ХI. Смерть прошлого.

Утро в соседнем поместье начиналось беспокойно. Перси разбудили засветло, заведённые вчера карманные часы показывали четыре утра. Его отцу было хуже чем обычно. Пришлось вновь заставить того принимать лекарства. Вот же вредный старик, сказано, что надо, а он ни в какую. Почти выжил из ума на старости лет. В его голове мир остался таковым, каковым он был полвека назад. Видя своего сына, удивлялся каждый раз, как тот вырос и постарел. Постепенно он всё же вспоминал прошедшие годы, чтобы после ухода Перси забыть их снова. Единственное, что он не забывал никогда, это многочисленные попытки отравить его при каждом приезде родни, но связать эти два события он никак не мог. Слишком хорошего мнения и плохой памяти он был о своих детях и внуках. Лекарства помогали сохранить разум, желудок и сердце рабочими, но не память. Хотя, столь редкие моменты, когда память полностью возвращалась, происходили чаще. Честно говоря, он и лица родственников не помнил, кроме сына, что постоянно был рядом и присматривал за ним. Недавно, с недельку назад, в поместье приезжала с мужем, детьми и внуками младшая сестра Перси. Нет, она приехала не навестить старика, как извещала в письме. Все разговоры четы сводились исключительно к имущественному вопросу, полностью игнорируя ещё живого отца за столом. Он всё равно ничего не вспомнит и будет дальше любить свою дорогую дочурку Жозефину, как две капли воды похожую на мать. Мастера очень раздражали все эти бесконечные разговоры, настолько они были циничны, бестактны, равнодушны и оскорбительны, что перечило каждому его принципу, многие из которых и достались от отца. Во время таких посещений Перси контролировал абсолютно всё. Еду и питьё готовили и приносили только доверенные слуги, которых нельзя было подкупить или отвлечь. Слугам родственников, как и им самим, не доверял. Он не сводил глаз с рук сестры, племянников и внуков. Не давал Валентайну ничего брать из них, особенно если те были в перчатках, даже если и детские. Если однажды они подговорили своих внуков подмешать яд в пищу своему любимому дедушке Вали́, то напрямую передать отравленный подарок не составляло труда. От постоянно сконцентрированного внимания он практически не общался с ними, а те, думая, что родственник их слушает и, возможно, согласится, продолжали бесконечно тараторить о том, как же было бы прекрасно им обосноваться в этом поместье, как их взрослым внукам и недавно родившемуся правнуку было бы хорошо на свежем воздухе, а Перси может пожить и во флигеле, мол, он уже стар, ему многого и не надо. В конце концов, они же семья. Ради них он мог бы и уступить. — Братец, пойми, нам поместье куда нужнее. Твои дети уже давно обосновались в столице, им природа ни к чему. А нам простор нужен. Вон, сколько внуков, и даже правнуки. Ты же сам говорил, что свежий воздух очень полезен для здоровья. — Жозе, прекрати этот противный разговор, который раз тебя прошу. Не раздражай меня. — Перси крайне недоволен от того, что не мог остановить продолжавшееся бесстыдство. — Но Перси. — Говорить об этом будем только после того, когда будет, что делить. Точка. До того момента всё принадлежит отцу и это не обсуждается. — нервы были на пределе от постоянного выслушивания её высказываний с желанием скорейшей смерти человеку, что воспитал каждого из них, что дал им всё, и всё ради делёжки имущества. — Ты же понимаешь, что ему осталось не так много, договориться заранее было бы отличной идеей, чтобы… — Да захлопни ты уже свою загребущую варежку! Надоело выслушивать! Нечего было проигрывать в карты приданое, завоёванное кровью отца и брата Жерара! Я ничего не собираюсь делить, хватит! — Успокойтесь. Взрослые давно, седина в висках, а всё ещё ругаетесь, как дети. Жозе, дочка, думаю тебе действительно стоит уйти, я сам с Перси поговорю. Спасибо, что навестила. — До свидания, папенька. Они оба сидели молча, смотря вслед уходящей беспокойной родне. Как только карета тронулась, напряжение спало. — Сынок, что ж ты на неё сразу не выругался? Противно было слушать. Только и надеется, что на мою гибель. А она правда лишилась Йозенхайма? — Да, отец. Лет десять назад ещё. Тебе рассказывали. Ты тогда пришёл в ярость, а потом просто забыл. — Последнее время я действительно много забываю. Не думал, что доживу до такого прискорбного состояния. Почему ты то всё со мной возишься? Дал бы ей или кому другому убить меня, и все бы получили желаемое. Вот оно, то редкое состояние проблеска здравой памяти и рассудка. Всё-таки, когда ему лучше, он понимает, кем же стали его дети и что они творили. — Не говори глупостей, Вали́. Я здесь только потому, что ты мой отец. Ты заботился обо мне в своё время, я забочусь о тебе. Я дал обещание и исполняю его. Всё просто. Не твои ли правила? — Мои, слово в слово. А позови-ка конторщика, сынок. — Зачем тебе? — Зови. Я не люблю неподчинение, ты сам знаешь. И побыстрее. — Хорошо. Конторщик, по совместительству управитель хозяйственными делами, был на месте. Нужен он был только для одного: заверенной сургучной печати, которой помечались все документы, будь то покупка или продажа имущества, письма особой важности или завещания. Печати по всему королевству были похожи, но с одним небольшим секретом, о котором подделыватели документов, да и сами конторщики почти не знали, на чём часто попадались, если подделка попадала на установку подлинности. Прибывшему конторщику он только протянул документ, который достал из ящика с бумагами. Подтвердив, что на листе изложена действительно его воля, он расписался и собственноручно поставил сургучную печать. Бумага, вместе с посыльным, помчалась в городской архив, откуда спецсвязью поедет в столицу в стол по имущественным делам знатных родов. — Что ты задумал? — Ты остался приличным человеком. Я хочу вознаградить тебя. Хотя это стоило сделать намного раньше. Кое-что достанется тебе при любых обстоятельствах, отдать и продать ты не сможешь, только передать по наследству. — Не стоило. Я потом сам бы разобрался с ними как-нибудь. — Не обманывай себя. Эти волчата загрызут тебя в первую очередь и попытаются заставить отдать им желаемое. Теперь у них этого не выйдет ни при каких обстоятельствах. Ты в материальной безопасности после моей смерти. — Вали, перестань. Я не хочу думать ни о смерти с похоронами, ни о последующей волоките. Это слишком тяжело. Я устал от этого. Просто живи, отец. Это было всего неделю назад, но раздражение от родни не проходило. Тем более на днях обещались приехать уже собственные дети Перси. Отец снова не выпил лекарств, пришлось вставать в такую рань, чтобы тот не скончался раньше времени. Но что-то в этот раз было не так. На рассвете отцу снова стало хуже, у него поднялся жар, по его словам, руки словно кололи тысячи иголок. Но он же следил за Валентайном, отравиться тот явно не мог. Доктор, что был нанят специально для экстренных случаев, на этот раз разводил руками. Кивал на неизвестные лекарства, но это было исключено. Ранее они только помогали. Отцу становилось всё тяжелее. Придётся тревожить профессора, пока не самый плохой врач в этих краях будет отпаивать старца зельем лечения. В узком коридоре второго этажа дома прислуги Перси столкнулся со счастливой Прошкой, спешащей к своим обязанностям. Он ураганом ворвался в комнату друга. Альфред спал себе довольный. Пришлось будить. — Альф, да вставай ты уже мать твою! — Ну во-первых, с добрым утром… — Иди ты ко всем чертям. Собирайся, Вали́ совсем плохо. — Вали? А, да. Твой отец. Он лекарства принимал? — Да. — И всё равно плохо? —  Стал бы я тебя просто так в такую рань выдёргивать. — Тоже верно. — Хватит прихорашиваться, пошли. — Пошли, пошли. — Пришлось гребень и завязку рассовать по карманам. Войдя в покои, Зибер начал вести себя иначе, резче и жёстче, тут же движением руки отстранил доктора, пытавшегося дать своему барину ещё ложку зелья, и начал осмотр. — Вашу ж мать, у него лоб как печная дверца, вы куда смотрите вообще?! Холодную воду и тряпки сюда, живо! Так, где лекарства, что я ему давал? — Найдя нужную склянку, он начал перемешивать зелье из своей сумки с неизвестным для доктора Бальзака препаратом, на который он и грешил. — Позвольте, а вы вообще кто? — Спросил тот с возмущением. В комнату влетел неряшливо одетый небритый чёрт странного вида, так ещё и в приказном порядке распоряжается им и барином, более того, ругает его за некомпетентность! — Что вы делаете?! Я ему уже давал зелье. — Черти бы вас вас подрали, дилетанты. Вы препираться будете, или человека спасать в конце концов?! — Пан Перси, скажите ему! — Делай, что он говорит. Ворчащий Тьер пошёл исполнять приказы непонятно кого, возомнившего себя лучше, чем сам доктор Бальзак! — Так, после лекарства с температурой стало лучше, а вы сопротивлялись, пан. Прикладывайте холод, доктор, с этим вы уж точно справитесь. Как чувствуете себя, пан Валентайн? — В руках покалывает и болит голова. — Тошнит? Боль в груди есть? — Да. Но после лекарства стало намного легче, боль уходит. — Отлично. Так я и думал. — Перси, останься. Остальных прошу выйти. — Альф, Тьер, прошу. Так надо. Барин остался наедине со своим сыном. — Отпусти меня. Мне пора на покой к Иссе-богу и Жерару. Я по нему так соскучился. — Но ты ещё можешь жить! — Ты всегда был хорошим мальчиком, Персиваль… Пока за дверьми покоев сын пытался уговорить отца продолжить жить, в широком коридоре-зале завязался диалог между двумя раздражёнными друг другом лечащими алхимиками. — Да кто вы такой, в самом деле, и по какому праву распоряжаетесь мной?! Я, доктор второго ранга Тьер Бальзак, не потерплю такого отношения к себе! Чтобы вы знали, я самого высокого ранга на ближайшие три провинции! Вы самоучка? Студент? Кто учил вас профессиональной этике? — Альфред Зибер — он старался не обращать внимания на него и успокоиться, завершить утренние дела, а именно привести себя в порядок: заправить рубашку, причесаться и наконец заплести волосы, кои в распущенном виде сильно мешаются. — Ха! Не надо меня смешить. Если бы вы действительно были настоящим доктором, то прекрасно бы знали, что притворяться ректором целого столичного университета — плохая идея! — Если бы дилетанты вместо собственной гордыни предпочитали знание, то давно были бы в курсе, что я оттуда уволился ещё пять лет назад. — Настоящий профессор бы знал меня. Я был лучшим из своего потока! — Вас там проходило тысячи, и все абсолютно одинаково дрянные. — Взгляд профессора стал холодным и строгим. После многих лет работы, на студентов он мог смотреть только так — Раз ты в университете учился в мою бытность, какой предмет завалил? — Я сдал абсолютно всё! — Не ври. Таковых при мне были единицы, и я их записывал. Твоего имени я не помню, значит что-то ты точно завалил, либо сдавал не мне. Дай угадаю, как минимум обследование пациента, и как следствие особенности применения зелий?  — Вы сомневаетесь в моих компетенциях?! — Так, с чем и в каких пропорциях надо размешивать зелье при лечении поздней стадии туберкулёза? — Достаточно прописать пару ложек, в зависимости от массы пациента. — Ответ неправильный. Добавляется небольшое количество вина в пропорции чайная ложка на чарку зелья и наливается во флакон для духов, чтобы обеспечить ингаляцию. Поздравляю, вы снова не сдали. — Да как вы… Я не на экзамене в конце концов! — Вот из-за множества таких как ты, Тьер Бальзак, и умирают люди. Научился варить зелье и считаешь, что теперь настоящий доктор. Присуждающая комиссия только потакает этому. Даже сейчас ты гробишь барина, опаивая его зельем при сердечном приступе. Это бесполезно. Я не просто алхимик, а инженер-профессор первого ранга, моё поле начинается в научных исследованиях. Я не обязан знать все тонкости врачебного дела, это не мой профиль, однако тебе и Валентайну повезло, что мои интересы простираются далеко за его пределы. — Альф, иди сюда, скорее! — Что произошло? Он стабильный же был. — Мы с ним разговаривали, но в один момент он просто перестал отвечать. — Так… — голос стал настороженным. Если всё пошло не по плану, значит скорее всего он сделал что-то не так. Несмотря на большой опыт, ошибку нельзя было исключать. Но дозировка точно была правильной. Первым делом он проверил пульс… Слабый и медленный, затухает, надо стимулировать сердце, попасть в ритм, заставить его сокращаться. — Что вы делаете? Зачем вы давите ему на грудную клетку? — Заткнись, Тьер! Не умеешь лечить, так хотя-бы не мешай! Изношенное сердце Валентайна больше не хочет биться. Приступ не убил старика, зелье профессора успело залечить его, но сил у пациента оставалось лишь на несколько минут жизни. К сожалению, панацея, как не употребляй её, омолодить не может. — Ну что? — он с надеждой смотрел на своего товарища. Зибер закрыл старику глаза и убрал холодные тряпки с его головы. Оставалось сочувственно покачать головой, омыв руки в тазе ледяной воды. — Заказывай панихиду, Перси. Я сделал всё, что мог. Валентайн Де Кюстин покинул этот бренный мир, больше его нет с нами. — Эх… Альф, Тьер, вы можете идти. — теперь Перси печален как никогда прежде. — Держись, друг. Похороны пройдут, а жизнь останется. — Не похороны здесь самое печальное. Иди уже. — мастер едва держался. Два алхимика неспешно спускались вниз, на улицу. — Вы не можете быть профессором! Какой недоучка посоветовал вам давить на грудную клетку, вы его этим добили! — Там сердце находится у каждого человека. У Валентайна оно начало останавливаться, соответственно последнее, что можно было предпринять, это заставить его биться снова. — Откуда вам знать, что и где там находится? Вы что, анатомией занимались?! Это же страшное греховное деяние! За такое и казнить могут. Тело человека — это святой храм, вместилище души! — Раз так, спасай этот храм всеми силами! Занимался я чем или нет, это не твоё дело, неуч. Я сделал всё, что мог, чтобы спасти эту жизнь, ты не сделал и минимума. Вот и вся разница между нами. Прочь с глаз моих.

***

Утро братьев, благодаря заботливой Прошке, теперь всегда начиналось с небольшого перекуса. Они оба уже успели привязаться к ней. Помимо готовки, она следила за дровами, прибиралась, аккуратно ставила всё на свои места. На табуретке, ровно сложенные, лежали штаны, пошитые ею на манер профессорских. Странные, но удобные. На столе Вектора, помимо прочего, красовался небольшой съестной подарок. Он ей проговорился, что сегодня у него должны быть именины, вот она и подсуетилась, достав его любимую выпечку. Это совсем немного, но очень приятно. В комнату вошёл Альфред проведать парней перед тренировкой. Поскольку его перевели на должность гувернёра, он считал, что теперь дети должны быть под его надзором и вне занятий. Это добавляло больше хлопот, но и больше влияния на них. Ребёнок сегодня особенно довольный, что немного и ему приподняло настроение. — Вы чего такой грустный? У меня именины же! — Да? Иронично. — Вы о чём? — Да так, ни о чём. И сколько тебе лет теперь? — Одиннадцать, двенадцатый пошёл. — Поздравляю, паренёк. Расти большой. Осталось причесаться и снова попробовать завязать себе хвостик. Первое вышло, а вот второе всё никак не получалось, что немного раздражало. — Век, ты не так делаешь. — А как нужно? — Для начала, зачеши волосы назад. Не так. Вот. Завязку бери, не потерял ещё? — Нет, конечно! Дальше он просто руководил его руками, чтобы тот запоминал правильные движения. — А теперь перекручивай, с другой стороны так же. Молодец, вот и всё. И никаких больше мучений. Полгода испытательного срока начались. Младший теперь рассматривал себя в стеклянное зеркало и ни черта не понимал. Он думал, раз длинные волосы настолько неудобны, что их нужно расчёсывать, постоянно убирать, приглаживать водой, чтобы держались, то хвостик сильно ничего не изменит, и победа у него уже в кармане. Но вот неожиданность, это оказалось совершенно не так. Пока профессор шёл проведывать Кира, Вектор уже собрался и вышел на улицу ждать начала тренировки. Он уселся на недавно поваленном бревне, служившим теперь вместо скамейки, и грелся на тёплом солнышке. Не день, а сплошное удовольствие, сиди и радуйся жизни. Куда же запропастился мастер Перси? Он на плацу обычно раньше всех. Судя по недовольным звукам, доносившимся из сеней, Киру снова влетело. Тот взял недопитки из отцова кабинета, но просчитался и не успел спрятать пустые бутылки. Для него снова началось карательное хлебное откармливание. — Кхе. Прекратите! Мне больно есть! Слишком сухо. Дайте воды попить наконец! — Парень, хватит вино хлестать. — И не подумаю! Я вчера всё сказал. — Вот вредный же. Ладно, на сегодня хватит с тебя. Держи флягу, попей. — Фе. Что это? Почему оно горькое? Противно. — Это минеральная вода. Пей, а то спиртное с тебя всю душу вымоет. — Даже водой пытаете. Вам нравится смотреть, как я страдаю, да? — Нет, не нравится. Если же дрянным человеком вырастешь, тогда посмотрим. Все трое уселись на дерево-скамейку, ждать учителя и друга. Перси едва плёлся в ужаснейшем расположении духа. Заказ отпевания и похорон оказался той ещё задачей. Скоро ис-крисса, а значит заявок на отпевание, похороны, венчание и крещение было в сотни раз больше по всем церквям, от чего священники и монахи не чурались драть втридорога со всех, вдесятеро за срочность. А взять побольше с барина вообще святое дело, его бог с рождения наградил богатством, а значит часть нужно вернуть дарителю в качестве благодарности за такой подарок судьбы. Да и хоронили одного из доблестнейших воинов королевства, чьими силами были захвачены провинции юга. За его упокой, где не спроси, брали слишком много. Такого открытого нахальства Перси терпеть не мог. Письма всем многочисленным родственникам, гонцами, по срочному тарифу оказалось отправить дешевле, чем схоронить отца! Просто немыслимо. Всё вокруг будто издевалось над ним и его печалью. Сын Валентайна-воителя доведён до отчаяния. То, чего он долго боялся, наконец свершилось. Старик был бы в ярости, видя все хлопоты своими глазами. Но, к счастью для него, этот мир больше никогда не предстанет его взору. Перси старался держать себя в руках, едва справляясь с этим. Подходя к краю плаца, он видел своего товарища и двух учеников. Барчата всё больше походили на своего опекуна, особенно младший. Казалось, такая мелочь, как случайно вставшие одновременно все трое просто добила его, заставив достать из глубин памяти одно из многочисленных воспоминаний с почившим отцом. Он, не выдержав очередного издевательства бытия, остановился и начал истерически смеяться. За что, Исса? Сколько можно то уже? — Эй, Перси, всё хорошо? — Пойдёт — он начинал успокаиваться, всё еще посмеиваясь перерывами. — Чего это на тебя нашло? — Да так, посмотрел на вас всех со стороны. — И что же? — Теперь это и вправду твои дети, Альф. Вон, один уже твоя копия, и по повадкам, и по одежде, и второй туда же подтягивается. Даже узор на рубашках вышит одинаково. Мне это моего отца со мной и его учениками напомнило. — Так, держись. Нам сейчас заниматься надо, воспоминания подождут. — Я уже в порядке, сейчас отдышусь, и начнём. О святой Исса, что ж такое-то.

***

Первый круг окончен, пора разделяться. Перси, немного подумав, задержал товарища, пока Вектор направился к дому. — Погоди. Мне нужно уйти, вопрос с похоронами всё ещё не решен. Захоронение я уже заказал, а вот с отпеванием совсем беда. Можешь приглядеть за обоими парнями, пока я справляю дела? — Не вопрос. Когда похороны то? — Надеюсь получится как положено, через три дня. Поминать придёшь? Я не хочу быть один в толпе волков. — Обязательно. Кир, не сразу поняв, что произошло, молча смотрел вслед уходящему мастеру. Чего это он? Сам не свой какой-то, и печальный. Про похороны что-то говорили. — Кир, чего сидишь? Пошли. — Иду я. Из залы, после завтрака, наверх, по уже заведённому обычаю, подымался Мизерат. Теперь там, внизу, дети шли в своё лучшее будущее, пока он, оставив расчёты, продолжал окунаться в забытие, сокрытым от их глаз. Новости с разных уголков королевства не внушали надежд. В последнее время вокруг становилось всё неспокойнее. Где-то уже полыхали крестьянские восстания, на югах снова начинались брожения, или вовсе не прекращались, на севере начали пропадать люди, а на месте их гибели распространялась непонятная скверна. Но ничего, главное, чтобы в его владениях всё было чинно и гладко, хотя то и дело приходят вести о смерти крестьян. Надо бы шатунов или кто там это учиняет пострелять, но потом как-нибудь Отсутствие озимых и ранняя вспашка земель настораживает куда сильнее. Лишний глоточек успокоит нервишки. Надо посмотреть отчёты, как там идёт строительство свечной мануфактуры, скоро уж должны закончить и надо будет набирать людей. Ох чёрт… Цифры не лезут в голову, сухой язык отчётности читать невозможно. Завтра, всё завтра. Может, не стоит столько пить? Да, излить душу совсем некому, но если так и продолжится, то он просто не сможет правильно распорядиться и приумножить хозяйство, то, над чем они вместе старались многие годы. Благодаря ей небольшое наследие Мизерата и скромное приданое Марии разрослось до невероятных размеров. Различные мануфактуры и пивоварни тоже её рук дело. Он же придумал сделать так, чтобы кабаки по всему поместью были только барские. Запретить крестьянам заниматься пивоварением самостоятельно стало довольно прибыльной идеей. Последние от того стали много беднее, но перестали травиться и понесли и без того скромный заработок со своих излишек барину через кабак. Крестьянин — это всего лишь вещь, но вещь полезная, пока живая и способная приносить доход. Сколько грызни было с братьями и сёстрами по поводу наследства!  Отец и мать погибли неожиданно для всех, что-то взорвав у себя на этаже во время создания заклинания, прямо на глазах Мизерата, зашедшего объявить о своём поступлении в военную академию. На окровавленные стены с ошмётками плоти смотреть было невозможно, как и убирать, проще было снести целый этаж. Но плевать всем было на внезапную и страшную погибель, на состояние брата, главное, кому что из нажитого достанется. Камнем преткновения становился дворец в столице, который так толком и не поделили. Невовремя зашедшему к родителям братцу, всё ещё ошарашенному, и оставили это небольшое поместье. Кому нужны эти дурацкие крестьяне? Главное жить в городе и богатеть перепродажей. Да он вроде и не против. Молчит, как воды в рот набрал, сумасбродный дурачок. Перед отъездом на обучение он пил вместе с Паулем и тремя другими учителями. Если бы не они, Мизерат, наверное, и удавился бы тогда, настолько страшно было увиденное и настолько братья и сёстры вытрепали ему нервы. От жизни той у него никого не оставалось. Со временем учителя умирали один за другим, кто от старости, кого убили, кто сам потравился. Прошлое умирает вместе с теми, с кем мы проводили его. Но за смертью обязательно наступает жизнь новая. От Марии остался портрет, дети и хозяйство. Из родни, с которой хоть как-то можно было общаться, остались только ребятишки. Но они слишком маленькие, чтобы грузить их всеми стариковскими бедами. Им это совершенно не нужно, и даже вредно. Игнас совсем ничего не отвечает на письма. Интересно, как он там? Всё ли хорошо? Может, просто времени совсем нет написать весточку?.. Кир заставляет беспокоиться. Благодаря постоянному присмотру он теперь не может напиться до порога, но всё ещё хочет. Интересно, почему? Что же такого серьёзного успело произойти в его жизни такого, что между жизнью и вином он выбирает последнее? Отец не знает, что происходит с его сыном! Но что он может сделать? Только усугубить. Лучше уж просто не вмешиваться. Профессор справится сам. Ах да, бумаги… Нужно отдать, пока не напился слишком сильно. Кое-как встав из-за рабочего стола, барин поплёлся к выходу. За три года беспробудного пьянства он неряшливо оброс и очень сильно похудел. Постепенно в глазах появлялась неестественная желтизна, увеличивающаяся вместе со слабостью и ноющей болью. С лестницы можно было наблюдать то, как все трое потихонечку работали. Дети учились с помощью циркуля высчитывать расстояние по морской карте и о чём-то шушукались. Профессор же, хоть и подготавливал новые инструменты для работы, видно, что не спускал глаз с подопечных, чтобы те ничего не натворили. — Кир, ты не так делаешь. Дай снова покажу! — Я сам, не мешай. Чёрт, что-то не так. Ладно, покажи ещё раз. — Берёшь одну иголку, ставишь на одну точку, потом на другую, не на карте, а на мерной шкале. Это будет десять миль. И теперь, по маршруту измеряешь расстояние. — Я по второму способу делаю. Измеряю расстояние, а потом делю его на шкалу и получаю количество миль. Только я немного не понимаю… — Тебе линейка нужна, чтобы понять какое расстояние ты измерил, а не циркуль. — А, ясно. Теперь что тем способом, что тем ответы сходятся. — Стало быть, закончили. У меня получилось сто пятьдесят пять миль. — У меня столько же. — Значит всё правильно. А ты не знаешь, что с учителями? Ходят оба грустные какие-то. — Не знаю, но что-то про похороны обсуждали. Видать умер кто. — Плохо. Крестьяне говорили, если до ис-криссы в каждом дворе по человеку помрёт, то год будет мокрый, потому как матерь божья их всё лето оплакивать будет. — Суеверия. В святой книге о таком ничего не сказано. Станислас учил, что хуже крестьянских суеверий только неверие или многобожие, потому как греховно коверкать истинное наследие Иссы. — И без тебя знаю, вместе стихи учили. Но всё равно страшно. А вдруг и правда год дождливый будет? — И что тогда? — Не знаю, но крестьянам это не нравится. — Не нравится и не нравится. Нам то что? — Мало ли. — Так, дети, вы закончили? — Да. — сказали они одновременно. — В первой задаче шестьдесят миль, второй сорок пять миль, в третьей сто пятьдесят пять миль — продолжил Вектор. — У меня получилось также. — Отлично, всё правильно. Сворачивайтесь, время к обеду. Кир, твоя очередь всё складывать. Делай как я показывал, аккуратно, инструменты вещь нежная. Набор для картографии был сложен как положено в покрытый коричневой морилкой деревянный ящик и отправился на своё законное место — на вторую полку. Из своего кабинета спустился отец. Начиналась привычная обеденная суета. Прислуга протёрла стол, который постепенно начинал заполняться едой. За трапезой Мизерат передал профессору какие-то бумаги. Судя по реакции учителя, это что-то важное и хорошее. Пора снова подниматься в свой кабинет. Закрыв дверь, потрёпанный собственным пьянством барин теперь по своему обыкновению, напивался до полного отсутствия сознания. Привычным движением он откупоривал третью бутылку новомодного креплёного вина. Оно было крепче обычного, а значит куда больше годилось для отправления воспоминаний в небытие. В полумраке ему на мгновение показалось, что старик Пауль снова сидит по его правую руку, чтобы вновь и вновь выслушивать все его жалобы на прошлое и настоящее. Чем меньше оставалось вина, тем явственней был призрак, который был то стариком, то средних лет, а то и вовсе молодой, отправлявшего шестнадцатилетнего Мизерата в академию, тогда ещё на четыре года. Голова барина всё тяжелее, хмель берёт верх, сознание остаётся лишь урывками. — Не пей слишком сильно, прошу тебя — последние слова Пауля перед кончиной с февраля теперь завершали каждый день испития спиртного.

***

Зачинался дождь. Похороны Валентайна пришлось провести сегодня утром, на день позже положенного. Учителя оба были печальны последнее время, но в этот раз как-то особенно. Запах курева от них только подпитывал общее панихидное настроение. Вектор не мог просто так оставить в унынии своих товарищей. Но что можно было им подарить он долго не мог придумать. Если профессора он благодарил хорошей учёбой и попытками превзойти ожидания, часто довольно успешными, то с мастером было сложнее, но после долгих раздумий и пары дней труда, всё было готово. По обыкновению, Перси заводил Кира внутрь дома. Младший барчонок, минуту назад спокойно сидевший с кистями и красками, за мгновение сорвался с места и взметнулся наверх. Момент никак нельзя упустить. — Мастер Перси, подождите! — Он едва успел одёрнуть его, до того, как тот выйдет за дверь. За порог ведь не передают, так крестьяне говорят. Тренеру была вручена деревянная лакированная статуэтка лошади. Не самая плохая, ребёнок очень постарался. На мгновение Перси захватили воспоминания, с которых он слегка улыбнулся. На похожих статуэтках отец учил его и нескольких других ребят постарше управлять войсками и выстраивать их.  Во время уроков отец просил называть его мастер Валентайн. На людях должна быть общая субординация и повиновение. И только за успехи в учёбе было позволено сказать «мастер Вали́». Поступок подопечного приподнял профессору настроение. Ребёнок растёт чутким и добрым, неравнодушным к чужому горю, что не могло не радовать. — Спасибо, Вектор. Спасибо… Альф, придёшь сегодня? — Да, конечно. Как и договаривались. Договорились они на вечер. Дворец Де Кюстинов был богат и огромен, также как земли и слава почившего хозяина. Без его войск не обходилось ни одно генеральное сражение во время захвата южных земель, которые, впоследствии, ему и отошли. Ходили сотни легенд либо про его великую доблесть, либо про жестокость и кровожадность. Смотря, кого спрашиваете, обычных людей, или южан. Профессору теперь некуда спешить, потому он просто созерцал архитектурное величие, направляясь к парадному входу. Опёршись на стену, у дверей, стоял сам Персиваль, печально пуская клубы табачного дыма. Завидев товарища, он затушил свою трубку, поздоровался и проводил в родной дом. Вошёл профессор тихо, зная, что во дворце нынче объявлен траур. Правила приличия ради друга можно и соблюсти. Свет с витражных окон пёстрыми пятнами ложился на резной полированный мрамор. Наверх вели две скруглённые лестницы с аккуратными изящными перилами. У их основания стояли два богато украшенных гравировкой и золотом рыцарских доспеха. Между этажами, на стене прямо напротив входа, висел занавешенный чёрным бархатом огромнейший портрет усопшего. Валентайн-воитель роскошь просто обожал. Внизу, на правой и левой стене красовались богато украшенные высокие белые двери, ведущие в примыкающие комнаты. Справа было открыто. Туда они и направились. Там находилась огромная трапезная с длинным столом и явно хозяйским стулом, с резьбой символично изображающей мечи, пики, алебарды и прочие атрибуты военщины. — Альф, присядь. Помяни со мной великого человека. Теперь младший сын Валентайна был здесь хозяином, но, по привычке, сел рядом с отеческим стулом, оставив для усопшего бокал его любимого сорта вина. Принесли поминальные блюда. — Друг, прошу, выпей со мной. — Перси налил в два бокала то самое моряцкое вино, что вместе они изымали из тайника в дереве. — Я не пью. — Знаю. Просто… Мне так будет легче. Пить в одиночестве всегда тяжело. — Хорошо, только ради тебя. Да и от одного бокала ничего не станется. — Спасибо… — он встал для произнесения поминального тоста, которым было положено провожать в последний путь почившего из знатного рода — За упокой великого герцога Валентайна-воителя Де Кюстина! Они выпили. Профессор сделал положенный глоток, тогда как скорбящий выпил весь бокал залпом и наполнил его вновь. Перси стал вспоминать жизнь отца. Вали ни в чём себе не отказывал: ни в куреве, ни в вине, ни в женщинах. Последнее, конечно, в тайне от жены, хоть и любил её тоже. Его можно было понять. Это сейчас полувековой мир, редкость, дар свыше. А до того раз в два, в пять, ну край раз в десять лет какая-нибудь да война. Завтра в поход, там убьют, а ты и пожить не успел совсем. Профессор, хоть и медленным темпом, уже порядком захмелел. Он всё удивлялся, как Валентайн при таком образе жизни вообще дожил до своих лет. С медицинской точки зрения это любопытнейший прецендент. Но, стоило посмотреть на Перси, который выпил раза в два больше, но пребывал в такой же степени опьянения, что и сам Альфред, вопрос разрешался сам собой. — Мне интересно стало, почему тебя полным именем никто не называет. Ты даже представился просто «Перси». — Я давно к этому привык. Сначала родня так называла, товарищи, жена, дети, ученики. Почти сразу занялся обучением воинов, потому полное имя я и забыл почти. А вообще да, на полном официоза и пафоса языке я герцог Персиваль-воитель де Кюстин, сын Валентайна. — Насколько мне известно, «воитель» присуждается за участие в войне, но таковая последняя была уже около пятидесяти лет назад — А я и участвовал в ней, вместе со старшим братом и отцом… — он взял небольшую паузу, пытаясь собраться с мыслями, совладать со своими воспоминаниями и не выдать лишнего — Если бы фюрст Леруа не был подлым неграмотным дураком, Жерар бы остался жив. Я раз за разом обучал отпрысков голубых кровей, чтобы армии никогда больше не допускали смертельных ошибок, чтобы таких Леруа больше никогда не появлялось. Но даже это он не даёт мне сделать, забрав право на принятие экзаменов кандидатов на поступление в академию. Дрилл меня, конечно, выручил, но постепенно начал как будто сходить с ума со своими идеями. — Вот как… Сколько ж тебе лет, Перси? На вид около сорока, а говоришь пятьдесят лет назад воевал. — А какая разница-то? Всё одно всем помирать. — И то верно. Так, а это что? О, вино стоит, судя по штампу, хорошее. —Альфред неуверенно поднялся и подошел к стене с кучей различных дорогих безделушек и рассматривал пыльную бутылку. Он пытался отвлечь товарища от не самых приятных воспоминаний. — Склад подарков для Вали. А, да, я же тебе не сказал. В день смерти они таки приехали якобы ко мне и своему дедушке, но узнав о его кончине спешно смылись обратно. Вино, кстати, я бы пить не стал. — Да, ты прав, оно отравлено. — Он понял это, только откупорив бутылку и заслышав аромат затхлой отравы оттуда, которая со временем перебила винный полностью. Зибер по долгу службы прекрасно разбирался в ядах. — А где они сейчас? — Они не приехали. На весточки о смерти отца меня завалили сухими отказами. Наверняка они уже между собой скандалят и дербанят наследство, хотя его окончательный раздел наступит только по окончании траура, когда достанут все бумаги. Терпеть их не могу. Ни совести, ни чести. И к этим волкам мне надо будет ехать в столицу, чтобы забрать остатки. Чёрт бы их побрал. Благо отец мне обеспечил неприкасаемую часть, останется узнать, какую. Вали не заслужил таких детей, как все мы. Только Жерар умер с честью, упокой Исса его душу. — Слушай, твоё состояние меня беспокоит. Тебе надо отвлечься и успокоиться, желательно без помощи вина. — Как? — Тебе лучше знать. Каждого человека по-своему нужно успокаивать. Меня вот чтение успокаивает. У тебя есть книги? — Полно. В подвале целое хранилище, и в кабинете отца ещё шкаф. Всегда думал, зачем нам столько? Отдали бы всё в университет или академию. Но отец запретил, сказал, что всё фамильное, собираемое со времён какого-то прапрапрадеда, потому отдавать нельзя. — Вот чтением и займись, вдруг поможет.