выпала у нее из рук. * * * Денис Сташевский ожидал его на выходе из здания аэропорта. Пастухов закинул свою ручную кладь на заднее сиденье, сел в машину и громко хлопнул дверцей. — Вы нашли ее? — первым делом спросил Пётр. — Пока нет, — ответил Сташевский, отъезжая от тротуара. — Ее «Мерседес» исчез, в квартире не обнаружено следов беспорядка. Что бы это ни было, все произошло очень быстро, в ее машине или рядом. Пал Палыч Николаев был последним, кто видел ее, примерно в пять-пятнадцать в гараже больницы. Примерно через полчаса оператор клиники отослал Зименской через приложение на телефон вызов, а потом говорил с ней по телефону Зименская перезвонила ему уже из машины. Разговор внезапно оборвался. Оператор заявляет, что звонил сын Гальского. — Есть подтверждение? — Иван Григорьевич Гальский уже в полдень был на борту самолета, летевшего в Адлер. Он не звонил. Они и без слов знали, кто звонил оператору. Пастухов в волнении смотрел на габаритные фонари ехавших впереди машин, и ему казалось, будто это красные костры полыхают в ночи. «Он держит ее с шести вечера. Что он успел натворить за эти четыре часа?» — Я хочу видеть, где живет Неклюдов, — сказал Пастухов. — Мы как раз туда и едем. Нам известно, что он закончил свою смену в лаборатории в семь утра. В десять утра он позвонил своему начальнику сказать, что у него семейные проблемы и он не выйдет на работу как минимум в течение недели. С тех пор его никто не видел. Ни дома, ни на работе. — А что за семейные проблемы? — У него нет семьи. Его мать и единственная тётка скончались в феврале от взрыва бытового газа. Габаритные огни слились в сплошное красное пятно. Пастухов заморгал и отвернулся, чтобы Сташевский не заметил его слез. Евгений Неклюдов жил в районе Замоскворечье, лабиринте узких улочек и домиков из красного кирпича, составлявших колорит старой Москвы. Этот район считался безопасным во многом благодаря неусыпному контролю со стороны населения, владевшего в этом округе бизнесом. И вот здесь, на улице, по которой прогуливались ничего не подозревавшие туристы и горожане, проживал настоящий монстр. Квартира Неклюдова находилась на третьем этаже кирпичного дома. Несколько часов назад бригада криминалистов уже обшарила это место в поисках улик, и, когда Пастухов, войдя внутрь, увидел распахнутые шкафы и почти пустые полки, у него возникло ощущение, будто жилище уже покинула душа его хозяина. Он понял, что не найдет ничего, что подскажет ему, где искать Неклюдова. Из спальни вышел доктор Шейнман. — Здесь что-то не так, — сказал он, обращаясь к Пётр. — Неклюдов — тот, кого мы ищем? — перебил его Пётр. — Не знаю. — Так что мы все-таки имеем? — Он перевел взгляд на Брагина, который стоял в дверях. — Мы сделали слепок с подошвы обуви. Слепок соответствует отпечаткам, найденным на месте убийства Орлинской. Собрали несколько волосков с подушки — короткие, светло-русые. Тоже похожи. Кроме того, обнаружен длинный черный волос на полу ванной. Длиной до плеч. Пастухов нахмурился. — Здесь была женщина? — Может, подружка. — Или очередная жертва, — заметил Шейнман. — О которой мы пока не знаем. — Я беседовал с хозяйкой, она живет этажом ниже, — продолжил Брагин. — В последний раз она видела Неклюдова сегодня утром, когда он вернулся с работы. Она не знает, где он сейчас может находиться. Думаю, вы и сами догадываетесь, в каких красках она его расписала: «Прекрасный квартирант. Тихий мужчина, никогда не доставлял хлопот». Пастухов взглянул на Шейнмана. — Что вы имели в виду, когда говорили, что здесь что-то не так? — Нет инструмента. Его машина припаркована возле дома, но там тоже ничего нет. — Юрий Михайлович жестом указал на почти пустую гостиную. — Вид у этой квартиры какой-то нежилой. В холодильнике почти нет продуктов. В ванной — кусок мыла, зубная щетка и бритва. Как в отеле. Это место для ночлега, не более того. Непохоже, чтобы в этой квартире он заново переживал свои фантазии. — И все-таки он живет здесь, — не согласился Брагин. — Его почта приходит на этот адрес. В шкафу висит его одежда. — Но в этой квартире отсутствует самое главное, — многозначительно сказал Шейнман. — Его трофеи. Их нигде нет. Ощущение ужаса охватило Петра. Шейнман был прав. Потрошитель вырезал у каждой жертвы анатомический трофей; он должен был их где-то хранить, чтобы любоваться своим мастерством. Возбуждаться в перерыве между охотами. — У нас пока нет полной картины, — заявил Шейнман и повернулся к Пастухову. — Мне нужно осмотреть место работы Неклюдова. Его лабораторию. *** Сергей Куликов сел за компьютер и набрал на клавиатуре имя пациентки: «Нина Потоцкая». На экране появились данные. — Этот компьютер и есть его рабочее место, — сказал Куликов. — Здесь он находит своих жертв. Пастухов уставился на экран монитора, не веря своим глазам. Вокруг гудели аппараты, звонили телефоны, сновали лаборанты с пробирками. И в этом стерильном мире нержавеющей стали и белых халатов, в мире, предназначенном для исцеления, Потрошитель тихонько охотился за добычей. С этого компьютера он мог вызвать имя любой женщины, чья кровь или биологическая жидкость подвергалась анализу в лаборатории. — Это лучшая диагностическая лаборатория в городе, — пояснил Куликов. — Сдайте кровь в любой клинике Москвы или в частном кабинете врача, и с большой долей вероятности она окажется на исследовании именно здесь. «Именно здесь, у Евгения Неклюдова». — У него был ее домашний адрес, — произнес Пётр, бегло просматривая информацию по Нине Потоцкой. — Место работы. Возраст, семейное положение… — И диагноз, — подсказал Шейнман, ткнув пальцем в два слова на экране: «сексуальное нападение». — Именно за этим Потрошитель и охотится. Это его заводит. Эмоционально травмированные женщины. Женщины с клеймом изнасилования. Пастухов уловил нотки возбуждения в голосе Шейнмана. Эта игра явно занимала профессора, для него она была своеобразным состязанием умов. Наконец он получил возможность проследить тактику оппонента, оценить степень его гениальности. — Вот здесь он все и планировал, — продолжал Шейнман. — Держа в руках их кровь. Узнавая их самые постыдные тайны. — Он выпрямился и оглядел лабораторию, как будто видел ее впервые. — Вам никогда не приходило в голову, что лаборанту все про вас известно? — задал он вопрос. — Подставляя ему свою руку и позволяя всадить иголку в вену, вы открываетесь ему со всеми своими секретами. Ваша кровь все про вас расскажет. Умираете ли вы от лейкемии или СПИДа. Выкурили вы сигарету или выпили стакан вина в последние несколько часов. Принимаете ли вы прозак от депрессии или виагру от импотенции. Он держал в своих руках самую суть женщины. Он мог изучить ее кровь, прикоснуться к ней, почувствовать ее запах. А она об этом даже не догадывалась. Она и не знала, что часть ее тела находится в руках незнакомца. — Жертвы не знали его, — подвел итог Пастухов. — Никогда не видели. — Но Потрошитель знал их. Причем знал очень близко. — Взгляд Шейнмана светился лихорадочным блеском. — Потрошитель совершенно не похож ни на одного серийного убийцу, с которым мне приходилось сталкиваться. Он уникален. Он остается невидимым, поскольку выбирает добычу, не видя ее. — Он уставился на ряды пробирок на прилавке. — Эта лаборатория — поистине территория охоты. Вот как он находит их. По крови. По их душевной боли. *** Когда Пастухов вышел из здания медицинского центра, ночной воздух впервые за последнее время показался ему прохладным. Значит, в Москве уже не так много женщин откроют на ночь окна, и добычи для охотника станет меньше. «Но сегодня Потрошитель не выйдет на охоту. Сегодня он будет занят своей последней жертвой». Пётр резко остановился возле своей машины и какое-то время стоял, парализованный отчаянием. Может, в эту минуту Неклюдов тянется к скальпелю. Вот сейчас… Он расслышал приближающиеся шаги. Усилием воли Пастухов заставил себя обернуться, чтобы взглянуть на человека, остановившегося рядом в тени. — Он забрал ее, да? — произнес Николаев. Пётр кивнул. — Боже, о Боже! — Павел с тоской посмотрел в ночное небо. — Я проводил ее до машины. Она была рядом со мной, и я отпустил ее домой. Я позволил ей уехать… — Мы делаем все возможное, чтобы найти ее. — Это была дежурная фраза. Даже произнося ее, Пастухов чувствовал пустоту своих слов. Так говорили полицейские, когда дело было плохо, когда почти не оставалось надежды на успех. — Что именно вы делаете? — Нам известна личность преступника. — Но вы не знаете, куда он ее увез, — заметил Пал Палыч. — Со временем мы это установим. — Скажите, чем я могу помочь. Я все сделаю. Пастухов старался говорить спокойно, чтобы скрыть собственный страх, предчувствие ужасного. — Я знаю, вам тяжело стоять в стороне. Но предоставьте нам делать нашу работу. — О да, вы же профессионалы! Так почему же вы допустили такое? Петру нечего было ответить. В волнении, Николаев подошел к нему и встал под фонарным столбом. Свет упал на его усталое, измученное беспокойством лицо. — Я не знаю, что произошло между вами и Верой, — сказал он. — Но я точно знаю, что она доверяла вам. Надеюсь, для вас это что-то да значит. Надеюсь, она для вас больше, чем просто очередная жертва, еще одно имя в списке пострадавших. — Да, — подтвердил Пастухов. Мужчины пристально смотрели друг на друга, и это было молчаливым признанием того, что они оба знали. И чувствовали. — Вы даже не подозреваете, насколько она мне дорога, — сказал Пётр. И Николаев тихо произнес: — Мне тоже.