II. Обучение

Наутро Вектор едва поднялся с первыми лучами солнца. Он привык вставать так рано, но тяжесть от недолгого сна тяготила его. Медленно сев, начал соображать, что же сейчас нужно делать. «Магия, да. Магия. Нужно изучить её. Первым делом. Нужно идти в мастерскую. Так, одеться, надо одеться. Где я оставил рубашку? Вот она, вижу. Нужно встать. Эх, если бы не эта тяжесть…». Внезапные грозные крики с улицы учителя по военному делу как бочка холодной воды стряхнули сонливость. Встав как ошпаренный, Вектор наспех оделся, неумело застегнув ремень, не заправив рубашку. «Нужно лишь пережить обязаловку, и тут же можно бежать в тайное логово, в сарай, в маленький рай с инструментами» — проносилось в голове. На выходе из комнаты он остановился, задумался: «может мне взять с собой свисток? Попробую в него вложить искру. Могу ли я заставить его свистеть? А как куропатку смогу? Или даже как соловья?..» Крик учителя, уже обращавшийся именно к Вектору, оборвал ход мыслей. Без раздумий, смоляная голова метнулся к окну, достал свисток и положил его в карман своих холщовых штанов, вылетел из комнаты, оступился и кубарем покатился с лестницы. Встал, отряхнулся и стрелой выбежал на выход, чудом успев добежать до плаца перед третьим предупреждением. На нём, такой же сонный, но весьма довольный и что-то жующий, уже стоял Кир. Как ему не быть довольным: вчера он осилил целый бокал вина! Для него это большое достижение, шаг, на пути к победе и к хорошему вкусу. Учитель, невысокого роста человек лет сорока на вид, ждал, пока почти опоздавший отдышится и встанет ровно. Всю свою жизнь, он с другом учил мастерству воина дворянских отпрысков, давно привыкший ко многим их распущенностям. Не прощал он лишь двух вещей — опоздания и неповиновения. Не важно, пьяны ли золотые дети, с похмелья или с гулянки, главное приди вовремя и сделай как можешь что приказано. Не делаешь — получаешь по хребтине прутом. Увернулся от трёх ударов — позволено отдохнуть. Не увернулся — жди после отдыха утроенной нормы. Странные правила были продиктованы странными, но как казалось обществу, передовыми воззрениями: не имеешь сил, имей ловкость. Не имеешь ни того, ни другого? Тогда готовься к худшему. Враги щадить не будут. Учителя разработали свой метод – всего по двадцать минут и пять минут перерыва. Сначала разминка и гимнастика. Затем фехтование. После этого поднятие тяжестей. Бег короткий и длинный, верховая езда, верховая езда с оружием. Теперь заслуженный длинный отдых.  И по второму кругу. Кир выполнял всё медленно и лениво. Было видно, что он действительно может лучше, но то ли, как обычно, не старался, то ли не выветрившиеся до конца винные пары сдерживали его. Вектору же сегодня было очень тяжело: каждое упражнение, казалось, забирало остаток сил. Свисток в кармане стал непосильным грузом. Ещё и до боли знакомый, едва уловимый запах перегара, доносимый лёгким ветерком со стороны брата, как будто добивал уже изнутри. Время тренировок тянулось бесконечно медленно. Но каждый раз оно кончалось раньше, чем он готов был окончательно сдаться. Можно было выдохнуть, упасть, и не подниматься целых пять минут, что предательски проходили так скоро. Первый круг окончен. Теперь долгожданные полчаса перерыва! Ура! Помнив первое наставление учителя, младший барчонок потихоньку пил прохладную ключевую воду, не налегая сразу, а поглощая её небольшими глотками с перерывами. Сон как рукой сняло. Вот бы кто снял так усталость в, казалось, ватных ногах. Но ничего. Теперь можно отдышаться, посидеть, и подумать. Думал он в такие минуты много о чём, но сегодня лишь одна мысль вертелась в голове: магия. Ни понимание, что Кир пьёт, наверняка своровав бутылку, ни скорое окончание отдыха не беспокоили его. Новый, неизведанный, приоткрывшийся мир манил юную душу, захватил все её мысли. Теперь столько возможностей впереди! Столько всего можно придумать! Сейчас, только кончится занятие, можно незаметно тут же убежать в потаённый уголок, к счастью, к мечте, вновь ощутить радость и внутреннее тепло! Мастер нажал на кнопку серебряных карманных часов, на крышке которых поблёскивала гравировка вензелей, пронизанных мечом, нарисованным эмалью — подарок какого-то благодарного ученика из столицы — новейшая модель. Означал этот «клац» окончание раздумий, отдыха и начало нового круга ада. — Встаньте, пан Вектор. Ваше занятие окончено. Пан Мизерат Планк приказал вам явиться в дом после первого круга. Ваш следующий урок пройдёт на первом этаже. На сегодня для вас упражнения окончены. Снова готовый к пытке, от такого неожиданного подарка Вектор опешил, но, не желая упускать шанса, быстро по-военному попрощался и на радостях побежал в дом — Эй, так не честно — завопил Кир — почему отпустили только его? Я тоже устал, я есть хочу! — Так приказал ваш отец, и это не обсуждается. За неповиновение, панна Кира сейчас будет отрабатывать двойную норму упражнений, до выветривания винных паров! Вектор бежал домой на радостях, глубоко дыша свежим утренним воздухом. Теперь время не тянулось бесконечно, пытка кончилась. Вернулись привычные секунды жизни. Как ему казалось, он за мгновение добежал до родного крыльца. О беспокойной ночи напоминала лишь тяжесть в ногах, смешанная с покалывающей болью от тренировок. Увидев через открытую дверь неизвестного мужчину, сидящего рядом с отцом, не обратив внимания на разноцветные ящики на столе, он решил спрятаться в сенях и подслушать их разговор. — Столь неожиданно было получить от вас письмо с окончательным предложением и было весьма любезно с вашей стороны отрядить денег на экипаж. До сюда полтора часа езды! Довольно щедрый жест. — Вы ещё и выехали с рассветом! Надеюсь, в делах будет такая же исполнительность. По правде говоря, я думал вы приедете через недельку-две. Пока соберётесь, завершите все дела. Но хвалю за расторопность. — Как же иначе? Зачем терять драгоценное время? Кстати, спасибо за оплату печати, пан Планк. Достать уже готовые образцы не представлялось возможным, вы и сами это знаете. С началом появления практического метода как отдельного направления прошло много времени. Первые образцы давно устарели, они были изданы ещё в начале прошлого века, а новые исследования теперь отказываются печатать. Это просто невыгодно. Низшие слои свободного населения просто не могут позволить себе книг. А именно их достоянием стал этот перспективный метод. Считаю, что произошла жуткая несправедливость. Самоучки наполнили каждый уголок, каждую мастерскую. А ведь они, в большинстве своём, задумайтесь, даже элементарные знания мастерового в магии не до конца освоили! Этим тормозится прогресс... — Моего сына главное не оставьте таким самоучкой. Отныне ваша обязанность научить Вектора всему, что знают лучшие умы королевства. Через два месяца здесь будет два комплекта четырёхтомников. Один из них будет дарован вам в знак моей благосклонности. — Премного благодарен вам, пан Планк. Позвольте спросить? Мы так долго общались насчёт этого дела. Что сподвигло вас всё же принять окончательное решение? — Сын. Переписку я с вами начал, как только от него первый раз повеяло знакомым душком магии. Когда я начинал, всё уже скатилось к тому, что практический метод стал достоянием низших свободных сословий, мастеровыми и инженерами стало быть не престижно. Они считаются слабейшими и бесполезными среди магов, особенно по сравнению с теоретиками. Так оно, собственно, и было. Потому, я с грехом пополам встал на военную службу, и сейчас ни о чем не жалею, кроме одного — что не пошёл сразу, куда нужно было. Именно с вами я списался как с человеком знающим, чтобы разузнать современное положение дел. Судя по всему, теперь от этого может выйти толк. Зачатки у парнишки есть. Попробуем рискнуть. Ежели не выйдет, место сменить всегда можно, а знания останутся… Так. Погодите. Вектор, я знаю, что ты здесь. Хватит прятаться! Вектор вышел из-за угла, смущённый и застигнутый врасплох. — Ну же, подойди сюда. Смелей. Знакомься. Это — твой новый учитель по ремеслу инженерного дела, Альфред Зибер. Твои утренние тренировки урезаны вдвое в счёт его урока. Математика и религия также остаются, но начнутся с сентября. Курс географии вы уже окончили. — Здравствуйте, пан Вектор. Сначала мы пройдём самые основы. В сентябре, когда прибудут первые тома, возьмёмся более основательно. С сегодняшнего дня готовьтесь к серьёзному труду, знать нужно будет много и наизусть. Завтра начнём занятия. — Спасибо, пан Зибер, вы можете быть свободны. До покоев вас проводят. Зибер, худощавый бритый мужчина средних лет, известный учёный, источающий из себя строгость и благодушие, которое проявлялось буквально во всём — от его модного столичного фрака без излишеств, до движений, с четким началом, плавным продолжением и таким же чётким концом. Профессор довольно резко встал и плавно пошёл к выходу. Было видно, что он доволен то ли наконец разрешившимся делом, то ли первым за долгое время учеником. Отец медленно, с тяжёлым вздохом, поднялся со стула одновременно с ним, но остановился возле подошедшего Вектора. Как только Альфред покинул комнату, отец впервые за долгое время, слегка обнял сына и погладил его, поворошив волосы — Будь тем, кем желаешь, Вектор. Не бери пример с отца, не жалей о том, кем являешься. Хоть ты с братьями не будешь пытаться забыть о своём прошлом. Нежно опустив свою старческую руку сыну на плечо и также степенно сняв, он спокойно пошёл к выходу, провожать того, кем сам хотел стать когда-то. Отец был ласков и абсолютно трезв. Траурная занавеса с портрета в углу комнаты была снята. На ней стояло, застывшее в потрескавшихся от времени красках, семейство Планк: счастливый Мизерат с женой Марией и тремя маленькими детьми двух, четырёх и шести лет. Оставшись наедине с самим собой в огромной зале, с широко распахнутыми глазами, Вектор долго пытался осознать произошедшее. «Что это? Чудо? Получается, теперь не нужно прятаться, не нужно стыдиться?.. Вот тебе, выкуси Кир! Завтра меня будут учить лучшему ремеслу мира!.. — чем дальше заходили мысли, тем больше радости в нём загоралось, восторженные детские глаза снова начинали сиять — что же, выходит, меня научат создавать самые невероятные вещи на свете?! Быть не может! Как отец вообще пошёл на это? — дыша всё чаще и чаще, он начал начинал задыхаться — теперь можно, теперь меня научат всему!».  Вектор восхищен, мысли его снова охвачены жаждой изучения по-новому открывающегося мира, его безграничных возможностей, которых теперь стало ещё больше, которыми надо лишь воспользоваться, созидая доселе невиданное и невероятное!  «Скорее, бежать в свою комнату! Теперь можно начать творить! Но… что это на столе? — с лестничного пролёта был виден целый ряд ящиков, что занимали почти весь стол. Пока он пытался прийти в себя, совершенно их не заметил, и увидел только сейчас, случайно глянув на залу с лестницы — цветные деревянные ящики. Выглядят как новые. Эх, закрытые. Жаль, завтра посмотрим. Но ничего, вперед!» — как же не терпится ему попробовать новые силы на своих поделках! Вихрем подлетел в свою комнату, по привычке закрыл дверь, резко отодвинул стул, штору, чтобы было больше света, сел и вытащил из кармана его первую собственноручно сделанную вещь — свисток. Взгрустнулось при его виде, но сейчас не время вспоминать. «Итак, нужен инструмент, вот он, тот самый перочинный нож, которым и была выстругана свисток-птичка. Нужно сконцентрироваться… Концентрироваться… Не получается! Слишком много роящихся мыслей. Что делать, что делать? Нет, нет, так не получится. Надо успокоиться» — подскочив со стула, Вектор нервно начал бродить туда-сюда, пытаясь соединить внутри себя необходимость концентрации с радостным нетерпением, перемешанные с кучей-другой сопутствующих рассуждений. Такое состояние начало надоедать ему самому. Он резко остановился: «Так, хватит. Пора остепениться. Как там звали святого, который сдержанности учил? Не помню.». Усилие воли, что раньше сдерживало исключительно гнев, теперь училось сдерживать безмерную радость, нервозность и нетерпение. «Как там в писании говорилось? Когда я спокоен? Когда сплю. Что я делаю, когда сплю?» — юный изобретатель лёг на постель, закрыл глаза, заставил себя дышать реже и глубже, первый раз стараясь применить назидание из скучной притчи. Сердце постепенно перестало так бешено биться. «Получилось» — подумал он, перед тем как попытаться встать и продолжить начатое. Но сон опередил его. Усталость взяла верх.

***

Медленно поднявшись, Вектор с удовольствием потянулся. Немного гудела голова, но от тяжести теперь ни осталось и следа. На полу виднелся ярко-оранжевый узор от открытого слюдяного окна. «Заря. Интересно, утренняя или вечерняя?.. Как же хочется есть…». Несколько минут он сидел в забытии, смотря на узорчатый пол. Ни единой мысли не проносилось в голове. Абсолютное спокойствие без цели так же не способно творить, как и излишнее беспокойство. За дверью слышались шаги Кира, входящего в свою комнату с чем-то очень вкусным. Не на тренировке, значит вечер. Пахло мясом с тушёными овощами. Самый сытый привередливый барин захлебнулся бы от собственной слюны, при одном только виде этого блюда. Отец, когда ещё был чутким к людям, нанял хорошего старого повара, чтобы тот обучил кухонную прислугу готовить на столичном уровне, и всё ради одного крестьянина, у которого был талант и рвение к готовке. Неожиданно, возмущённый крик Кира молнией пронзил весь дом. Вкуснейший ужин на самом деле оказался лишь яблоком! Спустя несколько минут, судя по более тяжёлым шагам, на второй этаж поднимался отец. Шаги четкие, ровные. Странно. Обычно он трезвым только спускался за очередной бутылкой. Снова запахло едой. Дверь в комнату Вектора со скрипом приоткрылась. Аромат ворвался внутрь, заполнив всё пространство. Вошёл Мизерат. Судя по всему, немного он всё же выпил. — Не спишь? Поешь. С вечера голодный — уже настоящее рагу со столовыми приборами оказалось на ученическом столе — Почему кричал Кир? — Я решил проверить его на честность. После того как мы поели, с помощью одного заклинания дал обычному яблоку вид и запах твоего обеда и сказал ему принести это тебе. Как только послышался звук закрытой двери, просто отменил действие магии. — Не прошёл — усмехнулся Вектор. Отец уже собирался уходить, но ненадолго остановился у выхода, снова посмотрев на сына. Мизерата всё ещё переполняли ночные сомнения, но теперь выбор был сделан, всё уже решено, ничего не изменить. Или всё изначально было предрешено? Прошлое определяет настоящее, но настоящее, выбор здесь и сейчас, непредсказуемо меняет будущее, или всё определяет случайность? Наверное, всё сразу. Слишком тяжело об этом думать, когда просто хочешь забыть почти всё, что с тобой было. — Учись хорошо, Вектор — за сухой фразой скрывались терзания тысяч мыслей, хотелось сказать ему: «покажи мне, что я в кое-то веке сделал всё правильно», но сдержался. Нельзя, чтобы дети видели слабость родителей. Отец закрыл за собой дверь после глубокого вздоха. После того, как он ушёл, Вектор с пару минут сидел на своей кровати, не совсем понимая действия отца. «Назовём это благословением», подумалось ему. Но уже через мгновение, движимый голодом, быстро подбежал к своему столу для уничтожения обеда: «Еда, ура, наконец-то… Подумать только! Кир теперь и воровством обедов промышляет. Как увижу, обязательно врежу ему». Внутренняя пустота голода постепенно заполнилась вкуснейшим, ещё тёплым рагу с кусками нежного мяса. Теперь можно и погулять. В сарай уже идти невозможно — не получится успеть добежать домой до темноты. Остаётся только походить вокруг двора, сорвать пару травинок возле дома, подышать прохладным воздухом, с привкусом сладости от цветов возле длинной стены. Когда-то они были в строгих красивых рамках фигурной клумбы, за которой после смерти матери никто не следил: отец запретил трогать всё, что связано с Марией. Вот цветы и разрослись, распустились с весны и начали лезть вверх по южной стене. Пока мама была жива, всегда говорила, что не даст водить детей в общество, считала, что во многом распущенные отпрыски могут на них плохо влиять. Нужно было иметь недюжинную смелость, чтобы перечить традиции: в 12 лет ребёнок голубых кровей первый раз и с этого момента обязано ежегодно присутствовать с родителями на одном из трёх собраний, «светских встреч», как они это называли. За отсутствие светила слава затворников, а там, где такие «затворники», там и «грязные слухи». На этом санкции заканчивались, но многим было смерти подобно стать источником таких слухов. На дела же это практически не влияло. Деньгам чужда мораль, им всё равно на совесть и славу. Шесть лет назад Мария, неожиданно для всех, заболела. Следующие три года она мучительно, постепенно угасала. Вектору тогда было всего ничего. Он смутно помнит все эти толпы докторов разных сословий, пахнущих неприятными порошками и наверняка отвратительными на вкус зельями. Все они пытались установить, что же эта за болезнь, постепенно высасывающая все соки из полной жизни воительницы одного из древнейших дворянских родов, рода Кригер. Установить так и не смогли, как и вылечить. Поначалу всё было не так плохо: она продолжала заботиться о детях, ходила по дому, выполняла нетяжёлые дела, чтобы не было скучно. Но день ото дня ей становилось всё хуже. Через год она уже не выходила так часто, стала бледной и худощавой, уже не могла достаточно времени уделять всем детям. Когда-то густые чёрные волосы стали с проседью и совсем жидкие, алые глаза угасали. Обучение детей, что в этом доме должно было начинаться с восьми лет, оторвало от неё двух старших сыновей одного за другим. Только маленький Вектор всегда оставался при ней, ему она и отдавала всю себя, все свои оставшиеся дни, не зная, когда наступит последний. Учила его всему, чему могла: от уборки, до чтения. Через год она совсем не подымалась с постели. Волос на голове практически не осталось, над животом поднимался едва заметный нарост. Когда-то алые глаза стали совсем чёрные. На все уговоры отдать Вектора полностью на попечение нянечкам категорически отказывалась, словно он был её последней ниточкой жизни. Когда прислуга убиралась в комнате, она говорила: «Вектор, иди помоги тёте Энн стереть пыль», в другой раз «Рин, научите, пожалуйста, его орудовать метлой. Когда ни мамы, ни папы не будет, он сможет сам о себе позаботиться». Вот так, будучи младшим, с матерью он провёл времени много больше братьев. Последней её просьбой было, чтобы он прочитал ей её любимую легенду о любви между свирепым и жестоким драконом и нежной девушкой-бардом, что принесли ему в жертву односельчане. Под слегка нескладное детское чтение, она спокойно заснула. Дыхание её было едва слышимым. Пришёл доктор на ежедневный осмотр. Мальчика каждый раз выгоняли, процесс требовал раздевания пациентки, что ему видеть было рано. Это посещение доктора продлилось дольше обычного и окончилось иначе. Вместо того чтобы, как всегда, впустить мальчугана обратно, дверь закрыли и позвали отца. Доктор и Мизерат вместе зашли и пробыли там ещё несколько минут. Отец вышел с красными от слёз глазами, что, впрочем, не помешало ему не дать мальчонке пробраться обратно к навсегда уже заснувшей матери. Комнату закрыли. Этим же вечером сёстры отца из ближайшего города забрали детей на побывку, пока не окончатся все церемонии. Хоть братьям и было одиннадцать, девять, и семь лет, объяснять им ничего не стали. Отец, после отправки детей, сразу пошёл за бутылкой. Он только на людях хотел казаться сильным, на деле же был чувствительным и ранимым, что было не в почёте. Мария была одной из последних, кто это знал. Она помогала ему воспринимать чуткость не как слабость, а как святой дар, который стоит скрывать от грешных и злых сердец. Теперь же он остался совсем один в своём горе. Выпив лишь половину штофа не самого крепкого вина, вдовец мертвецким, пьяным сном уложился прямо на столе, смачивая его своими слезами.  Рядом, на полу, поблёскивали осколки бокала, с крапинками то ли крови, то ли вина на них.