I. Таинство

На краю поля сквозь ветхие доски сарая слышались звуки бурно кипевшей работы: треск досок – их посмертный крик перед перерождением в новую вещь; шуршания стамески, снимающей почерневший слой древесины, словно ведьма омолаживающей древесные волокна; постукивания молотка, забивающего невесть где нашедшийся, пускай кривоватый, но гвоздь. Целый гвоздь для новой вещи! Завершали это таинственное действо взлязгивания металлической пластины, возмущенной столь наглой деформацией её под подобие прямого угла. Чем это все должно было стать, знал один только мастер – десятилетний Вектор: черноволосый шустрый мальчишка, младший сын барина. Когда однажды, во время игры с братьями, посреди засеянных полей своего поместья он нашёл этот сарайчишко, и подумать не мог, что когда-то это было любимым местом его отца. Время не пощадило ни место, ни изначального хозяина его. Сарай явно отжил своё. В землю были вбиты шесть деревянных подгнивших, но когда-то крепких столбов, к которым вдоль прибиты внахлёст сосновые доски, порядком расщепленные. Сквозь небольшие щели внутрь струится солнечный свет – яркий и тёплый. В дальнем углу, наиболее тёмном, лежали крестьянские плуги и серпы. На стенах — полки с разнообразными инструментами. Сейчас они больше напоминали разоренное гнездо — что-то лежит как попало, что-то отсутствует на привычном месте. О былом порядке на них напоминал лишь толстый слой пыли, образующий силуэты годами лежавших недвижимыми там инструментов. Вплотную к правой стене стоял не менее старый, но ещё крепкий верстак, над которым так же висели разоренные полки. Приставив ящик к верстаку, чтобы дотянуться до всего, что только можно увидеть, стоял разоритель полок – гнезд, сам Вектор, целиком поглощённый таинством создания новой вещи. Тяжело дыша, с наслаждением, он доводил до идеала свою новую работу. Лицо его выражало предельную серьёзность и такое увлечение, что наверняка будь за стенами сарая конец света, то Вектор не перестал бы работать, пока вещь не будет доведена до идеала. Он счастлив за работой: счастлив от того, что придумал сам, от того, что получается, от самого процесса. От сердца к самым кончикам его пальцев, приятное тепло разливается по всему телу. И вот, наконец, работа окончена, сердце бьётся чаще, радости нет предела: вот оно, идеальное, то, что он хотел, наконец в его руках, сделанное им самим. Оставив разбросанными на верстаке потревоженные инструменты, он побежал домой во всю прыть, едва сдерживая желание выкрикнуть: «Ура! Получилось!». Зачинающийся закат облил золотую пшеницу нежно-розовым светом. Поля казались бесконечным морем, вечным морем жизни, что по преданию, в стародавние времена, даровало первым людям жизнь, долгую и сытую. Вектор прочитал все книги, что были в их доме. Так уж вышло, что сначала ему попалась книга про Море Жизни как великого духа и первых богов, языческая, а потом другая, с совершенно иной историей про единого бога всесоздателя. Что древние жрецы творили чудеса и владели магией куда лучше обычных людей, что стародавние святые. Хотя первая, более старая книжка, нравилась куда больше: там всякой разной нечисти расписано намного больше, там большие битвы всех со всеми, приключения богов и людей. Вторая книжка была куда скучнее, рассказывала назидательные притчи, герои в ней не творили великих свершений. Один из святых стал святым просто потому, что на камне стоял. Скукота. Но что одна, что другая книги рассказывали и расписывали то, чего Вектор никогда не видел, а когда взрослых спрашивал, чаще всего получал ответ, что это сказки, этого не существует, и пусть не донимает занятых делом своей выдумкой. Только мама очень боялась чертей, но отец сказал, что это только потому, что она сильно болела, что это от горячки. Вышло так, что верить барчонок разучился. Около полугода назад, во время голода, умер один его приятель, Брек. Они познакомились на прошлой жатве. Вектор шёл в первый раз с желанием что-нибудь смастерить в недавно найденный сарай с кучей инструментов. Зайти туда он хотел украдкой, свое желание трудиться считал чем-то постыдным. Потому он опешил, увидев крестьянина, достающего оттуда пару серпов. Путь в сарай теперь закрыт. Вдруг его окликает один из крестьянских детей - «эй, что стоишь! Пшеница не ждёт!». Так Вектор нашёл и нового друга, и в первый и последний раз собирал снопы. Ближе к зиме, когда крестьянские запасы стали подходить к концу, барчонок начал втайне таскать Бреку припасы. Пусть к схрону проходил через небольшой осиновый лесок, где той злополучной безлунной ночью они повстречали нечто странное. Брека тогда нашли утром, изодранного насмерть. Кто-то говорил, что это наверняка был шатун: медведь или дух лесной, но сам барчонок сомневался. Странная проталина не выходила из головы, да и шатун был довольно странный, чернее тени, и палка в него не попала, хотя вроде бы должна была. В любом случае, прошлого не воротишь и не посмотришь, что там и как было на деле. Только и осталось, что смотреть на прощальный подарок и оплакивать первого друга. На похороны Вектору пойти не дал отец - «Вот дело тебе до крестьян! Они лишь инструмент для получения хлеба, как плуг и лошадь! Сломался один, ничего страшного, их ещё несколько сотен!». С тех пор Вектор потихоньку отдалялся от отца. С момента смерти матери отец переменился, ожесточился к себе, к окружающим, к детям, вот и в очередной раз по пьяному делу выругался и выпорол, но в тот раз особо больно. Мама была намного мягче, ласковее, не давала наказывать. В лучах заката Вектор торопился домой. Он думал проскочить незаметно мимо главы семейства, пронеся украдкой в свою комнатку новую самодельную игрушку. Дом хозяина поместья был большой и старый, двухэтажный, каменный и мрачный снаружи, больше похожий на крепость, если бы не довольно большие слюдяные окна и отсутствие бойниц наверху; крытая деревом самая обыкновенная крыша с виду была совершенно чужда этому дому. Внутри комнаты обложены деревом ценной тёмной породы. Внизу, в зале, у дальней стены стояла печка, по двум другим висела длинная вереница фамильных портретов, Самые старые начинались у входа, самые новые были напротив стола, два древних узких ковра лежало вдоль них на полу. Одна картина была занавешена плотной старой, пыльной, но всё ещё крепкой тканью, которую вешали по традиции на три дня на портрет с усопшим. Правда эту занавеску так и не сняли. Парадный вход, чьи очертания виднелись за портретами, был очень давно заложен камнями и деревом, на первый этаж вело неказистое крыльцо, после него сени, откуда был проход в саму залу. Тут же, направо от входа, была лестница, ведущая на второй этаж. Прошмыгнуть незаметно не составляло труда. И это у Вектора почти получилось, если бы не брат Кир, спускавшийся с этой самой лестницы. — Эй, отец, тут Вектор какой-то мусор приносит в дом! —с казал Кир, выхватывая поделку из рук Вектора и неся её отцу. — А ну отдай, никакой это не мусор! — крикнул Вектор, догнав Кира и с силой вырывая её обратно, случайно сбив брата с ног. Он не мог позволить отправить в печь ещё и карету. До сих пор за свисток Брека простить его не мог. Ещё чуть-чуть, и началась бы драка. — Перестать! Вектор! Кир! Смирно я сказал! — голос отца как раскат грома прокатился по комнате, словно пронизав детей насквозь, заставив их замереть на месте. Грузная фигура отца поднялась со стула, медленным, но четким, военным шагом подошла к ним, не предвещавшая ничего хорошего. «Опять пороть будут» — пронеслось у братьев в головах, уже вжавшихся в плечи. — Живо марш по своим углам! Сегодня вы оба останетесь без обеда! — сказал отец, забрав у мальчишек предмет раздора — Но за что, отец? — спросил Вектор, огорчённый не сколько лишением обеда, сколько потерей результатов своего долгого труда — Что я вам говорил о драках в доме?! Что стоите? Марш по комнатам, живо! Дети, вздрогнув от крика, живо поднялись по лестнице на второй этаж. Довольно широкий коридор с четырьмя комнатами освещался двумя окнами в конце его. В помещении из открытого окна пахло нежным ароматом цветов, что окружали южную сторону дома. Молнией поднявшись в этот коридор, мальчишки уже спокойно, отдышавшись, пошли к своим дверям. Только Вектор коснулся ручки, не успев открыть её, как нему из-за спины обратился Кир, уже успевший отворить свою комнату: — Ну ты и дурак, Вектор. Спасибо что нас пороть не стали, а ты «за что, да за что». Нас помиловали, деревянная твоя башка, а ты ещё спрашивать. Добавки захотел? — Да если б не ты, нас бы вовсе не наказали! — Нечего в дом всякий бедняцкий мусор носить. Благо папа пошел в сторону печки, наверняка он сожжёт эту дрянь. Тебе что, игрушек мало? Какой батрак тебе подарил эту грязь на колёсах? Опять с крестьянами шастаешь? — произнёс он брезгливо. — Не мусор это! Это карета Бролье с местом для багажа, на которой мы катались по городу! И вообще, я её сам сделал! — Сделал? Сам? — ехидно рассмеявшись передразнивал Кир, полностью повернувшись к брату — не дворянское это дело, своими руками мастерить. Дворянин должен сидеть в своём поместье и радоваться жизни. Или, если ты ученый, просто нарисовать что надо, а крестьяне или ремесленники сами всё сделают. На то они такими родились. Ладно нам воевать нужно, но за меня повоюет Игнас, ему как раз нравятся все эти тренировки и сидения в лесу без еды. Это не по мне. Я буду в своё удовольствие жить, военные без меня справятся. А ты что, позорник? Решил запятнать нашу дворянскую честь своими бедняцкими поделками! Сначала игрушки, потом плуг, а завтра что, по любви на крестьянке женишься? Радуйся, что судьба дала тебе родиться дворянином. Пользуйся этим, и не делай глупостей. Не к лицу дворянину заниматься трудом. Каждое слово Кира бесило Вектора. «Он старше всего на два года, а уже смеет учить меня жизни! Меня, это самое ленивое существо нашего королевства, смеет учить что мне делать и как жить?! Да как он смеет приказывать мне?!» — к концу речи он едва сдерживал себя от очередной драки. Со злостью сжимая бронзовую ручку двери одной рукой и сжимая кулак другой, он с ненавистью посмотрел на брата из-за спины. Ему хотелось многое сказать Киру в ответ, тяжело выругаться на него, как во сне на кого-то ругается отец. Из всего града слов, что должен был обрушиться, Вектор выбрал лишь одно: — Сам ты дурак. Старший за всех не отдуется. После чего резко открыл дверь и столь же резко закрыл, исчезнув за ней. Кир же, усмехнувшись, спокойно зашёл в свою комнату. Комнаты братьев были похожи. Лишь немногие вещи могли отличить одну от другой. Слева — кровать с пуховым одеялом, справа — небольшая печка, Прямо — высоко расположенное небольшое слюдяное окно, закрытое отодвигаемой шторой, под ним располагался стол для уроков и стул там же. Отец нанимал лучших учителей королевства по математике, географии, религии и военному делу. Последнее возводилось в ранг наиважнейшего не только для рода Планк, но и для всего дворянства. Чем искуснее ты воин или чем сильнее твои боевые заклинания, тем больше у тебя уважения в обществе. Формально, Игнас, Кир и Вектор были детьми воинов, вот и учили их соответствующе: силовые тренировки каждое утро, гимнастика — метод из древности, который снова начал входить в моду, поднятие тяжестей, фехтование и прочее. Старший в этих занятиях проявлял особое рвение. В них он нашёл свою стезю, показывал свои таланты. В его комнате стояли деревянные макеты, мечи, рапиры, щиты разных размеров и качества. На стене висел гобелен, описывающий одну из великих древних битв. Стол был покрыт небольшим слоем пыли. Вот уже несколько дней он проходил последние этапы подготовки, включавшие в себя недельные тренировки в лесу с первым мастером. Скоро они должны были вернуться. Дальше была только академия на два года. Второй мастер оставался для тренировки младших братьев. Кир, по признанию двух мастеров, хоть и имел таланты воина, проявлять их не желал. Он в принципе ничего не хотел. Жить в праздности и роскоши — вот его идеал. Потому комната его представляла собой скорее склад «ценностей»: новейшего образца бронзовые солдатики, отдельно стоящие волшебники, паладины и воины, которые вопреки назначению служили лишь красивыми статуэтками, золочёная пуговица, серебряный канделябр, картина на стене неизвестного художника в красивейшей раме. Особую гордость составляла стреляющая медными шариками миниатюрная пушка с хитрым механизмом, сделанная на заказ у какого-то мастера-торговца из ближайшего города. Стол был чист, за исключением огрызка в углу и небольшого винного пятна, которое очень старались стереть. Наслушавшись недавно на своём первом выходе в общество о том, что постоянное питие хорошего вина признак большого достатка и что у его отца как раз примерный винный погреб, в тот же вечер Кир решил попробовать тот самый напиток благородных. Он едва осилил первые глотки, после пошло легче. Неожиданно опьянев, он случайно опрокинул бокал с остатками вина, что впиталось тёмной лужицей в волокна дерева. «Но ничего, это напиток хорошего вкуса, он не должен вызывать отвращения, к нему лишь надо привыкнуть. Завтра попробую ещё.» — так думал Кир, пряча свою первую бутылку за штору. Отец же счёта не вёл, сам выпивал три – четыре за вечер. Комната Вектора на первый взгляд, не менялась никогда, но так только кажется. Под столом за шторой, лежала искусно оплетённая книга по обработке дерева, которую удалось случайно найти среди многих в потайной нише книжного шкафа; возле неё в лунном свете предательски поблёскивали маленькие капельки воска с самодельных свечей; вон в той нише, за печкой, притаились резцы по дереву; а там, аккуратно спрятанная под отошедшей доской, первая поделка — свисток в виде полевой птицы, копия утраченного. К начавшимся для него три месяца назад тренировкам, Вектор относился холодно, хоть у него и неплохо выходило. Для него они были скучной, навязанной обязанностью, от которой не было никакой радости. Радость же была в книгах, в новом, в созидании.

***

Увлечение его было тайною до сегодняшнего дня. Вектор боялся завтра, боялся утра, нервничал, ворочался, в ожидании рассвета. Кир вечером во многом повторял многократно сказанное отцом: мастерить — не дворянское дело, с бедняками играть нельзя и всё прочее в духе высшего общества. Этого самого общества Вектор в силу возраста ещё никогда не видел, а как то, что ты никогда не видел, да ещё и до конца не понятно, есть ли оно на деле, смеет что-то указывать тому, кто существует здесь и сейчас? Но была проблема — здесь и сейчас существовал ещё и отец. «Наверное он очень зол на меня… Что будет завтра? Меня высекут? А может не просто высекут, а добавят ударов? Может я правда опозорил семью? Но как? Слышал от доктора, что от безделия люди сходят с ума. Хандра или как её… страшное говорят. Может меня отдадут мерзким тёткам на воспитание в город? Нет, нет, только не это, там совершенно негде прятать инструменты и вещи, и незаметно сделать тоже ничего не выйдет… А может…» Мысли засыпающего Вектора прервал входящий в комнату отец, от которого порядочно веяло вином. — Папа, твоя комната соседняя. Ты что, опять напился? — Напился я или нет это не твоё дело, щенок. Раз не спишь, вставай, пошли вниз. «Вот и конец мой пришёл. Сейчас точно сечь будут, да ещё ночью, чтобы никто не видел. Вырасту, никогда пить не буду» — подумал Вектор и пошёл за отцом. «Сколько дадут мне розг? Пять, десять? А может пятьдесят?» проносилось у него в голове. Дойдя в своих мыслях до ста тысяч ударов за всевозможные грехи, настоящие и придуманные, а больше числа юный Вектор и не знал, он с отцом спустился вниз и подошёл к обеденному столу. На нём, помимо горящих свечей на подсвечниках и пары опустошённых бутылок вина, стоял воткнутый в стол перочинный нож, похожий на тот, которым Вектор вырезал свисток, и, как ни в чём не бывало, стояла причина вечерней потасовки — деревянное подобие кареты Бролье. Небольшой деревянный брусочек, играющий роль кабины, прибитый сверху гвоздём к другому, более плоскому и длинному бруску, почти круглые оси с колёсами идеально вставали в полукруглые пазы, аккуратно выструганные в длинном бруске снизу; оси прижимались металлической пластиной, загнутой за кабиной из-за своей излишней длины, сама же пластина держалась на всё том же гвозде с загнутым концом, чтобы точно не отвалилась. Вот что представляла собой эта незатейливая игрушка, помещавшаяся в ладонь, за которую Вектор каждую секунду ожидал наказания. —Твоя? — произнёс он строго. — Д-да… — Сам сделал? — сказал, нагнетая тон. В ответ он получил уверенный кивок. На слова смелости уже не осталось. — Так я и думал. Что ж, тогда смотри внимательно и вникай — ласковым басом сказал отец. Сын давно не видел его таким, от чего насторожился ещё сильнее, ожидая резкой перемены в любой момент. После смерти матери такой тон можно было услышать только во время его пьяных снов, который, в прочем, быстро сменялся на ругань и обратно. Пока же глава семейства бодрствовал, даже в пьяном виде такого услышать было невозможно. Он взял перочинный нож, чуть коснулся им «кареты», и начал пристально смотреть на неё. Лицо его приняло серьёзное, сосредоточенное выражение. Наблюдая это, Вектор затаил дыхание: то самое чувство созидания, радости, внутреннего тепла вновь наполнили его. Отец, движения которого стали намного плавнее, чем обычно, приподнял руку, положил нож на стол и… игрушка зашелестела деревянными колёсами по столу, двигаясь вокруг подсвечника. Ничего не толкало её, кроме внутренней магии. Идеально подогнанные оси в точно выструганных пазах превосходно выполняли свою работу. Заворожённый ребёнок не мог оторваться от сего таинства: «Так же… Я хочу так же!» шепотом пронеслось по зале. — Хочешь? Тогда твоя очередь — продолжал он всё ещё ласково. Отец, поджидая, пока игрушка подъедет поближе, резко остановил её. Теперь, после второго касания, она была снова обычными кусками дерева и металла. — Ну же, не бойся, подходи. Да, становись передо мной, да, правильно. Теперь возьми её в руки. — игрушка едва поместилась в маленькую детскую ладонь — Да, молодец. Теперь возьми этот нож. Это инструмент, которым чинятся новые перья для письма. Инструменты нужны тебе для направления магии. А теперь сконцентрируйся на том, что ты хочешь, чтобы делала игрушка. Представил? Теперь направь магию в неё, от сердца к рукам, через руки в инструмент, через него в вещь. Отец положил свою широкую сухую ладонь на детскую руку сына, всё ещё немного трясущейся от остатков страха наказания. Вектор впервые пользовался магией, он одновременно и хотел, и боялся этого. Ему было приятно, впервые за несколько лет, снова увидеть доброго отца, но боялся скорого окончания этого благодушия. Желание научиться, создавать новое, всё же возобладало над страхом. Они вместе взяли перочинный нож. Отец уверенными движениями направил руку сына. Нож коснулся крыши «кареты». Усилие воли… раз… два… три… четыре… и вот оно — Вектор словно передал частицу своей души крохотной поделке. «Карета» начала бешено двигаться вперёд. Именно то, что он хотел. Вдруг она упала со стола и двигалась дальше, пока не встретилась со стеной, упорно пытаясь продолжить движение. — Ну всё, хватит играться. Время позднее. Неси её сюда. Да, молодец. Теперь возьми в руки нож. Сконцентрируйся, приложи. Забери магию. Молодец. Быстро учишься. Теперь забирай игрушку и бегом спать. Утром всем на тренировку — Говорил он, не сходя с ласковых нот — Пап, а можно спросить? — Что тебе ещё? — А как ты узнал, что я её сам сделал? — От тебя несло магией сильнее чем обычно. Ты мог искру вложить ещё при создании, от того и… — То есть мы все владеем магией? — перебил его Вектор — Нет. Игнас и Кир пошли в мать.  Славная была воительница… — Он прикрыл глаза, погружаясь в приятные воспоминания. Вдруг губы его дрогнули, лицо приняло мученическое выражение, словно он испытывал острую боль, начал часто дышать, дёргал головой вправо и влево, словно противился чему-то, резко дёрнулся, открыв свои карие, с красным отливом глаза, полные бессильной ненависти — чёрт бы тебя побрал, Вектор! — сказал он со злостью, едва сдерживаясь от сильной ругани — Запомни – сегодня ты ничего не видел, ясно?! Иди спать, живо! На тренировку опоздаешь — три шкуры сдеру! Прочь с глаз моих! — кричал отец с привычной грозностью. Убегая счастливым от сцены с игрушкой в свою комнату, он услышал звук очередной откупорившейся бутылки, эхом пронёсшийся по зале.

***

— Что я вам говорил о драках в доме?! Что стоите? Марш по комнатам, живо! — выругался на них отец. Как только дети спешно поднялись, он пошёл в сторону печи, к обеденному столу, где его ждала первая на сегодня бутылка, впрочем, уже отпитая им наполовину. — И из-за этой маленькой дребедени они подрались? Сжечь бы её, чтобы неповадно было. Что это вообще? Дрянь какая-то на колёсиках. Хм, а ведь неплохо сделано… Ну-ка. Зазубрины в пазе. И с другой стороны. И во втором пазе. По всей длине видимо. Знакомый дефект… Нашёл-таки сарай, чертёнок! Зря у меня рука не поднялась его снести. Воспоминания ветреной молодости не так просто отпустить. Всё-таки по моим стопам пошёл. Не дам ему совершить моих ошибок! Пусть будет кем угодно, но не мастеровым! Думая об этом, Мизерат непреклонно двигался к печке, чтобы своими руками предать огню маленькое счастье своего сына. Взяв кочергу со стойки возле белой тюрьмы для необузданной природной стихии, медленно открыл ею скрипучую чугунную дверцу, словно разверзая врата во всесжигающий ад. Всё тело обдало жаром, лицо его ласкали лучи света, в глазах отражались языки пламени. Прислонив кочергу к стене, его руки уже тянулись сделать непоправимое, как дрожь прошлась по всему его телу, от внезапного громкого хлопка двери. Перед глазами за доли секунды пронеслись тяжёлые воспоминания. Вот черт! Чертежи! Здесь, сейчас, прямо здесь, в этой печи, горят его чертежи! Тут, сейчас, точь-в-точь как много лет назад, в жестоком пламени родительского камина. Мизерат оступился, выправка дала слабину, вино же добило его, заставив упасть, выронив на пол крошечную игрушку. — Нет… Нет, нет. Чёрт… Забыть, забыть, как страшный сон! Вино, где моё вино? — Неуклюже поднявшись, словно подкошенный и раненый, заковылял он в сторону обеденного стола. Страх овладел старым военным: он до смерти боялся сойти с ума, в очередной раз прошлое спуталось с делами настоящими, но в этот раз так сильно, что одно от другого отличить было невозможно. Назойливые, неконтролируемые воспоминания продолжали лезть в голову. Казалось, по всей комнате раздавался роковой диалог: — Нет, отец, что ты делаешь?! Прекрати! Прекрати!!! — он рыдал, он обессилен, опираясь плечом на косяк открытой двери, смотрел, как догорала его мечта, его жизнь, его счастье. Но уже было поздно, поделать ничего более нельзя. Опоздал лишь на жалкие секунды! — Не для того я двадцать лет учился магии, чтобы мой сын стал новомодным инженеришкой или как их там. Ты будешь кем угодно, но не им. Ты понял меня, Мизерат?! — Да, я тебя понял — голос стал враждебным, слёзы не переставали литься градом из его карих глаз, юное, минуту назад наполненное счастьем сердце, теперь переполнялось отчаянием и бессильной ненавистью — Раз кем угодно, тогда хрен тебе, а не сын-маг! — завершал диалог хлопок дверью, словно конечная, жирная точка, звук обиды за уничтожение года работы, за то, что не успел спасти несчастные чертежи; обиды, нанесённой в самое сердце, навсегда сломавшей душу.   Тяжело дыша будто от изнуряющей работы, в слезах, Мизерат сегодняшний, обессиленный, последним рывком еле-еле взгромоздился на стул. В голове повторялись роковые слова: «Ты будешь кем угодно, но не инженером. Ты понял меня?!» Вот и вино, спасительное вино… Заткнись! Заткнись! Заткнись, ничтожное воспоминание! Бордовая жидкость водопадом заливалась внутрь. Пил он давно и много. Бокалы не позволяли напиться быстро, потому, вот уже несколько лет, они пылятся в шкафах, пока вино лилось напрямую из бутылки в самую душу. Погреб был наполнен только хорошим, самым крепким вином: иное уже не позволяло топить прошлое. Откупоренная бутылка пуста. Голоса замолкли, в голове расстилался приятный, расслабляющий туман, окутав собой все незажившие раны, что тяжелее многих физических. Обманчивая ласка, что на утро станет иссушающим ядом, заставив вспомнить всё снова. Пора откупоривать вторую, теперь можно и потихоньку отпивать глоток за глотком, разрушая самого себя, отрываясь от жизни, что терзает. Чёрт, уже стемнело. Где же заветная бутылка? По старой привычке, зажёг свечи магией вместо огнива, ещё раз напомнив себе о своём ненавистном прошлом. Что ж, вот и бутылка. С привычным звуком вылетает пробка. Ох! Печь не закрыта. Взгляд невольно притянулся к лежащей на боку игрушке, отбросивший длинную тень от огня преисподней, что в каждом доме прячут за чугунной дверцей. Он не в силах оторвать взгляд от неё. Она — то же, что его чертежи. Символ юности и надежд, счастья от прохождения своего, никем не навязанного, свободного пути… Мизерата, потихоньку, глоток за глотком поглощавшего вино, мягко, но непреодолимо, тянет на размышления: «Я лишь хочу уберечь сына от своих ошибок. Но… что же есть моя ошибка? Когда началась полоса несчастий, длиною в мою жалкую жизнь? Чего я хотел? Когда я был полностью счастлив в последний раз?.. Мальчишка сиял от радости, как только заходил в дом…, сожгу игрушку — позабочусь о нём, но лишу счастья… Нужна ли ему такая забота, что лишает радости жизни? Может, ему подарили? Крестьянин какой-нибудь? Нет, исключено. Крестьяне мой инструмент не трогают. Да и от него снова веяло магией. Это уже третий или четвёртый раз, с каждым разом всё сильнее… Надо с ним серьёзно поговорить, но… не как мой отец. Попробую отговорить его. Вдруг он послушает?» Кончилась вторая бутылка, решение принято. Едва стоя на ногах, Мизерат кое-как закрыл маленькие врата в ад кочергой, бросив её рядом, не сумев повесить на место, чуть не упав поднял игрушку с пола, положил на стол… Чёртова лестница, как же легко под хмелем споткнуться об ступеньку. Может он спит? Пожалуйста, спи в эту ночь, как каждую. Судьба помилуй меня хоть сейчас и отведи от тяжёлого разговора… Не спишь? Вставай, пошли вниз. За что ты со мной так, судьба? —Твоя? — Д-да — Сам сделал? Кивок, какой уверенный… Он готов биться… Нет, он боится меня, будто я с ним что-то сделаю. Нельзя показывать слабость, нельзя. Нет, нет… Как же он похож на меня, слишком похож… Нельзя, чтобы он повторил мои несчастья… Я должен сказать ему… Он возненавидит меня, я стану в глазах его тем чудовищем, от которого бежал, назло которому делал всё, лишив себя радости жизни… Н-нет, я не могу так поступить с ним, с собой... Может показать ему… Но я же решил… Я бессилен. Я схожу с ума… Имею ли я права лишать его радости жизни? Лишил себя, а теперь… Быть может, попробовать дать ему, чего ещё не давал? Чёрт, не могу… что же делать?.. Покажу ему, дальше будь что будет… Гадёныш, по больному вдарил. Теперь надо третью… Какие счастливые были у него глаза. Он рад, он счастлив… Что я наделал... В жизнь рука теперь не подымется забрать это сияние из его взгляда… Назад пути уже нет, будь что будет. Так, надо послать письмо Зиберу или как его там. Надеюсь, согласится. Надо денег на дорогу, чтобы точно приехал… Совсем размяк… Пожалуй хватит вина на сегодня. Где там пробка? Вот она, залезай обратно, ну же... Опять лестница… Третья бутылка осталась стоять нетронутой.