Глава 1. Часть 1

— Отвратительно, — скривилась женщина, с отвращением отшвырнув папку с документами на полированную столешницу. Листок с фотографией очередного зверства выскользнул и замер на тёмном дереве, словно пятно крови. — И что этим хотят от нас англичане? — Она резко подняла взгляд, и её глаза, холодные, как невский лед, встретились со взглядом собеседника. — Опять труп? Изуродованный? — Мария Константиновна, — обратился к ней пожилой мужчина. Его голос был спокоен, но в глубине глаз читалось напряжение. — Они просят помощи именно в этом, — он коротким жестом указал на злополучную папку. — Им нужна наша помощь, чтобы разобраться и посадить убийцу. Их собственные методы… исчерпали себя. — Ох, и почему же они не попросят помощи у своих просвещенных друзей-европейцев? — насмешливо, одним движением брови, парировала Мария. — Мы же для них, Василий Владимирович, не более чем дикари, если я не ошибаюсь? По крайней мере, именно так брезгливо выразился один из помощников министра магии на последней нашей встрече о взаимном неразглашении. — Дикари? — спросил Василий Владимирович, резко выпрямившись и поправляя свой строгий мундир. — Почему я об этом ещё не знал? И с чего они вообще взяли, что это мы нарушили договор? — Одна деревенская знахарка, даже не ведьма, наслала проклятие на смерть на какого-то мужика где-то на границе с Финляндией. Вот они и встрепенулись: «Ах, вы не следите за порядком! Как вы допустили?» — Мария горько усмехнулась, её пальцы с нервной энергией выбивали дробь по столу. — Они даже не учли, что женщина не была волшебницей, а вычитала заклятие в какой-то книжонке, подаренной, если верить соседям, местной отставной колдуньей. Разбирательство идёт, — тут же, уже строго, добавила она, — а сами-то не могут уследить за тем, что творится у них под носом! Ещё и на нас взваливают. Им ведь не объяснишь, что у нас подобное относится к разряду бытовухи. Уж лучше наша «бытовуха», — она с силой ткнула пальцем в папку, — чем вот это. Сплошная мерзость. — Согласен, — кивнул бывший , и в его глазах мелькнула тень былых сражений. — Но делать нечего. Они просят прислать людей на помощь. «Кого только возможно»… – «Кого только возможно» – точно нет, – резко скривилась женщина. — У нас самих в Ленинграде нехватка кадров. Большая часть сил и так на границе. Отправим одну-две группы: следователей, криминалистов, судмедэксперт. И хватит с них. – Они просят тех, кто способен сражаться, – покачал головой Василий Владимирович, откидываясь на спинку стула. – Как они сказали, количество следователей, или, как у них, авроров, у них вполне хватает, и… — Да, уж видно, как их хватает! — криво ухмыльнулась Мария. Перед её мысленным взором вновь всплыли фотографии: оторванные головы, выколотые глаза, литры крови, залившие пол старого особняка, перекошенные в последнем ужасе лица, отрезанные части тел, небрежно разбросанные вокруг, будто обглоданные кости. Она с силой сглотнула комок тошноты в горле. — Мария Константиновна, не ерничай, — отрезал мужчина, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Они вдруг вспомнили, как мы фрицев гнали до самого Берлина, когда до Москвы оставались считанные километры. Просят подготовить их бойцов и, если есть желание, поучаствовать в поимке этой банды. — Желания участвовать у моего отдела нет, — тут же, будто отрезая, заявила Мария. — Следователей, криминалистов и судмедэксперт будет достаточно. Хватит уже всех подряд спасать. Пусть сами вытаскивают себя из своего же дерьма. У нас и своих дел куча, а что-то я не вижу очереди из англичан, жаждущих нам помочь, — она с раздражением махнула рукой в сторону массивной дубовой двери. — Если бы дело было только в судмедэкспертах, — тихо, почти беззвучно рассмеялся Василий Владимирович, — которых у них, по сути, и нет, как и нормальных криминалистов. У них только авроры, да и те занимаются непонятно чем. Они же людскими-то технологиями не пользуются. Словно есть уж очень большая разница, волшебника убили заклятьем «Авада Кедавра» или обычным, добрым ножом. — Никто не удивлён, — с театральным отчаянием закатила глаза Мария. — Я уже сказала вам, Василий Владимирович, кого нужно отправлять. Почему же ещё не отпускаете меня? Своих людей за бугор не отдам, мы и здесь заняты по горло, сами знаете. — А вот тут-то и начинается самое интересное, — глубоко вздохнул он и открыл ящик своего стола, доставая оттуда конверт из плотной, желтоватой пергаментной бумаги с начищенной воском печатью. — Басурмане просят прислать именно вас, Мария Константиновна, — протянул он ей письмо. Его пальцы слегка сжали уголок, выдавая внутреннее напряжение. — Причём глава их аврората благоразумно помалкивает, а вот их парламент… требует. Влиятельные люди там сидят, местное аристократьё, — он скривился, будто почувствовал дурной запах, произнося последнее слово. — Решать вам. Но учтите, это уже второе подобное письмо. Давление нарастает. — Раз уж давление нарастает, — язвительно протянула Мария, с резким движением вскрывая конверт, — то пусть тогда просят помощи у своих братьев-европейцев и у американских покровителей. — Она развернула пергамент, и её взгляд скользнул по строкам. — Тем более, их собственный глава аврората хранит гробовое молчание, словно у них и впрямь всё спокойно. Интересно, почему аристократов, восседающих на многовековых капиталах, дела рядовых авроров волнуют куда больше, чем их непосредственного начальника? — Пёс его знает, — устало провёл рукой по лбу Василий Владимирович, снимая очки. — Наши ребята на месте говорят, что, кроме сводок об убийствах, в министерстве ничего не слышно. Носятся как угорелые, ищут чёрт знает что. А аристократы бунтуют... Да сами, пожалуй, не смогут внятно объяснить, почему. Одна отговорка: мол, продажи падают из-за растущего недоверия к власти. А это, — он кивнул в сторону зловещей папки, — продолжается у них уже четвёртый месяц. — А народ-то что? — ехидно приподняла бровь Мария, не отрываясь от письма. — Бунтует? Требует голов министра на пику? — Да если бы! Сидят по своим норкам, тише воды, ниже травы. Боятся на улицу лишний раз нос высунуть, чтобы не стать очередным экспонатом в этой... коллекции. И это – только те трупы, что смогли найти, остальные безвести пропавшие. Так что, Мария Константиновна, подумай хорошенько над тем, что там написано.       Откинув со лба непослушную прядь рыжих волос, Мария устремила взгляд своих зелёных глаз на пергамент, впитывая каждое слово. «Министерство Магии Великобритании Англия. Правительству МСССР, Ленинград.       Палата лордов Министерства Магии Великобритании и лично Министр Магии мистер Евгений Дженкинс обращаются к Правительству МСССР с настойчивой просьбой оказать содействие и выручку в тяжёлых обстоятельствах, обрушившихся на территорию Англии, дабы избежать неминуемого риска рассекречивания мира волшебства перед магглами. В прошлом своём послании мы уже излагали суть проблемы; на сей раз, с вашего позволения, мистер Крылов, мы настоятельно просим направить к нам в помощь гражданку Жданову Марию. Просим не игнорировать нашу просьбу и вспомнить о многолетнем содружестве и общих интересах в сохранении мира. С наилучшими пожеланиями, Министр Магии Великобритании, Мистер Евгений Дженкинс» — Ох, — на её губах играла холодная, опасная улыбка. — Неужто наши друзья нам угрожают? — Она с пренебрежением швырнула письмо на стол, будто оно было испачкано. — Многоуважаемый мистер Дженкинс так трогательно вспоминает о «содружестве» и «общих интересах». Воевать на два фронта они, значит, задумали, если я откажусь? — Она медленно подняла на Василия Владимировича взгляд, полный стального блеска. — Интересные они, ничего не скажешь. Очень интересные. — Теперь всё понимаете, Мария Константиновна, — откликнулся Василий, опираясь на спинку стула. — Я уже связался с Леонидом Ильичом. Сказал, что обсудил ситуацию с людским правительством и КГБ, дабы оценить её, и ждёт меня завтра в Москве с нашим вариантом видения будущего. И, конечно же, быть готовыми дать ответ, если ситуация окажется критической. Твой ответ, Маша?       Стены в этот момент словно сошли с ума. Они не просто давили – они сжимались, вытесняя воздух, делая его густым и тяжёлым. Огромный, казалось бы, кабинет внезапно обернулся золотой клеткой, а она сама – мелкой птицей, запертой под пронзительным, изучающим взглядом Василия Владимировича Крылова. Его молчание было красноречивее любого вопроса. — У меня есть время подумать? — голос Марии прозвучал тише, чем она хотела. Она отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает свинцовую гладь Невы и редкие, драгоценные в эту промозглую весну лучи солнца. Ей нужна была хоть капля пространства, чтобы собраться с мыслями. — До девяти я буду здесь, — он обвёл взглядом свой кабинет, этот оплот его власти, будто проверяя границы владений. — Или завтра к пяти утра. Я зайду за некоторыми документами. — В девять я дам свой ответ, — чётко кивнула Мария, нащупывая почву под ногами. — Могу я идти? — Конечно, — мужчина одарил её широкой, почти отеческой улыбкой, которая не дотянулась до глаз, и что-то быстро начертал в своём потрёпанном блокноте. — Значит, в девять жду. Ох, — он с комичной стыдливостью вздохнул, — опять Лидия Ильинична будет ворчать, что засиживаюсь до ночи. — Как она, кстати? — Мария, будто случайно, сделала шаг назад к его столу и наклонилась. — Вчера встретила её в лифте. Она с таким жаром рассказывала, как лично уволила одного «перебежчика». А тот бедолага, видимо, думал, что ваша супруга не интересуется делами правительства. Не успел даже спрятать ту самую телеграмму из Америки. — Да уж, — Василий Владимирович фыркнул, и в его глазах мелькнула неподдельная любовь к супруге. — Только досталось потом больше мне, чем этому… Васнецову. Или, как выяснилось, мистеру Кроварсу. — Он с силой выплюнул фамилию, будто пробуя её на вкус и находя отвратительной. — Год сидел тут, у всех под носом! А стоило Лиде просто зайти, чтобы принести мне обед, как мы тут же нашли того, кто отправлял данные за океан. Хорошо хоть, правительственные документы до него не доходили – так, всякая мелочь. Но приятного мало. — Вот на кого надо равняться – на Лидию Ильиничну! — рассмеялась Мария, но смех её был немного нервным, сбивчивым. — Она так цветисто рассказывала! Как схватила этого шпиона за пиджак, прижала к стене и пообещала утопить в Неве, если он сию же секунду не отдаст то, что прячет в кармане. Тот, ясное дело, попытался её оттолкнуть. А она его – хвать! – горшком с геранью по голове. Он тут же и отключился. — И меня бы ждала та же участь, не привези внуки вовремя гостинцы из Тулы для любимой доброй бабушки, — с сухим, коротким смешком ответил Василий Владимирович и с деловым видом достал из ящика стола папку с документами. Но его глаза, умные и пронзительные, следили за её реакцией.       В кабинете повисла пауза, напряжённая и звенящая. — Но можно спросить, Василий Владимирович… — голос Марии внезапно сник, потеряв всю свою прежнюю иронию. — Почему просят именно меня? Я же не настолько известна в кругах англичан, как, скажем, Дмитрий Ефремович. — Она едва заметным движением головы указала на стену, за которой находился кабинет руководителя её отдела. — И опыта у него больше. И знает он несравнимо больше меня. Да и войну он прошёл, у него есть реальный опыт ведения боевых действий, а я… я… — А в Колдотворце уже что ли не учат, Мария Константиновна? — мягко, но настойчиво перебил он. — Или с тех пор, как я его заканчивал, программа поменялась? Ты же сама прекрасно знаешь, наша школа считается сильнейшей в Европе по боевой и оперативной подготовке. Чего ты робеешь, как первокурсница на первом экзамене?       Он говорил спокойно, но каждый его удар был точен. Мария опустила взгляд, её пальцы сами собой нашли на руке тонкое серебряное кольцо с тусклым сердоликом. — Почему именно я? — прошептала она уже почти беззвучно, не отрывая взгляда от холодного металла, будто ища в нём ответа.       Василий Владимирович откинулся в кресле, и его лицо стало непроницаемым. — Вот это ты и узнаешь. Или в Москве, когда пойдёт окончательный брифинг… или уже в самой Англии, если тебя отправят. Пока что, — он развёл руками, и в этом жесте была и беспомощность, и железная воля, — больше ничего сказать не могу. Приказы есть приказы.       Дверь кабинета Василия Владимировича закрылась за Марией с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась ловушка. Она сделала несколько шагов по длинному, пустынному коридору, где её каблуки отдавались гулким эхом, и прислонилась к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Не страх – нет. Смесь ярости, недоумения и холодного, цепкого предчувствия.       «Почему я?» – этот вопрос жужжал в висках, как назойливая муха.       И тут, как вспышка света, в памяти возникло лицо: холодное, надменное, с платиновыми волосами, уложенными с безупречной небрежностью, и глазами-льдинками, в которых читалась вековая скука и превосходство. Абраксас Малфой.       Тот самый чопорный аристократ, прибывший в составе делегации для финального закрепления договора о взаимном неразглашении. Он сидел с выпрямленной до неестественности спиной, а его парчовая мантия, расшитая призрачными серебряными узорами, кричала о богатстве, затмевая своим блеском строгие, почти аскетичные мундиры советской делегации. Каждая складка на его одежде была укором их "простоте".       Марию Жданову включили в состав как помощника-протоколиста: её задачей было документировать каждое слово, оперативно передавать справки и, что важнее, негласно следить за обстановкой в зале. Она была единственной женщиной за столом и ощущала на себе тяжёлые, оценивающие взгляды британских волшебников – смесь любопытства, снисхождения и откровенного пренебрежения.       Размеренный гул переговоров прервал холодный, точёный голос Малфоя. Он говорил, глядя куда-то в пространство перед собой, даже не удостоив Василия Владимировича поворотом головы. — Мистер Крылов, — начал он со сладковатой ядовитостью, — позвольте поинтересоваться, к чему в столь важном кабинете присутствие… этой женщины? — Слово "этой" он произнёс с таким оттенком, будто речь шла о насекомом, забравшемся на чистую скатерть. — Мы, безусловно, ценим вашу индустриальную мощь, но некоторые тонкости дипломатического этикета, я полагаю, всё же требуют определённой кровной утончённости, которую в вашей системе, увы, не культивируют.       Воздух в зале застыл, стал густым и колким. Послышался сдавленный вздох, и несколько пар советских рук непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. По другую сторону стола британцы лишь снисходительно покосились, кто-то с лёгкой усмешкой покачал головой. Первый камень был брошен. Вызов принят. — На что вы намекаете, мистер Малфой? — голос Василия Владимировича прозвучал тихо, но в нём слышался отзвук далёких артобстрелов. Он смотрел на блондина прямо, не мигая. — Список участников был согласован и утверждён вашей же стороной за два месяца до встречи. Странно, что этот вопрос возник у вас лишь сейчас, когда все процедурные формальности уже улажены. — Он сделал небольшую паузу, давая словам повиснуть, и продолжил, не дрогнув под коллективным взглядом делегации: — Ваши хрупкие манеры рассыплются в прах перед лицом настоящей угрозы, и именно к нашей стали вам придётся обратиться. А что до кровей… Наши предки пахали землю и ковали мечи, чтобы у ваших была возможность разглагольствовать об утончённости в тёплых кабинетах. Мы гордимся этим. Скажите, а вы можете сказать то же самое?       Внутри у Марии всё замерло, а затем разразилось ликующим салютом. «Получи, фашист, гранату!» – пронеслось в её голове, и она с трудом подавила торжествующую улыбку, наблюдая, как изысканные, холёные пальцы Абраксаса Малфоя с такой силой впились в ручки кресла, что кожа на них побелела.       Неловкая пауза после слов Василия Владимировича повисла в воздухе, как дым от сигары. Абраксас Малфой медленно, с преувеличенной небрежностью повернул голову в сторону Марии. Его ледяной взгляд скользнул по её строгому мундиру, по простой заколке в волосах, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный огонёк. Он понял, что проиграл раунд Крылову, и теперь искал более лёгкую мишень, чтобы восстановить пошатнувшееся превосходство. — Прошу прощения, мисс… — он намеренно сделал паузу, давая понять, что даже не удостоил запомнить её фамилию. — Ваша… сталь, как выразился ваш начальник. Это, конечно, впечатляет на поле боя. Но скажите, как вы, будучи женщиной, справляетесь с тонкостями документации? В наших архивах, к примеру, для расшифровки почерка некоторых перьев требуются поколения утончённого воспитания. Не находите ли вы это… непосильной ношей для нервной системы?       Он произнёс это со сладкой, ядовитой учтивостью, ожидая увидеть смущение или гнев. Весь его вид говорил: «Знай своё место, чернорабочая от магии». Все взгляды снова устремились на Марию. Василий Владимирович нахмурился, готовый вмешаться, но она едва заметно мотнула головой. Её лицо оставалось абсолютно спокойным, лишь в глубине зелёных глаз вспыхнули весёлые, опасные искорки.       Она подняла подбородок и ответила голосом, чистым и звонким, как удар хрустального колокольчика, не оставляющим места для сомнений в её компетентности. — Благодарю за проявленную заботу о моих нервах, мистер Малфой. Это трогательно. — Её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Но, видите ли, пока ваши перья выводят завитушки, требующие столетий для расшифровки, наши – фиксируют суть. А с сутью, как правило, всё гораздо проще. Что касается непосильных нош… — Она сделала маленькую паузу, наслаждаясь моментом. — Наша нервная система закалена в условиях, где ошибка в одном символе может стоить жизни, а не просто испортить вид пергамента. Так что, не беспокойтесь, ваши архивы в безопасности. Я разберусь с любым почерком. Даже самым… вычурным.       Она не повысила голос, но каждое её слово било точно в цель. Она не оправдывалась, а наносила ответный удар, демонстрируя не только стойкость, но и интеллект. Абраксас Малфой слегка откинулся на спинку стула. Его тонкие губы сжались в белую ниточку. Он попытался уколоть – и сам напоролся на стальное лезвие. В этот раз он отступил, но в его холодных глазах застыло новое чувство – не просто злость, а щемящее, неприятное осознание, что эта женщина из "дикой" страны оказалась куда опаснее, чем он предполагал.       Далее процесс пошёл как по маслу и благополучно увенчался подписанием договора. Формально – победа. Но весь оставшийся вечер Мария буквально физически ощущала на себе взгляд Малфоя. Не просто холодный или надменный, а пронизанный чистой, неразбавленной ненавистью. Он жёг её спину, будто раскалённое клеймо.       А казалось, всё это было каких-то четыре месяца назад. Пустяк, о котором стоило позабыть…       Ровно четыре месяца назад советская сторона заключила договор с Англией. И тут же, через считанные дни, началась эта кровавая вакханалия.       Внезапная мысль ударила в виски с такой силой, что у Марии перехватило дыхание. Холодная струя страха пробежала под кожей, заставив сердце бешено колотиться. Она резко развернулась и почти побежала обратно к кабинету Крылова, её каблуки отчаянно стучали по паркету, нарушая торжественную тишину коридора.       «Господи, да это же ловушка! — пронеслось в голове оглушительной догадкой. — Англичане хотят свалить эти убийства на нас? Всё слишком идеально сходится. Едва мы заключаем мир, едва «железный занавес» приподнимается на миллиметр, как тут же начинается бойня. И они четыре месяца молчали! Почему просят помощи именно у нас, а не у своих заокеанских или европейских "братьев"? У тех, кто этот самый занавес и возвёл!»       Она остановилась перед знакомой дубовой дверью, ладони стали влажными.       «Вот как всё будет… Я приеду. И, о чудо! Убийства тут же прекратятся. А потом они "найдут" убийцу. Какого-нибудь «советского полоумного фанатика», который «мстил за идеологию». И всё это искусно привяжут ко мне: мол, это они его прикрывали, это они дирижировали, ведь не станет же он стрелять по своим? Меня арестуют, объявят агентом Ленинграда, нарушившим договор. А мою страну… мою страну даже слушать не станут. Нас уже выставили дикарями. Кто поверит дикарям?»       Она сглотнула комок горькой обиды и бессильной ярости. Поездка в Англию виделась ей уже не командировкой, а актом самопожертвования на алтарь большой политики. Ловушка захлопывалась, и она, кажется, добровольно делала в нерешительности последний шаг.       Или нашлись те, кто недоволен самой идеей мира между "благородной" Англией и "дикарями" из СССР? И этот кошмар на их же земле – их способ высказать своё «фи»? Но почему этот маньяк, устроивший ад у себя дома, не выйдет на контакт, не заявит о своих требованиях? Почему прячется за окровавленными трупами?       Голова гудела и раскалывалась на части от этого вихря подозрений. Мысли бились, как птицы в стеклянной ловушке, не находя выхода. Мария с силой прижала пальцы к вискам, пытаясь выдавить хоть крупицу ясности. — Мария Константиновна, чего это с тобой? — Голос прозвучал совсем рядом, заставив её вздрогнуть. Сильная рука легонько потрясла её за плечо. Перед ней стоял Дмитрий Ефремович, его обветренное, привыкшее к лишениям лицо выражало искреннюю озабоченность. — Бледная, как полотно. На ногах держишься? Не прихватило ли? — Я… я была в кабинете у Василия Владимировича, — собрала всю свою волю в кулак, чтобы голос не дрогнул, и отчётливо отрапортовала, глядя куда-то мимо его плеча. Она не решалась встретиться с ним глазами – он был слишком проницателен. — А, значит, уже в курсе новостей, — кивнул он, но его пронзительный, опытный взгляд продолжал изучать её лицо, словно читая скрытый текст. — Ну, и как тебе сия "честь" от наших заокеанских "друзей"? — Пока… не густо, — выдавила она кривую ухмылку, которая, должно быть, выглядела жалко. Голос снова сорвался. Она сглотнула и, собрав остатки самообладания, попросила: — Дмитрий Ефремович, можно я ещё раз зайду к Василию Владимировичу? Буквально на пять минут. Мне нужно кое-что уточнить. — Брось, — он махнул рукой, и в его глазах мелькнуло понимание. Он уловил её панику. — Пошли уж вместе. Обсудим, чего от нас хотят эти бусурмане заморские. Вдвоём голова варить будет светлей. И с тобой разберёмся, чего это тебя так в жар бросило от одного разговора с начальством.       Его твёрдый, спокойный тон стал якорем в бушующем море её страхов. Он взял её под локоть, лёгким, но уверенным движением направляя к дубовой двери, за которой решалась её судьба. — Василий Владимирович, можно зайти? — открывая дверь, спросила Мария, но тут же замолчала.       Василий Владимирович поднял трубку магического коммутатора – тяжелого аппарата из темного дерева и блестящей латуни, чей диск вращался с мягким шепотом заклинаний.             Несколько минут он говорил с Москвой, его голос был ровным и убедительным, но в уголках губ залегли напряженные складки. — Да, Леонид Ильич, гипотеза имеет стройную логику. Игнорировать её было бы преступной халатностью... Да, понимаю... Согласен… Обсудим все решения в Москве.       Он положил трубку и обвел взглядом обоих подчиненных, его лицо выдавало сложную гамму чувств: одобрение, досаду и усталую решимость. — Возвращаешься раньше срока, Мария Константиновна? И не одна? — Его взгляд скользнул с её бледного лица на спокойную фигуру Дмитрия Ефремовича. — Прошу прощения, Василий Владимирович, — голос Марии дрогнул, но она заставила себя выпрямиться. — Я не могу уйти. Не могу, пока не выскажу. Это… это ловушка.       Она сделала глубокий вдох, слова полились стремительно, обнажая сырые, неотёсанные подозрения. — Договор подписан четыре месяца назад. И ровно тогда же начинаются эти… зверства. Англичане молчат всё это время, а теперь вдруг, сломя голову, взывают к помощи к нам, к "дикарям"? Почему не к своим? И просят именно меня – женщину, которая публично унизила их золотого мальчика, Абраксаса Малфоя! Вы не видели, как он на меня смотрел тогда – они меня возненавидели всем своим аристократическим естеством!       Она подошла к столу, упёрлась в него ладонями. — Я приеду. И что же? Убийства волшебным образом прекратятся? А потом они "найдут" убийцу. Какого-нибудь "советского фанатика". И всё это пришьют мне! Мол, это я его направляла, это я покрывала. Ведь не станет же он стрелять по своей? Меня арестуют, выставят агентом влияния, нарушившей хрупкий мир. А мою страну… Мою страну даже слушать не станут. Нас уже выставили варварами. Кто поверит варварам?       В кабинете воцарилась тягостная тишина. Дмитрий Ефремович, прислонившись к косяку двери, мрачно смотрел в пол, обдумывая её слова. Василий Владимирович медленно вернулся к своему креслу, его лицо стало непроницаемой маской чиновника. — Теория конспиративная, Мария Константиновна, — наконец произнёс он, складывая пальцы домиком. — Близка к паранойе. Но…       Он открыл папку и вытащил несколько новых фотографий, отодвинув прежние ужасы. На них были запечатлены люди в богатых мантиях, лежащие в таких же неестественных, жутких позах. — Среди жертв – лорд Олдингем и леди Веймут. Старинные роды, огромное состояние, огромное политическое влияние. Их убийство – это колоссальный удар по самой сердцевине их системы. Свалить их смерть на "советских дикарей" – значит объявить войну не только нам, но и здравому смыслу. Ни один правящий класс не станет так безжалостно резать своих же гусей, несущих золотые яйца, ради одной лишь провокации. Это самоубийственно. — Если только эти "гуси" не были теми, кто выступал за мир с нами, — не унималась Мария, но уже без прежней горячности, скорее констатируя факт. — Убрать политических оппонентов под шумок – классика. – Возможно, — не стал спорить Крылов. — Но английский министр Дженкинс через того же Малфоя передал нам официальное заверение. Под запись. Он клянётся, что это не ловушка для СССР. Более того, он готов предоставить нашим специалистам, включая тебя, полный доступ в пределах расследования и дипломатический иммунитет. Официально.       Дмитрий Ефремович фыркнул. — Дипломатический иммунитет... Словно это когда-нибудь останавливало того, кто решил устроить "несчастный случай". — Но это меняет расклад, — уверенно парировал Василий Владимирович. — Теперь, в случае твоего "несчастного случая", Жданова, это будет прямой и публичный вызов. Не тайная операция, а объявление войны. Они на это не пойдут. Слишком рискованно. Их аристократия не простит такого.       Он облокотился на стол, его взгляд стал пронзительным. — Москва считает, и я с ней согласен: сейчас для нас опаснее отказаться, чем согласиться. Отказ даст им прекрасный козырь: «Мы просили о помощи, а они испугались и отвернулись! Они не желают мира! Они, возможно, и стоят за этим!» Нас выставят виновными по умолчанию. А если мы согласимся... У нас появляется шанс. Шанс найти настоящего убийцу и публично, с фактами в руках, доказать свою невиновность и... полезность. Это высшая дипломатия, Жданова. Мы должны играть, даже если нам раздали плохие карты.       Мария медленно выдохнула. Головная боль отступала, сменяясь ледяной собранностью. Стратегия менялась. Это была уже не попытка избежать ловушки, а сложная партия, где ставкой была честь страны. — Значит, мы идём, — тихо сказала она. — Чтобы доказать, что мы не дикари. Чтобы найти правду, какой бы горькой она ни была. — Именно, — твёрдо подтвердил Крылов. — Дмитрий, ваша задача – подготовить группу. Небольшую, мобильную, но такую, чтобы из неё было невозможно выбить клин. И найти того, о ком мы говорили. Только абсолютно проверенного.       Дмитрий Ефремович кивнул. — Уже есть кандидат. Парень с границы. С финнами работал. Холодный как лёд и преданный как собака. Идеально. — Хорошо, — Василий Владимирович откинулся в кресле. — Мария Константиновна, ваша миссия начинается. Теперь вы – наш козырь. И наша ловушка для тех, кто действительно стоит за этим кошмаром. Не подведите.       Его слова повисли в воздухе не приказом, а доверием. И в этом доверии было куда больше страшной силы, чем в любой угрозе. — Не подведу, Василий Владимирович, — твёрдо кивнула Мария, уже направляясь к выходу. Рука сама потянулась к ручке двери. — Завтра к семи часам вечера я вернусь в Ленинград. В половине восьмого – в моём кабинете. Обсудим всё: что, когда и где, — отчеканил Крылов. Затем его взгляд скользнул к Дмитрию Ефремовичу, и в глазах зажглись знакомые Марии озорные искорки. — А ты, Дмитрий, пока подумай, кого можно отправить с нашей девочкой. Только парней – серьёзных, с головой на плечах. А то наш цветочек ещё перехватят какие-нибудь шалопаи английские, — он с отеческой, но немного ехидной ухмылкой кивнул в сторону Марии. — Ну а что, я разве не прав? Умница, красавица... Держись, Мария Константиновна, за тебя там, того гляди, драка на дуэлях начнётся. Только ты им не верь. Лучше нашего, простого да работящего, нет. Что там про того мага, что с финнами работал? — Арнас Станкявичюс, — чётко выговорил Дмитрий Ефремович, подхватывая игру. — Литовец. Тридцать три года, не женат. Опыт – одиннадцать лет на пограничье. Парень неплохой, учёбу окончил с отличием – и в Колдотворце, и на курсах МКГБ. Холодная голова и твёрдая рука. — Вот видишь! — Василий Владимирович с притворным восторгом развёл руками, а его взгляд, полный намёков, снова устремился на Марию. — И фамилия солидная, и корни крепкие... А ты бы, Жданова, присмотрелась к нему повнимательнее, — он многозначительно подмигнул, и Дмитрий Ефремович тут же поддержал его одобрительным кивком, будто они оба были озабочены исключительно её личным счастьем. — А то ходишь в девках, вся в работе. И парень-то на выданье. Дело-то выгодное может выйти!       Мария почувствовала, как по щекам разливается знакомый, досадливый румянец. Эти двое как стая волков: чуть напряжение спало, сразу начали с ней в свои старые, добрые игры. Она скрестила руки на груди, пытаясь придать себе вид суровой начальницы, но это только развеселило мужчин. — Василий Владимирович, Дмитрий Ефремович, — произнесла она, силясь скрыть смешок под маской строгости, — мой статус «девки» и ваши свадебные посреднические услуги в служебные задачи, на минуточку, не входят. Мы подбираем напарника для операции, а не жениха для белой свадьбы. — А кто сказал, что одно другому мешает? — не унимался Крылов, его глаза добродушно хитрели. — Совместить приятное с полезным – лучшая оперативная тактика! Серьёзный парень, проверенный. И глаз радует, и спину в бою прикроет надёжно. Так что смотри, Мария, смотри... Мало ли что в Англии случится. Вдруг судьба такая? — Моя судьба на данный момент – дожить до утреннего брифинга, не задушив двух самых несвоевременных свах во всём Ленинграде, — с напускным вздохом парировала она, наконец поворачивая ручку. Но в углу её губ всё же играла сдержанная улыбка. — До завтра, товарищи. И, пожалуйста, без дальнейших характеристик внешности и семейного положения кандидатов. Меня интересует только его умение обращаться с кольцом и табельным оружием. — В этом, голубушка, можешь не сомневаться! — вдогонку прозвучал весёлый голос Дмитрия Ефремовича, прежде чем дверь закрылась, оставив её одну в тихом коридоре.       Мария прислонилась к прохладной стене, всё ещё чувствуя жар на щеках. «Арнас Станкявичюс…» – мысленно проговорила она. И, сама того не желая, представила себе не отличника МКГБ, а высокого мужчину с серьёзным взглядом, того, кому предстояло стать её щитом в предстоящем английском аду.

***

      Остаток зимнего ветра, резкий и колючий, с разбегу ударял Марию в лицо. Даже плотное пальто и теплый шарф не спасали от пронизывающего холода, что царил за щеки первого марта. Лишь низкое, но на удивление ясное солнце, слепившее отражением в бесчисленных льдинках, дарило слабую надежду на скорую весну. По тротуарам, растаптывая последний снег, с визгом носились стайки школьников, торопившихся домой, а оттуда – обратно, к товарищам, на прощальные снежные баталии, пока сугробы не превратились в грязную кашу.       Ловко обойдя особенно коварную, припорошенную снегом лужицу, Мария едва не столкнулась с парой мальчишек, с азартом преследующих друг друга. И вдруг – щелчок, легкий свист, и маленький, на удивление крепко слепленный снежок пришелся ей прямо в висок. — Тётя, извините! — хором, с испуганными и виноватыми глазами, прокричали мальчишки, пряча раскрасневшиеся лица в шарфы. — Мы не специально! Честно-честно! — Ничего страшного, — искренне улыбнулась Мария, стряхивая с шерстяной ткани колкие крупинки. Ей вдруг до боли захотелось тоже слепить снежок и запустить его куда-то в небо. — Веселитесь, только смотрите по сторонам! — она с игривой строгостью пригрозила им пальцем, вызвав всеобщее облегчение и новую волну смеха. Дети, словно воробьи, рассыпались дальше.       Она провожала их взглядом, и сердце её сжалось от внезапного, острого чувства любви к этому городу: к его пронзительной, строгой красоте, к этой вечной борьбе льда и солнца, к этим прячущимся за величественными фасадами дворам-колодцам, где кипела настоящая, непарадная жизнь.       И тогда она, как часто бывало, позволила себе почувствовать больше, чем видели обычные прохожие. Она закрыла глаза на секунду, отключив зрение, и позволила магии города коснуться её.       И он ответил. Не яркими фейерверками, как в сказочных европейских улочках, а глухим, мощным, ровным гулом, что шёл от самой земли: от гранита набережных и брусчатки мостовых. Это была древняя, латовая магия – заклятья прочности, вплетённые в саму плоть города каменоткачами прошлого; обереги от наводнений, что столетиями сдерживали стихию; следы мощных барьерных чар, что принимали на себя удар во время войны. Это была неброская, трудовая магия, которая не сияла, а держала. Она была в каждом отшлифованном временем парапете, в каждой вазоне на Аничковом мосту, в узорах решёток Летнего сада. Она была молчаливой, суровой душой Ленинграда, и Мария чувствовала её каждой клеточкой, как чувствуют биение собственного сердца.       «Вот что мы защищаем, — подумала она, открывая глаза. — Не дворцы и не сокровища. А это: этот холодный ветер, этих детей, этот гранитный гул. Чтобы он никогда не смолк».       Мысль о поездке в нарядную, чопорную Англию внезапно стала ещё горше. Там магия парила в воздухе, лёгкая и праздничная. А здесь – она была в земле, в крови, в памяти. И ради этого стоило идти в самую пасть льва.       Свежий порыв ветра с Невы заставил её ещё глубже зарыться лицом в шерсть шарфа. Мысль о тёплой квартире манила, как маяк. Быстрым, привычным шагом Мария направилась к ближайшей станции метро. «Горьковская» или «Петроградская»? Выбрала первую.       Спуск в подземку был подобен ритуалу. Сначала – пронизывающий холод и слепящее солнце, потом – резкая перемена: поток тёплого воздуха, пахнущего электричеством, бетоном и густой смесью человеческих запахов, и наконец – оглушительная, величественная тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом приближающегося поезда.       Она ловко прошла через турникет, её движения были отточены годами. Эскалатор уносил её в глубь земли, в это рукотворное подземное царство, которое всегда казалось ей чудом, почти равным магическому. Мрамор, бронза, свет массивных люстр – здесь, под землёй, советская власть создала свои собственные волшебные чертоги, доступные каждому.       На перроне было людно. Она машинально заняла свою привычную позицию – чуть в стороне от основного потока, прислонившись к холодной мраморной колонне, с которой открывался хороший обзор.             Поезд с грохотом ворвался на станцию, и Мария вошла в вагон, забитый уставшими людьми. Она пристроилась у двери, глядя на мелькающие в окне тёмные тоннели.       Мария чувствовала лёгкое, почти незаметное головокружение – побочный эффект от мощных Отводящих Чар, которые десятилетиями накладывались на тоннели метро. Для магглов это была просто усталость, но для неё – знакомый фон, невидимая защита, вплетённая в саму инфраструктуру. Где-то в служебных помещениях, она знала, дежурили такие же, как она, маги-работники, сливающиеся с толпой, их кольца всегда наготове.       Поезд рванул с места, и её снова поглотили мысли.       На «Технологическом институте» она перешла на синюю ветку, и через пару минут поезд вынырнул из тоннеля, проносясь по мосту через Обводный канал. На мгновение открылась панорама заснеженных промышленных зданий в багровых лучах заката.       Выйдя на «Василеостровской», она снова поднялась наверх, в холод мартовского вечера. Ещё несколько минут ходьбы по тихим, почти пустынным улицам Петроградской стороны – и вот он, её дом: солидный, молчаливый, с тёмными глазами окон.       Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Тишина квартиры, пахнущая книгами, деревом и её собственным, знакомым запахом, обволакивала её, как целебный бальзам.       Город за стеклом зажигал огни. Где-то там, в этих огнях, был её кабинет, её начальники, её новая, опасная миссия. Но здесь, сейчас, был только тихий вечер, тёплый абажур на столе и невероятная, гулкая ценность этого простого мгновения – последнего спокойного вечера, пожалуй, на долгое время.       Дверь закрылась, и наступила тишина, такая же густая и ощутимая, как бархат на старинном кресле в углу. Мария прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности, дав себе минуту просто постоять и отдышаться.       Затем, с деловым видом, она принялась за вечерний ритуал. Первой сдалась обувь – туфли на каблуке, словно с облегчением, заняли своё место в прихожей. Затем последовало пальто, тяжёлое от зимней сырости. Его она аккуратно повесила на вешалку, стараясь не вспоминать, как всего час назад его полы развевались на ледяном ветру. Наконец, с головы был снят шерстяной шарф, и она провела рукой по волосам, чувствуя, как напряжение дня понемногу отступает, сменяясь приятной усталостью.       Она прошла в спальню, и здесь, в уединении, сменила строгий служебный мундир на мягкую, потёртую домашнюю одежду. Простые шерстяные носки, удобные брюки, объёмный свитер были возвращением к себе, Марии, а не сотруднику Ждановой.       С кружкой горячего чая в руках она вернулась в гостиную и села в своё любимое кресло у окна, за которым уже по-настоящему темнело. Пар поднимался ей в лицо, согревая кожу. И вот тогда, в этой тишине, мысли о завтрашнем дне нахлынули с новой силой.       Англия.       Слово отозвалось в ней горьким привкусом. Не страхом, нет. Гораздо более сложной смесью – досадой, вызовом и холодной, цепкой яростью.       «Они думают, что играют в свои аристократические игры, — пронеслось у неё в голове. — Приглашают меня, как на представление. Посмотреть, как "дикарь" будет отплясывать под их дудку, пытаясь раскрыть их же преступления».       Она мысленно представила себе Абраксаса Малфоя – его холодные глаза, его сладкую, ядовитую улыбку. Он наверняка будет где-то рядом. Наблюдать. Возможно, даже курировать эту "помощь".       «А если я найду убийцу? — усмехнулась она про себя. — Что тогда? Признают и скажут спасибо? Нет. Скорее всего, объявят, что это я его запутала заклятьями, что это моя провокация. Любой результат будет обращён против нас».       Её взгляд упал на старую семейную фотографию в простой рамке – родители, улыбающиеся, с твёрдым, честным взглядом. Простые люди. Сильные люди. Они бы не растерялись.       «Но если не я, то кто? — этот вопрос прозвучал в ней с железной ясностью. — Крылов прав. Отказ – это поражение без боя. Согласие... это шанс. Пусть призрачный».       Она отпила чаю, чувствуя, как решимость кристаллизуется внутри, холодная и острая, как лезвие.       «Хорошо, господа англичане, — мысленно обратилась она к своим невидимым оппонентам. — Вы хотите посмотреть на "дикарку"? Вы её получите. Но будьте осторожны в своих желаниях. Потому что эта "дикарка" обучена не только этикету, но и тому, как находить правду. И если ваши руки испачканы кровью, я найду способ это доказать. Даже если мне придётся перевернуть всё ваше идеальное, фальшивое королевство».       Она допила чай и поднялась, чтобы приготовить всё необходимое для завтрашнего дня. Тревога никуда не делась, но теперь она была не парализующей, а мобилизующей. Завтра начиналась война на чужой территории. И Мария Жданова была готова дать свой первый бой.       И тут – словно гром среди ясного неба. В памяти всплыли слова Крылова, произнесённые в кабинете, на которые она тогда не обратила должного внимания, оглушённая подозрениями.       «Английский министр Дженкинс... через того же Малфоя передал нам официальное заверение. Под запись».       Мария замерла, а затем медленно, будто в трансе, поставила кружку на тумбочку. До неё вдруг дошла вся абсурдность этой фразы. Министр передаёт сверхсекретное, официальное заверение… через местного аристократишку? Пусть Малфой и имеет вес в правительстве, но не до такой же степени! Разве для этого нет специальных дипломатических каналов, курьеров особой важности? Выходит, этот чопорный аристократ – не просто знатная шишка, а… что, секретарь? Почтальон?       «Бред», — первым порывом отмела она эту мысль. Не сходится.       Но почему, собственно, бред? Потому что она, Мария Жданова, вот уже тринадцать лет работает бок о бок с высшим руководством. Она знала этих людей – их привычки, их методы, их параноидальную осторожность. И она сама прошла путь, на котором каждый шаг приходилось выдирать с кровью.       Она не свалилась на эту должность с неба. Сколько учебников было выучено вдоль и поперёк? Сколько бессонных ночей проведено над конспектами, чтобы сдать все экзамены на высший балл? А потом – курсы повышения квалификации, которые тянулись вечность, и Ленинградские высшие курсы МКГБ СССР, где отсев был жёстче, чем в любой боевой части. А сколько она наслушалась за эти годы – не сосчитать.       «Шлюха. Дошла по спальному месту. Ноги раздвинула перед какой-нибудь шишкой, вот и ходит теперь, мнит себя не известно кем».       Она слышала это почти каждый день. Первые пять лет – так точно. Эти шёпоты за спиной, эти колкие, пренебрежительные взгляды мужчин, которые считали, что её место – у плиты.       Даже Шорохин Дмитрий Ефремович, к которому она попала по распределению в группу, первые полгода смотрел на неё как на пустое место. «Что с девчонки взять?» — читалось в его усталых глазах. И каждый день она должна была доказывать, что достойна стоять с ним в одном кабинете. Он даже на выезды, на дела её не брал!       «Чего тебе на неживых смотреть? Сиди, документы читай», — бросал он, и его властный стук кулаком по столу – бам! – был железным аргументом: не смей ослушаться приказа.       И бумажки он выдавал ей самые что ни на есть посредственные. Одна – про бабку-знахарку, вздумавшую проклясть свою же пожилую соседку из-за разбитой кастрюли.       И вот тогда, разбирая этот ничтожный бытовой случай, Мария с холодным ужасом осознала: она не хочет вот так провести всю свою жизнь. Сидеть в четырёх стенах и перебирать чьи-то жалкие, мелкие грешки, в то время как настоящая работа кипит за дверью.       Именно этот страх – страх навсегда остаться на вторых ролях, страх прожить чужую, не свою жизнь – заставил её сжать зубы и рваться вперёд. Через насмешки, через унижения, через бесконечные доказательства своей состоятельности.       Однажды, исчерпав весь запас своего терпения, Мария не ушла из кабинета руководителя после очередного отказа. Вместо этого она уперла руки в боки, её глаза горели решительным огнём. — Дмитрий Ефремович, пустите меня на настоящее дело! — потребовала она, перекрывая его возражения. — Хотя бы на одно! — Жданова, тебе уже было сказано: нет! — гаркнул Шорохин, его лицо побагровело. — А теперь выйди и закрой дверь! — Не уйду! — её голос, впервые за всё время, дрогнул не от страха, а от ярости. — Я уже целый год занимаюсь этой ерундой! Читаю про бытовые разборки и ссоры из-за огородов! Дали бы уже что-то посерьёзнее, в конце концов! Я не для этого училась! — Уволю к чёртовой матери! Вон из кабинета! — он с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнула чернильница.       Мария вышла. Но не для того, чтобы смириться, а для того, чтобы развернуть свою собственную осаду. Пять дней подряд она ночевала в своем тесном кабинете на допотопном кожаном диване, который впивался в бок пружинами. Она являлась первой и уходила последней, делая свою рутинную работу с таким видом, будто это была важнейшая операция в мире.       На шестой день, в субботу, Дмитрий Ефремович, зайдя за забытыми документами, застал её за раскладыванием потёртого пледа на её «ложе». — И что, даже в субботу окопалась тут? — насмешливо приподнял он густую бровь, оглядывая её импровизированную постель. — Да, – коротко бросила Мария, не поднимая глаз. — В субботу мы не работаем, — продолжил он, подтрунивая, явно получая удовольствие от её упрямства. — Вы работаете, — тихо, но с горькой обидой, парировала она. — Я знаю. Вы зовёте на совещания только тех, кто выезжает на дела. А меня… меня всегда домой отправляете.       Шорохин тяжело вздохнул, и вдруг вся насмешка с его лица ушла, сменившись странной, усталой грустью. — Да как тебя, девчонку, в самую мясорубку отправлять? — покачал он головой. — Руки-ноги оторвут, а потом я отвечай. Серьёзно хочешь на дело? — Хочу, — выдохнула она, и в этом слове была вся её надежда. — Ладно, чёрт с тобой, — сдался он. — Тогда в воскресенье выйдешь с Лебедевым. Не поймаешь шпионов, конечно, и убийц там никаких не будет… Но это уже и не бытовуха. А там посмотрим, на что ты годна.       Воскресный выезд с молчаливым и недоверчивым Лебедевым стал для Марии экзаменом. Дело касалось контрабанды зачарованных артефактов через магический чердак на Садовой. Лебедев действовал грубо и прямолинейно, собираясь брать дверь штурмом. Но Мария, изучив за неделю все аналогичные дела, заметила то, что он упустил: слабый след от переносного портала в соседнем подъезде.       Именно туда и попытался сбежать преступник, попав в засаду, которую она с разрешения Лебедева организовала.       Она не произнесла ни одного заклинания в бою, но её расчёт и предвидение позволили взять контрабандиста живым и без лишнего шума. Лебедев, обычно молчаливый, по возвращении в кабинет громко, на весь отдел, бросил Шорохину: — Ефремович, с этой девчонкой работать можно. Глазастая.       Это была не похвала, а констатация факта. Но для Марии это прозвучало громче любой благодарности.       Прошла неделя. Как-то утром, придя на работу, Мария увидела на своём столе не стопку жалоб, а тонкую папку с грифом «Оперативная разработка». Рядом лежала записка от Шорохина, нацарапанная его корявым почерком: «Жданова. Будешь введена в работу. Отчитаешься в пятницу. Ш.»       Она медленно провела пальцами по шершавой обложке, чувствуя, как комок волнения и гордости подступает к горлу. Она не сказала ни слова, просто подняла взгляд и встретилась глазами с Дмитрием Ефремовичем, который стоял в дверях своего кабинета с кружкой чая. Он не улыбнулся. Он просто коротко кивнул. Сухо. Деловито. По-мужски.       И этот кивок значил для неё больше, чем все ордена. Он значил: «Ты своё место заняла. Теперь держись».       Сколько ещё подобных проверок ей пришлось пройти – не счесть. Но задания с каждым разом становились сложнее, запутаннее и жёстче. Мир магии, с которым она сталкивалась, уже не был миром бытовых ссор, а миром предательства, кровавых разборок и настоящего, неметафорического зла. И она не просто не жаловалась — она сама рвалась в самое пекло, вызывалась на задания, которые другие обходили стороной.       Она училась. Впитывала всё, как губка. Училась у старших товарищей, прошедших войну, – у тех самых, кто тыкал её носом в отсутствие опыта. Теперь же этот бесценный опыт, пахнущий порохом и холодной сталью, она жадно собирала по крупицам. Она слушала их рассказы за обедом в столовой, в душных кабинетах, пока они на служебной «Волге» мчались на очередной вызов. Стратегии, тактические хитрости, манера управлять кольцом, особый, цепкий взгляд, выхватывающий детали, – всё это становилось её собственным оружием.       Сначала во взгляде этих бывалых работников читалась отеческая, немного снисходительная забота.       «Жданова, постой сзади. Посмотришь, как мы работаем, всё запишешь. В следующий раз поможешь», — говорили они, и в их тоне была непоколебимая уверенность, что «следующий раз» для неё наступит очень не скоро.       Но она-то знала. Она понимала сердцем, что этого «следующего раза» может и не быть. Что этот круг – «посмотри и поучись» – может замкнуться, и она навсегда останется вечной ученицей, девочкой с блокнотом на заднем плане.       Она пыталась апеллировать к логике, к истории.       «Но женщины же воевали наравне с мужчинами! Снайперы, лётчицы, сапёры!» — горячо говорила она.       Её слова разбивались о каменную стену предубеждений. В ответ – лишь короткий, отрицательный кивок головы, взгляд, в котором читалось: «Там – война, а здесь – наша работа». И главный, железный аргумент, не оставляющий пространства для дискуссий:       «Ещё одно слово, Жданова, и мы доложим руководству о прямом неподчинении приказу начальника операции. Тебе ясно?»       И ей приходилось сжимать зубы до хруста, отступать, глотая обиду и злость. Она снова оставалась на вторых ролях, лишь наблюдая, как другие делают то, о чём она так отчаянно мечтала. Но с каждым таким отказом в её душе закалялась стальная решимость. Она дала себе слово, что однажды они сами будут просить её о помощи. И чтобы этот день настал, она была готова пройти через любые испытания.       Перелом наступил во время, казалось бы, рядовой операции по задержанию группы чернокнижников, устроивших свою лабораторию в заброшенном цеху на окраине города. Операцию вёл суровый и не признающий авторитетов «молодых выскочек» майор Гордеев, прошедший всю войну и считавший, что женщина на оперативном выезде – это обуза и фактор риска.       Марию, как обычно, поставили на периметр – контролировать запасной выход, «на всякий случай». Основная группа во главе с Гордеевым пошла на штурм через главный вход.       Изначально всё пошло наперекосяк. Чернокнижники оказались не мелкими шизотериками, а хорошо подготовленными боевиками, каким-то образом узнавшими о готовящемся штурме. В цеху их ждала не лаборатория, а засада.       Группа Гордеева попала в ловушку, попав под шквал тёмных чар, опутывающих сознание и блокирующих магию. Сигнал о помощи был отчаянным и сбивчивым.       Мария, услышав хаос в эфире, не стала ждать приказа. Приказ бы её точно не пустили. Она нарушила протокол.       Пока её напарник паниковал, она за секунды оценила обстановку. Её аналитический ум, отточенный на сотнях скучных отчётов, выдал решение. Она вспомнила, что изучала старые чертежи этого района: в подвале цеха должен быть заброшенный вентиляционный тоннель, ведущий к системе городской канализации. Никто, даже Гордеев, об этом не вспомнил бы. — Держи здесь позицию, никого не пускай и никуда не входи! — бросила она напарнику и, не слушая его возражений, исчезла в темноте.       Она не пошла напролом. Она сделала то, чего от неё не ждали – обошла. Пробралась по вонючему, затхлому тоннелю и вышла в тыл к боевикам, которые, уверенные в своей победе, сосредоточили всё внимание на заблокированной основной группе.       И тут заговорила не её кольцо, а её хитрость. Она не стала вступать в открытый бой. Вместо этого она одним точным, ослабляющим заклятьем вывела из строя магический кристалл, питавший барьер, державший группу Гордеева в ловушке. Затем громко, командирским голосом, крикнула в пустоту: «Второй отдел, окружать! Никому не уйти!»       Эффект был мгновенным. У боевиков, и так напряжённых, сдали нервы. Они дрогнули, решив, что попали в клещи. Этой секунды паники хватило Гордееву и его ребятам, чтобы оправиться и перейти в контратаку.       Когда всё было кончено, майор Гордеев, залитый грязью и чужим зельем, с трудом переводил дыхание. Его взгляд упал на Марию, которая так же, как и он, была в грязи, но стояла спокойно, её палочка была вновь убрана в манжет.       Он подошёл к ней вплотную. Все замерли, ожидая взрыва за несоблюдение приказа. Гордеев, не говоря ни слова, медленно, с усилием, вытянул свою мощную, исчерченную шрамами руку и сжал её плечо. Рукопожатие богатыря. — Молодец, Жданова, — его голос, всегда громовый, теперь был хриплым, но в нём не было ни капли снисхождения. Только уважение, выстраданное в бою. — Выручила. Спасибо.       Этих двух слов было достаточно. Новость о том, как «девчонка Жданова» вытянула из западни самого грозного Гордеева, разнеслась по отделам к утру.       С того дня всё изменилось. Взгляд «отцов-командиров» сменился с отеческого на оценивающий, а затем и на уважительный. Её перестали прятать за спины. Ей стали доверять фланги. С ней стали советоваться.       Она не просто заслужила авторитет. Она вырвала его в бою, доказав, что её сила – не в грубой мощи, а в холодном расчёте, скорости мысли и готовности нарушить бессмысленный приказ ради спасения своих. И это был самый ценный навык, который только мог быть у оперативника.       Так, понемногу, по крупицам, в течение долгих лет упорного труда она сделала себе имя. От «какой-то девчонки с местом у плиты» до «Мария Константиновна, срочно выходите на дело». Сколько сил и времени было вложено в свое дело, не сосчитать. А ночных вылазок, от которых потом гудели ноги, так тем более не сочтешь.       Потом были изматывающие, многочасовые курсы подготовки МКГБ, сдачи нормативов, выжимавшие все соки – и физических, и магических. Бег в полной выкладке по ночному лесу, дуэли на скорость и точность в условиях ослепляющей метели или полной темноты, психологическое давление на допросах. Она сдала всё. Не на отлично – на «выше всяких похвал». И этим, наконец, раз и навсегда подтвердила не просто диплом, а своё место в ленинградском отделе.       И вот тогда ей начали доверять по-настоящему. В её руки легли дела на пограничье, где от одного неверного шага отделяла международная провокация. Шпионы, которых нужно было не просто поймать, а молниеносно взять «тёпленькими» и уметь вытянуть из них нужные сведения. А потом – то, о чём она даже не смела мечтать: дела, уходившие далеко за границу. Анализ настроений в магических сообществах Европы, отслеживание движений, перехват писем и записей верхушек, в которых обсуждалась её страна. Это был новый, сложный и опасный мир, полный полутонов и теней, под который пришлось научиться не просто подстраиваться, а становиться его частью, оставаясь собой.       Но за этот профессиональный взлёт пришлось заплатить высокую цену, которая отзывалась тихой, но постоянной болью в сердце. С семьёй она теперь виделась от силы два раза в год, если сильно везло.                   Бабушка, та самая, что вырастила её после гибели родителей и всё ещё жила в их родном городке под Краснодаром, в каждом письме грозилась: «Возьму кочергу, приеду и вытащу тебя за ухо из твоего кабинета, чтобы ты на людей посмотрела и о душе подумала!». Брат Сашка, у которого уже была своя жена и маленькая дочурка, вторил ей, с тревогой в голосе намекая на «хронические болезни от работы без отдыха».       А Сонечка… Её ненаглядная племяшка. Как же трогательно и бесконечно девочка звала её на все свои праздники. Мария зачитывала эти детские каракули с ёлкой-снежинкой в углу, представляя, как Соня на утреннике в садике – и она не сомневалась ни секунды, что та была самой красивой снежинкой! – оглядывается в поисках тётиной улыбки. Восьмое марта, когда девочка с таким трудом выводила «Любимой тете Маше» и умоляла в записке, едва не плача: «Приезжай, я буду петь тебе песенку!». И, конечно, день рождения. Ради него Мария выбивала себе отгулы на все три положенных дня, садилась на поезд и мчалась на малую родину, прижимая к груди сумку с заветной куклой, редкими для того времени сладостями и самым главным – готовностью прожить эти короткие сутки только для неё, впитывая каждый её смех, каждое доверчивое «Тётя Маша!».       И каждый раз, уезжая обратно, она смотрела в окно вагона на удаляющийся домик и чувствовала, как в груди разрывается что-то важное. Она защищала огромную страну, но порой ей так хотелось просто успеть на утренник к племяннице.       И теперь, глядя на эту странную историю с Малфоем, она смотрела на неё через призму своего горького опыта. Она знала, как всё устроено на самом деле. И то, что важное поручение министра передаёт аристократ, пахло для неё не протоколом, а личной, неофициальной сделкой. Секретари так не работают. Так работают сообщники. Или люди, у которых над министром есть какой-то невидимый рычаг.       Резкий, настойчивый телефонный звонок грубо оборвал нить её тяжёлых раздумий. Мария почти побежала к аппарату, и сердце её ёкнуло: эта особая, долгая трель была не с работы, а из дома. Из тёплого Краснодарского края. Мысленно она уже видела либо панельную брежневку брата, откуда племянница Соня вот-вот должна была со слезами умолять приехать на утренник к Восьмому марта, либо старую, пахнущую травами и летом кубанскую хату бабушки.       И если уж звонила бабушка... Мария с лёгким страхом представила, как та исполняет своё давнее обещание: является в Ленинград, сметает на своём пути растерянных курьеров и силой забирает её, взрослую оперработницу, «домой, на нормальные хлеба». А уж если бабушка каким-то шестым чувством узнает про предстоящую командировку...             Мария с улыбкой представила, как её грозная бабка с котомкой является в самое логово английского Министерства магии, находит того убийцу за три дня, поднимает на уши всё их аристократическое болото, походя организует там ячейку коммунистической партии рабочих-волшебников и с лёгкостью занимает пост министра магии – просто потому, что «так правильно». — Слушаю, — прошептала она в трубку, и голос её сам собой смягчился, расплываясь в улыбке. — Тётя Маша, это я, Соня! — пронзительный, звонкий голосок, словно солнечный зайчик, проскакал по проводам, разгоняя ленинградский мрак. — А я сейчас у прабабушки в деревне!       Сердце Марии сжалось от приступа нежности и лёгкой тревоги. — Здравствуй, моя радость! — тепло откликнулась она. — Передай трубку прабабушке, родная, мне нужно с ней поговорить.       Послышались приглушённые шаги, шуршание и ворчание, а затем в трубке зазвучал знакомый, как сама память детства, голос, густой, как свежий мёд, и твёрдый, как речная галька. — Ну, здравствуй, наша северная столичная штучка. Жива ещё? Или уже совсем в своих бумагах утонула? — Бабуль, я жива, жива, — засмеялась Мария, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы от одного звука этого голоса. Помолчав секунду, она добавила, стараясь говорить как можно спокойнее: — Ба, у меня командировка. За границу.       На другом конце провода воцарилась такая тишина, что Марии почудился гул крови в ушах. — За... границу? — наконец изрёк бабушкин голос, и каждое слово было словно вырублено из камня. — Это куда же это тебя, дитятко мое ненаглядное, понесло? — В Англию, бабуль. Помощь им нужна, по одному делу... — старалась подобрать слова Мария. — Ага, помощь! – фыркнула Феодосия Семёновна. — Им, небось, свою аристократию прибрать надо, а руки коротки, вот и посылают наших девок в самое пекло! Я так и знала! Всё, собираю узелок. Поеду с тобой. — Бабуль, нельзя! — чуть не захохотала Мария, представляя эту картину. — Это официальная миссия, дипломатическая. Меня там будут ждать. — Ну уж ждать-то я их заставлю, не сомневайся! — прогремел голос в трубке. — Скажи мне только, кто там главный у них? Я ему телеграмму отправлю, чтобы без меня ничего не начинали! И чтобы тебя в гостинице с углом хорошим поселили, не в подвале каком. И чтоб кормили достойно!       Мария закрыла глаза, слушая этот бесценный поток заботы, облечённой в форму ультиматумов всему британскому правительству. И в этот момент она поняла: что бы её ни ждало в Англии, за её спиной есть самая могущественная в мире поддержка – её бабушка, готовая ради неё пойти хоть на самого министра магии. И с такой армией за спиной она была почти непобедима. — Бабуль, родная, успокойся, всё будет в порядке, — голос Марии стал мягким, убаюкивающим, каким он бывал только в разговорах с самыми близкими. — Меня там встречать будут, всё по протоколу. И поселят в хорошей гостинице, обещали. И кормить будут. — Ох, ладно уж, ладно, — бабушка снова тяжело вздохнула, но уже без прежней грозной ноты, смиряясь с неизбежным. — Ты там смотри в оба, Машенька. Глаза и уши на макушке держи. А если что... ты мне сразу телеграмму! Я хоть знать буду. — Обязательно, ба, — с облегчением пообещала Мария. — А теперь передай, пожалуйста, Сонечку. Я с ней ещё хочу поболтать.       Послышалось бормотание: «На, внуча, поговори с тётей, пока она опять в свои дали не упорхнула...», и через мгновение эфир снова заполнился счастливым детским щебетом. — Тётя Маша, а прабабушка говорит, ты уезжаешь далеко-далеко? — Ненадолго, солнышко, — с нежностью ответила Мария, мысленно гладя девочку по голове. — Я скоро вернусь. А ты слушайся там папу с мамой и прабабушку. И, кстати, раз уж мы с тобой говорим... Какие у моей девочки планы на Восьмое марта? — Мы в садике будем концерт делать! Я буду бабочкой! — с восторгом выпалила Соня. — У меня уже крылышки есть, голубые, и белая юбочка! Ты... ты приедешь?       В её голосе прозвучала такая тщательно скрываемая надежда, что у Марии снова сжалось сердце. Она вспомнила толстую папку с британскими досье, лежавшую на столе, и представляла эти голубые крылышки. — Сонечка, моя хорошая, я очень-очень постараюсь, — сказала она как можно более убедительно, уже прокручивая в голове график и понимая, что это невозможно. — Но даже если я не успею, я тебе обязательно привезу из этой дальней страны самый красивый подарок для самой красивой бабочки. Договорились? — Договорились... — голосок на другом конце немного потух, но тут же снова воспрял. — А можно, чтобы у куклы были такие же крылышки, как у меня? — Можно всё, что захочет моя Сонечка, — с теплотой рассмеялась Мария. — Расскажи мне ещё, что у вас нового? Как там козлёнок Васька у прабабушки во дворе?       И она откинулась на спинку стула, закрыв глаза, полностью отдавшись тёплому потоку новостей из другого, простого и такого важного мира. Лондон, Малфои и кровавые убийства на время отступили, уступив место рассказу о проказах козлёнка и планах на утренник. Этот разговор стал для неё глотком свежего воздуха, якорем, который напоминал, ради чего, в конечном счёте, стоит идти в самое пекло.

***

— Ну что, Мария Константиновна, — начал Василий Владимирович, тяжело опускаясь в своё массивное кресло. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака кабинета его усталое, серьёзное лицо. — Ждут вас в Англии. Всё утвердили.       Он откашлялся, взяв паузу, давая ей осознать вес этих слов. — Завтра, — продолжил он, отчеканивая каждое слово, — в шесть утра являйтесь сюда. Здесь уже будет ваш помощник и подготовленная группа. Проведём краткий инструктаж, раздадим обязанности. Затем – в отдел международных отношений. Там вас Ирма Левановна будет ждать. Она ещё раз проведёт полный инструктаж и вручит вам ключи для перемещения.       Он замолчал, его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упёрся в Марию. — Окажетесь в кабинете нашего дипломата в Министерстве магии Англии. И уже он... — Крылов глубоко вздохнул, будто воздух в кабинете стал вдруг густым и тяжёлым, — уже он введёт вас в курс дела на месте. Всё ясно?       Мария сидела неподвижно, спина прямая как струна. В горле стоял ком, но голос прозвучал чётко и твёрдо, без единой дрожи. — Предельно.       Василий Владимирович медленно кивнул, его пальцы принялись водить по резной кромке стола, будто выискивая невидимые шероховатости. — Арнас Станкявичюс будет вашей правой рукой, — добавил он, и в его голосе сквозь официальную строгость пробилась тёплая, почти отеческая нота. — Парень проверенный. Доверяйте ему. И... смотрите в оба, Жданова. Там, за бугром, свои правила. И свои крысы.       Он откинулся на спинку кресла, и его лицо на мгновение смягчилось. — На том и порешим, — он мотнул головой, и его взгляд снова стал острым, начальственным. Знак, что разговор окончен. — В шесть утра. Не опаздывайте. И... да пребудет с вами удача. Вы нам нужны целыми и невредимыми.       Последняя фраза прозвучала не как формальное пожелание, а как приказ. Мария коротко кивнула, поднялась и вышла из кабинета, оставив за спиной тихий скрип его кресла и гулкое эхо собственной судьбы, которая теперь неумолимо отсчитывала часы до лондонского утра.       Ровно в шесть утра, когда первые лучи зимнего солнца только начинали золотить шпиль Петропавловской крепости, Мария переступала порог знакомого кабинета. Воздух здесь был густым от запаха крепкого чая, старой бумаги и невысказанного напряжения.       В кабинете, кроме Крылова, их было уже пятеро. Двое оперативников – крепкие, с невозмутимыми лицами, чей вид кричал о годах, проведённых на границе. Они стояли навытяжку, но их взгляды, быстрые и оценивающие, скользнули по Марии.       Рядом с ними – два новых человека. Один, в очках с толстыми линзами, перебирал пальцами замшевую салфетку, словно оттирая с них невидимые улики. Это был криминалист.             Второй, с усталым, почти отрешенным лицом патологоанатома, спокойно и с профессиональным безразличием осматривал обстановку кабинета. Судмедэксперт.       И, наконец, Арнас Станкявичюс. Он выделялся своей почти неестественной неподвижностью. Высокий, худощавый, в безупречно сидящем мундире. Его спокойные серые глаза встретились с взглядом Марии – внимательный, но лишённый любопытства. Просто констатация факта: вот командир. — Группа в сборе, — голос Василия Владимировича прозвучал сухо и тяжело, словно прижимая их к земле перед стартом. — Жданова Мария Константиновна – ваш руководитель операции. Её приказы для вас – закон. Станкявичюс Арнас – ваш заместитель и правая рука.       Он сделал паузу, его взгляд скользнул по двум другим фигурам. — Фёдор Прокопенко, — Крылов кивнул в сторону человека в безупречно чистом, но слегка поношенном лабораторном халате поверх гражданского костюма. Тот был худощав, с пронзительными, умными глазами за толстыми линзами его очков, которые казались увеличенными до невероятных размеров. Его пальцы, длинные и нервные, со следами химических реактивов на подушечках, бессознательно перебирали край платка, будто уже пытаясь стереть с него невидимые улики. — Лучший в своём деле. Видит пыльцу, невидимые чернила и ложь сквозь любую маскировку.       Затем взгляд начальника переместился на последнего члена группы. — Борис Ростовец. Судмедэксперт.       Ростовец был его полной противоположностью – широк в плечах, с мощными, привыкшими к тяжёлой работе руками, но с неожиданно тонкими, почти хирургическими пальцами. Его лицо, с крупными, спокойными чертами, хранило отпечаток вечной усталости и глубокой, почти отрешённой сосредоточенности человека, который слишком многое видел. Он не шевелился, его взгляд был направлен куда-то внутрь себя, будто он мысленно уже вскрывал очередной труп. — Владеет обширнейшими знаниями, прошёл все возможные курсы, включая те, о которых наши британские "коллеги" и не слышали. Способен проводить анализы на стыке наших технологий и магловских. Если жертва хоть что-то может рассказать, он её заставит говорить.       Затем его внимание переключилось на двух других мужчин, стоявших с той выправкой, что приобретается годами на передовой. Они не просто стояли – они были воплощением готовности, их позы говорили о привычке полагаться только на себя и товарища рядом. — А это – ваши стальные кулаки, — в голосе Крылова на миг прозвучало нечто вроде уважительной гордости. — Оперативники. Сергеев Игорь…       Один из них, с обветренным лицом цвета хаки и коротко стриженными волосами, с каменным, ничего не выражающим лицом, чуть кивнул. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Марии, будто сканируя на предмет слабых мест, и так же быстро отскочил, зафиксировавшись на пространстве за её спиной. Он был тишиной перед бурей. — …и Петров Виктор.       Второй, чуть моложе, с упрямым подбородком и цепким, живым взглядом, который успевал одновременно и изучать обстановку, и сохранять лёгкую, почти дерзкую ухмылку в уголках губ, также коротко кивнул. В его позе читалась не просто выучка, но и готовность к импровизации. Василий Владимирович обвёл всех собравшихся тяжёлым взглядом, в котором читалась вся ответственность предстоящего. — Время дорого. Сейчас вы – единый механизм. Отлаженный и безотказный. От этого зависит не только исход операции, но и ваши жизни, и престиж страны. Вопросы?       В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением вентиляции и сдержанным дыханием присутствующих. Инструктаж, последовавший за этим, был жёстким, лаконичным и лишённым каких-либо эмоций.       Цели, явки, пароли, правила поведения в чужом логове. Каждое слово было на вес золота и отливалось в сознании холодным, неоспоримым металлом приказа. Никаких лишних деталей. Только сухая, безжалостная необходимость. — Особое внимание, — Крылов перевёл взгляд на криминалиста и судмедэксперта. — Ваша задача – не просто найти улики. Ваша задача – найти неопровержимые улики, те, что будут понятны и нашим, и их следователям, как бы они ни пытались их оспорить. Вопросы?       Вопросов не было. Только напряжённая тишина, нарушаемая лёгким постукиванием пальцев криминалиста по планшету. — Тогда в путь.       Группа вышла из кабинета и направилась в отдел международных отношений. Их шаги отдавались гулким эхом. Мария шла впереди, чувствуя на себе спины подчинённых. Она не оглядывалась, но каждым нервом ощущала присутствие Арнаса – он шёл чуть сзади и слева, идеально закрывая её мёртвую зону.       Дверь в отдел международных отношений была из тёмного, полированного дерева. Её открыла им Ирма Левановна – женщина с пронзительным взглядом и седыми волосами, убранными в тугой узел. — Жданова, — произнесла она, обводя группу беглым, но всезапоминающим взглядом. — Располагайтесь. Пятнадцать минут.       Второй инструктаж был ещё жёстче. Он касался дипломатических ловушек и подводных течений в британском министерстве. — Вы – не просто оперативная группа, — отчеканила Ирма Левановна, бросая взгляд на криминалиста и судмедэксперта. — Вы – комплексная следственно-оперативная группа. Первая, которую мы посылаем в таком составе. Ваша работа на месте станет нашим главным козырем в любой полемике. Помните об этом.       Она вручила Марии холодный латунный ключ, испещрённый рунами. — Портальный ключ. Одноразовый. Настроен на кабинет нашего дипломата. Активируется в назначенное время.       Мария сжала ключ в ладони. Металл казался обжигающе холодным. Она обвела взглядом команду: бойцы, учёный, врач. Разные, но теперь – единый механизм. — Группа готова? — чётко спросила она.       Криминалист коротко кивнул, судмедэксперт хмыкнул, оперативники вытянулись. Взгляд Станкявичюса был абсолютно спокоен. — Тогда мы начинаем.