Часть 11

Глава 10: Освобождение Дорога в больницу стала последним, бесконечно долгим коридором между двумя мирами. Сквозь пелену забытья, сквозь накачивающие его кровезаменители и обезболивающее, пробивался один-единственный, неумолимый звук — его собственный голос. Тихий, хриплый, лишённый сил для крика, но полный такой невыразимой муки, что даже видавшие виды парамедики не могли сдержать слёз. — Пожалуйста… хватит… пусть всё закончится… —Умоляю… не надо больше… просто дайте умереть… —Я больше не могу… отпустите… Он не боролся. Он не метался. Он лежал неподвижно, и только его губы шептали этот бесконечный, отчаянный монолог. Это была не просьба. Это была молитва о прекращении существования. Каждое слово было каплей крови, истекающей из его души. Машина с визгом тормозов у входа в приёмное отделение. Яркий свет, суета, руки, хватающие его носилки. — Потерял сознание на дороге! Массивная кровопотеря! Глубокий шок! — кричал парамедик, передавая его дежурной бригаде. Его повезли по белым коридорам, под мигающий свет люминесцентных ламп. Его тело было здесь, в мире живых, но каждая клетка его существа, кажется, уже выбрала иную дорогу. И вот, в операционной, среди металлического лязга инструментов и срочных команд врачей, его голос внезапно оборвался. Тишина. Не та, что была в «Эдеме» — искусственная и гнетущая. А иная. Полная. Окончательная. Кардиомонитор издал пронзительный, ровный звук. Зелёная линия на экране распрямилась в прямую, безжалостную черту. Врач, делавший массаж сердца, остановился, его плечи бессильно опустились. Он посмотрел на бледное, удивительно спокойное лицо юноши. Мука, терзавшая его все эти долгие минуты, наконец, покинула его черты. — Время смерти… — его голос прозвучал глухо в внезапно наступившей тишине. Они не успели. Они восполнили объём, но не смогли восполнить волю к жизни, которая была истреблена в нём за годы заточения. Он был спасён из металлического ада, но ад, который он носил внутри, оказался сильнее. Сяо Цзян обрёл своё освобождение. Не в бегстве, не в спасении, а в тишине, которую он так отчаянно вымаливал. Его последний приют оказался не в объятиях людей и не в стальных руках его творений, а в безмолвии небытия, где больше не было боли, страха и этого вечного, всепоглощающего чувства вины. Он наконец перестал просить.