Х. Посевная.

Когда же начнётся весна? Март, долгожданный март, кажется, и не собирается ничего предпринимать. Снегопады, метели, морозы продолжаются с привычной зимней силой. В каждой деревне и городе, в каждом человеке, что думает хоть немного наперёд, растёт гнетущее беспокойство. Чем больше проходит времени, тем сильнее оно охватывает всё вокруг. Каждый вздох, казалось, лишь подпитывал всеобщую тревогу. Крестьяне обеспокоены особенно сильно. Люди, пришедшие с февральских барских похорон, принесли недобрые вести, что слухами распространились по всем владениям Планка. Впрочем, проделав пару кругов по каждому хутору они тут же превратились в ужасного масштаба небылицы, потому надежда всё ещё была, но таяла быстрее сугробов в поле. Прошлогодние запасы постепенно исчезают, а вместе с ними и люди. Главное, никогда, ни при каких обстоятельствах, не трогать семена. Они — будущая жизнь. Правда для тех, кто до лета останется в живых. Март, как самый успешный чиновник, собирается уходить, не сделав ровным счётом ничего. Каждый от своих предчувствий спасается сам. За неимением лучшего, крепостные посещают кабаки, отдавая последнее, лишь бы хоть ненадолго поднять себе настроение лишней кружечкой пива. Настрадаться они ещё успеют, а вот порадоваться может быть и не придётся больше никогда. Кабаки были разбросаны по всем деревням, в каждой был хотя-бы один, и абсолютно все принадлежали барину, по заявкам через специальных посыльных получая пиво. В последнее время плату принимали и натурой: самодельные стопки из коры дерева, заготовки, соленья, солонина, сушёные фрукты и грибы, чем потом пользовались и кормили гостей. Некоторые кабаки превратились по совместительству и в публичные дома, там, где были особо отчаянные вдовы, эти ходячие сгустки несчастий. Они продавали самое последнее, что у них было, лишь бы получить хоть чуточку веселящего пенного и не думать о завтра, но дожить до него. Отношение к таким было двоякое. С одной стороны, можно получить заказное удовольствие, с другой, это огромный позор для родственников и деревни. Их осуждали, но ничего с этим не делали. Таких как они мало. Если же на деревне случалось какое-то несчастие, мор птицы или падёж скота, то ей проще было утопиться, чем жить дальше. С того момента её выгоняли из кабака, в неё кидали камнями на улице и проклинали, родная деревня становилась единой жаждущей мести кровожадной толпой. Священники, если таковые в деревне были, подогревали крестьян, и вот их стараниями грешницу поведут на святой костёр. Нагулянных детей тоже никто не жаловал. Считалось что они порождение греха, а значит греховниками им и быть, не понимая, что этим отношением они им просто не оставляют другой дороги. Не жениться, не выйти замуж, ничего не заработать честным человеческим трудом. В Ольховицах стоял старый покосившийся бревенчатый дом. Вопреки обыкновению, никто не растащил его и ничего не вынес оттуда. Дом этот считали местом нечистым, греховным, главным источником бед всей деревни. Не единожды его пытались сжечь, но каждый раз по случайности ничего не выходило, что только добавило ему порочной славы. Очень давно, лет пятнадцать назад, умерла хозяйка, молодая проститутка, чей испачканный смолью кладбищенский столб возвышался на месте, где когда-то был огород, а теперь росли яблоньки-ранетки и одичавшие огурцы, покрывающие каждое лето почти забытую могилу ковром из широких зелёных листьев. Соседство дома с кабаком нисколько не отражалось на посещаемости последнего. Только покосившаяся крыша, видневшаяся с балкона комнаты кабака, напоминала местным гулящим о причине их пьянства. На церковь с погостом неподалёку никто и не глядел. Испокон веков там хоронили всех жителей этой древни, но отказывались «осквернять землю печали», потому хоронили гулящих с ближайших мест, как им казалось, в самых позорных местах, то бишь где угодно, кроме кладбища. Огороды, канавы, лес, целина — всё сгодится. Каждый, проходящий мимо такой могилы, считал себя обязанным показать неприязнь к греху, измазав столб смолью. Таких захоронений было немного, около шести на всю округу. Стемнело. Из кабака вышла тройка пьяных крестьян, пропустивших далеко не первую кружку, поддерживающих друг друга, чтобы дойти до своих дворов. Дорога их лежала вдоль того самого дьявольского дома, вызвавшего бурное обсуждение среди них. Из глубины двора выходила тепло одетая крестьянка с поминальным платком на голове. — Эй, это же шлюхина дочь! — Она самая. Кроме неё туда больше никто не ходит. — Поговаривают она по стопам мамки пошла, начала, так сказать, карьеру. — Так может это из-за неё нас мороз не отпускает? — Вот за грехи её нам всем и крышка! — Так давайте отдадим ей должное. Трое крепких мужчин направились к ней и преградили дорогу. Они обступили её, обвиняли во всём происходящем, едкими словами оскорбляли, не стесняясь в выражениях. Один из них ударил беззащитную женщину, всё время пытавшуюся вырваться из угрожающего окружения, остальные последовали примеру своего товарища. На звуки потасовки из кабака никто не выходил, дело обычное после гулянок. Добив лежачую, удовлетворившись результатом мести, крестьяне пошли дальше своей дорогой, напевая застольную песню.

***

Альфред беспокоился. В попытке утихомирить свои нервы он погрузился в работу, экспериментировал с зельем, сделал очередную партию лекарств для отца Перси, инструменты алхимика почти всё время теперь были в его руках, но нет-нет и снова проскочит тревожная мысль. Но вот, ура, она идёт по этажу, её шаги легко было можно отличить от всех других. Звук немного другой, что-то не так. Незапертая дверь распахивается. — Прошка! О, meine Liebe, что с тобой произошло? Как знал, не хотел отпускать тебя туда. Ссадины… Да у тебя всё тело в синяках! — Всего лишь не посчастливилось встретить на пути пьяную голытьбу из кабака. Ссадины пройдут, не беспокойся. —  Я этого так не оставлю. Закрывай дверь, буду осмотр проводить. Раздевайся и ложись. Да на тебе живого места нет! Нигде не ноет? Не болит? А здесь? Слава богам, ничего не сломано. Внутри есть дискомфорт какой-то? Как голова? Стало быть, ничего не отбили и сотрясения нет. Хорошо. —  Профессор перевёл дух — В следующий раз не пущу туда ни за какие «пожалуйста». — Но без меня там некому следить за могилой и навещать её. — Я прекрасно понимаю, что память по мёртвым безусловно важна, фройляйн, вокруг этого выстроены культуры целых народов, но как по мне, куда важнее дела живых. Если бы вам сломали что-нибудь? Или вас вовсе забили до смерти? Я и так за свою жизнь потерял слишком много, потому не могу себе позволить потерять ещё и тебя… Если позволите, можно я поэкспериментирую на вас? — Что на этот раз задумал? — Я смешал душистую мазь с зельем лечения. По моим расчётам, такая смесь должна лучше проникнуть под кожу и быстрее вылечить синяки. Мне пришлось удалить из мази несколько компонентов, потому что они плохо реагировали с зельем, но так, чтобы не потерять главное преимущество перед мазью обычной — эффективность. Должно сработать. — Давайте попробуем. А почему в королевстве мазь душистая есть, а медицинской, чтобы тоже как духи пахло, нету, что вам самому делать приходится? — Порой для удовольствия делают больше, чем для нужд людей. Душистую мазь делать почётно и прибыльно, новинка как никак, конкуренция мылу и духам. Да и высший свет синяков не получает. А те, кому действительно нужно лечение, обойдутся малоэффективной вонючей мазью. Смотрите, действует. После нанесения не жжётся? Синяк потихоньку рассасывается. Ощущения после? Отлично. Теперь повернитесь, вылечим ссадины на спине. — Как вам угодно. Ой, прохладно. — Может расскажете о своей матери? —  профессор подошёл к изголовью кровати и присел так, чтобы вылечить пару небольших синяков на шее — Так трепетно относитесь к её могиле, но ничего не говорите о ней, даже имени. Вот, теперь порядок. Никаких пятен от насилия на вас больше нет. — Это будет рассказ не из приятных, Альфред. Можно перенесём его на завтра? Сейчас совершенно не это самое важное. — Который раз откладываем. Я уже давно рассказал всё свое житие, а о тебе знаю совсем немного, каждый раз сидишь словно на допросе. Что ж там у тебя такого, что говорить не хочешь? — Там очень много нехороших и стыдных вещей. Даже вам неприятностей доставила из-за этого. Вспоминаю и сразу стыдно так становится. — Главное сейчас всё хорошо. — он ласково поцеловал её залитое краской смущения лицо — Потом, так потом.

***

Утренняя тренировка была окончена. Пока Перси продолжал заниматься с Киром, маги пошли заниматься своим делом — Пан профессор, вас что-то беспокоит? — от Зибера опять пахло табаком, что было верным признаком тревожности. Ребёнку этот запах сам по себе не нравился, да и означал не самое хорошее настроение. — Да, Вектор, беспокоит. — А что, если не секрет? — Да вот эти сугробы — он пнул один из них, тут же оставив часть липкого снега на своих ботфортах. — Обычные сугробы, лежат себе, тают. Что с ними не так? В чём дело? — В том, что сейчас середина мая. Озимые уже взойти должны, через полтора месяца убирать нужно. —  Значит, голод будет, да? — Ему становится всё страшнее, от одной мысли о смерти кидает в неприятную холодную дрожь, тем более смертей массовых. Одному покойнику в глаза смотреть страшно, а если их будут сотни? Его, скорее всего, это не заденет, ведь у барина отдельные запасы с барщины, но вокруг всё равно будет разворачиваться целая трагедия, большая и неизбежная, повлиять на которую ни он, ни кто-либо ещё будет не в состоянии. —  Смотря сколько удастся убрать озимых и какое выдастся лето. Погода пока не предвещает больших урожаев. Ладно, хватит думать об этом, пора работать. Пойдём, нас занятие ждёт. — Что будем делать на этот раз? — Подписывать карты. — Но я не умею писать. Они друг за другом зашли в гостеприимный тёплый дом, стряхивая с себя налипший слой тающего снега, уже тысячу раз исхоженным маршрутом направились на второй этаж. — Почему? Священник должен был научить тебя этому. — Нет, он только даёт нам читать священные тексты наизусть, а потом спрашивает о содержании какого-нибудь из стихов. Мне такое не нравится. — Чего так? Запоминается плохо? — Нет, запоминаю то я хорошо, мне сами тексты — Вектор захлопнул дверь в свою комнату — не нравятся. Язык какой-то неприятный, ломаный. Как бы и родной, но не такой. Да и сами стихи небылицы какие-то. Я-то старую книжку читал, и там сказано, что люди явились равными из моря жизни, что все нужны, потому что вносят свою лепту на благо всех, и боги — это такие первые люди, которые лучше всех развили свои способности и защищали своих подопечных, потому удостоены власти и почитания. А то, что Станислас рассказывает очень странное. Мол, все боги на самом деле это один всемогущий бог, но который в трёх, как он это назвал, ипостасях, дух, отец и сын. При этом отец и сын создают дух, а что такое этот дух совсем непонятно. И якобы из-за его всемогущества глупые люди восприняли его как несколько богов, который на самом деле один. И он очень много нехорошего говорил о южанах, потому что они противятся правильной вере, продолжая почитать богов-воителей. Я в море жизни не поверил, а тут ещё более странно. Может и вовсе ничего из этого не было? Ещё и говорит, что король поставлен самим богом чтобы следить за нерадивыми людьми, а дворянство должно быть его верными апостолами, как ученики Иссы-бога самому богу и духу. Старая-то книжка глупая, но она лучше. Профессор усмехнулся. Мальчонка имеет хорошую память и умеет думать, это он понял уже давно. Только вот теперь осталось научить его самому неприятному: скрывать свои мысли, потому как сомнения в священных текстах крайне не приветствуются во всём обществе. По сути, необходимо было научить его недоговаривать и врать, чтобы потом уменьшить для него количество проблем. — Пан Альфред, я совсем запутался. Вот в маминой книжке говорится, что все равны и все важны. В книжке Станисласа написано, что люди с рождения должны следовать своему пути, что есть люди, а есть отара. Так где правда? — Ну смотри, с физической точки зрения люди примерно одинаковы. Голова, ноги, руки, желудок, лёгкие, всегда на одних и тех же местах, одинаково болеют и одинаково лечатся. Вот родилось два младенца, а кто из них дворянин невозможно понять. — Но если при рождении люди равны, тогда почему у дворян есть всё, а у крестьян почти ничего? — Этого я знать не могу, парень. Так, а ты свои сомнения священнику высказал? — Я только в конце занятия спросил, что такое дух, на что получил что-то сложное и непонятное, а когда попросил объяснить проще и понятнее, получил по затылку за «греховные мысли» и что «просто веровать надо, а не лишние вопросы задавать». А я не могу просто взять и поверить. Это глупо. — Век, слушай. Сейчас будет очень серьёзный разговор. — профессор сел на колено и начал пристально смотреть ученику в глаза — Ты в правильном направлении идёшь, но прошу, не говори никому, что думаешь насчёт священных текстов. Ни-ко-му, слышишь? Мне сказать можно, но и то украдкой, чтобы никто не подслушал. — Почему? Это же просто не самые интересные сказки. — Эти сказки не просто сказки. Главная часть там про короля. Сомневаешься в сказках — сомневаешься в незыблемости власти монарха. Поэтому в них обязан верить каждый, за неверие или собственную трактовку, отличную от догматов, тебе могут сделать очень много нехорошего. Вплоть до повешения. — Вешать за неверие в сказки?! Почему, чтобы подчиняться королю, надо верить в бред? Вдруг я его просто так уважаю? — Тем не менее. Держи язык за зубами в этом вопросе. Если будут спрашивать, просто молчи, если же не отвязываются, говори, что ничего не знаешь, только веруешь в веру короля. Помни, что за веру могут и убить. Ясно? — Ясно… — Вектор расстроен. Оказывается, могут наказывать и за такие мелочи. Пить и гулять это всегда пожалуйста значит, но веру в сказки и пальцем не трожь. Неприятно. Пока профессор здесь, он всё-таки решил спросить такое, за что был наказан на прошлом уроке Станисласа — А что такое зачатие? — Эм… Зачем это тебе? — Священник говорил, что Исса-бог родился в результате непорочного зачатия.  То, что из-за этого появляются дети, я понял. Но как происходит зачатие? И почему у мамы бога оно непорочное? — Я даже не знаю, как объяснить… Тебе такое знать ещё рано, скажу только, что это процесс вполне материальный. Так, а откуда у тебя книжка про море жизни? — Когда мама ещё была, отец с братьями на праздник уехали, пришёл какой-то монах и подарил её маме. Она любила древности вот и взяла её и говорила ото всех её прятать, потому что иначе плохо будет. — Таких книг немного осталось, можешь показать её? — Да, конечно. — Паренёк спустился вниз, копался несколько минут, и вернулся с ветхим рукописным томиком, обложка была деревянная, но резная, корешок кожаный, листы прошиты просмоленной бечёвкой. Профессор взял книгу в руки и стал осматривать резьбу на ней. — Интересный рисунок, мама рассказывала тебе о нём что-нибудь? — Нет. А что с ним? — Это сигил, а если точнее даже три. — Сигил? — Одна из форм записи заклинаний. У тебя в учебнике заклинания описаны словами: куда и как направлять магию, сколько концентрироваться, что представлять, что должно получиться, а здесь каждая важная часть процесса записана в виде особого знака или фигуры, так получается более кратко. Один круг здесь – одно заклинание. Внутри пересечения кругов, в самом центре, есть маленький значок – кружочек с крестом внутри, он означает «свет». Такая форма записи говорит, что главный и основной элемент для всех трёх заклинаний есть свет, вспышка. Вот здесь, в пересечении этих двух заклинаний поставлен знак «шаден» он же «шнайден», и говорит о том, что от этих заклинаний будет нанесён урон по цели, что с ними надо обращаться осторожно. А этот знак читается как «эршрокенхайт», означает, что этими двумя заклинаниями можно напугать. — А что означают символы в окантовках? А внутри кругов? А фигуры? — Это нужно уже разбираться. Книга, судя по всему, очень старая, написана до принятия единой системы записи заклинаний, а значит есть несколько вариантов значений некоторых фигур, и у сложных символов может меняться смысл от контекста, или места и времени написания. — А для чего эти заклинания? Бить светом как-то не очень. — Не знаю пока, надо расшифровывать. Но раз когда-то их вырезали аж на обложке книги, значит они нужны для чего-то, причём важного. Кстати, вот это заклинание, правое верхнее, скорее всего вполне себе даже боевое. В одном пересечении «урон», во втором «испуг», а внутри по центру, в продолговатом ромбе есть «айнэшерун», вот он, означает «испепеление». Можно я возьму книгу себе, временно? Как расшифрую, обязательно отдам. — Конечно. Только спрячьте, пожалуйста, получше. — Обязательно. А теперь скажи мне, что мы с тобой делать будем? Карты почти закончены, надо города подписывать, а ты писать не умеешь. Когда у тебя занятие со Станисласом? — Послезавтра. — Я поговорю с ним, а то непорядок. Что должен делать каждый приличный человек? — Выполнять свои обязанности! — Именно. Напомним ему, вдруг он забыл. — А почему вы не научите меня? — Я могу, конечно, но это займёт время от урока, которого и без того не хватает. Мы с картами вместо трёх-четырёх недель провозились пару месяцев. А тратить свои часы на то, на что положены часы другие будет неправильно. С другой стороны, сейчас вопрос встал ребром, без этого нам дальше работать никак. — Может, научите меня на своём языке? — Во время занятий на нём разговаривать ты меня уломал, а писать тебе уметь зачем, тем более первее родного? Чего задумал опять? — Станислас очень не любит южан, просто за то, что те веруют в свои сказки, а не его. А потому терпеть не может ни их наречие, ни тексты, даже надписи на могилах. Он сам об этом говорил, даже плиту Пауля испачкал, чтобы их букв не видеть. Я хочу позлить его, за то, что старика обидел. — Так вот, кто это сделал. Может, сначала всё-таки родному научишься? Раз уж всё равно время тратить. — Не, так не интересно. Очень хочется насолить ему, и за Пауля, и за затрещины и вообще за всё. Видели бы вы, как он злился, что «еретические надписи» оттёрли! — Ну ты и пакостник, Вектор. — задумчивое выражение лица постепенно сменялось хитроватым взглядом и лёгкой улыбкой. — Ну пожалуйста, Альфред! — Хм, а давай. Только дай слово, что начнёшь только после того, как я пытаюсь с ним поговорить, ладно? — Да! Спасибо! — Ну что, доставай бумагу, перья и чернила.

***

Мизерат снова очнулся в запертом погребе. Сколько он уже не выходил оттуда? Казалось, безвылазно в темноте и забвении была проведена целая неделя, хотя на самом деле всего двое суток. Во мраке он потерялся в вечности. Теперь тут стояла кадка с питьевой водой, чтобы можно было устранить последствия поглощения очередных бутылок. Похмелье тяжело довлело на него. Всё то время, что он был заперт здесь, в полной тишине и одиночестве, вспоминал прошедшее и происходящее, постепенно, как ему казалось, сходя с ума. Выпить, надо срочно выпить, всё равно, что голоден, так даже лучше, быстрее хмелеешь. В темноте пьяные воспоминания были намного ярче, как будто по-настоящему происходили снова. Он видел тех, кого давно не было в живых. Учителей, отца с матерью, брата, свою жену… Мария… Самые приятные воспоминания были связаны с ней и только с ней, потому он с лёгкостью поддавался им, проходя через всё, снова проживая всю боль утраты. Первая встреча в коридоре академии, влюблённость, женитьба, вот она просит его не пить так сильно, высаживает свои любимые цветы, освящает дом по-своему. Вот и плод взаимной любви — первенец Игнас. Имя странное, но пусть будет такое, раз она пожелала этого. На одном из древних языков это переводилось как «огонёк». У ребёнка её глаза, прекрасные алые глаза, полные детской радости. Так интересно наблюдать за тем, как он растёт и набирается ото всего вокруг. Роды ослабили новоявленную мать, но как она продолжала держаться! Вот сборы на праздник крисса, проводимый в честь чистого воскрешения Иссы-бога, впервые за два с половиной года и первый в жизни детей. После церковного праздника Игнас и полугодовалый Кир заболели, с тех пор она решила не водить детей на такие мероприятия. Слишком много людей вокруг со своими болячками. Следующие полтора года нужно было ходить одному. Сколько же приходилось оправдываться! Но это всё ради детей, когда они вырастут, обязательно поведём их снова. Следующая крисса была проведена намного лучше. Хотя, наверное, не стоило её вести туда. На сносях ей было тяжко, но она смогла, она держалась до последнего, сразу видно корни рода Кригер. Характером она вся в своего деда, прекраснейшая женщина. Перед самой ис-криссой родился Вектор. Когда-то в этот день Исса-бог вознёсся на небеса, а на землю сегодня пришла новая жизнь. Говорят, родившихся в этот день ждёт счастливая судьба. Пока в городской церкви проходили трёхдневные молебны, на которой присутствовал Мизерат и два его сына, в соседней провинции многобожные южане жгли соломенное чучело Иды-поработителя и прыгали через костры, но всё за одним и тем же: просили у высших сил, у неумолимой судьбы хорошего урожая и сенокоса. На селе же поместья Планк обе религии причудливо переплетались. В одной деревне одни и те же люди после молебна могли сразу отправиться прыгать через костёр, а вечером кормить домового из блюдечка. Последние роды Марии дались особенно тяжко, она не оправилась полностью и спустя год, чего раньше не было с ней. По настоянию доктора, она ежедневно принимала по столовой ложке зелье лечения. По началу ей было лучше, но со временем помогало всё меньше и меньше. Вектору уже было четыре, два праздника пропущено, надвигалась корписса, на которую нельзя было не явиться, иначе поползли бы недобрые слухи, но нет, она не отпускала его, и сама не пошла из-за слабости. Пришлось идти одному с двумя детьми. Несчастный глоток вина, закушенный просвиркой при причастии в смешении с тяжёлыми мыслями, подбили его в первый раз, в первый раз после стольких лет он сорвался и по возвращении домой напился до полусмерти. Она не отпускала от себя младшего сына до последнего. Гуляла по поместью вместе с ним, сама учила его, иногда невесть чему. Не отдавала никому. Бедный парнишка рос в маленьком отдельном мире, но желание Марии — закон. Она постепенно угасает, зелье больше не помогает ей, пусть хоть эта радость останется у неё. Вектор… Не стоило оставлять его только с матерью. Маленький чертёнок сбежал от сестёр с криссы, потому что напугался большого количества людей. На корписсе отказался есть просвирку после объяснений, что это символ плоти Иссы-бога. Хоть Исса и бог, но его изображали в виде человека, а есть человеческую плоть ему было противно. Из-за него тогда влетело всем парнишкам. В вере Мизерат пытался найти себе утешение, но так и не находил. Вино было вернее и надёжнее. Молитвы успокаивали только после чарки-другой. На праздники он появлялся всё чаще в слегка поддатом виде, беря с собой только двух предоставленных самим себе старших детей, Вектора оставлял дома, а то опять сбежит, а сил искать его потом нет совершенно никаких. Оттого о младшем сыне пана Планка ползли слухи, что мол мамка то его перед смертью южное многобожие приняла, чем воины грешили довольно часто, и сына в чужую религию обратила, и он еретиком растёт теперь. Но лица сплетников тут же настигал кулак самого пана Планка, не могущего вынести оскорблений в сторону любимой. Воспоминания постепенно кончались, начиналась жизнь недавняя. Просыпаясь раз за разом за столом в одном и том же месте, в котором начал и продолжил пить, на трезвую голову он наблюдал за происходящим вокруг, что и обдумывал теперь. Дети заметно изменились, особенно младший. Наверное, оно и к лучшему. Большего чем хорошее образование он не может им дать. Надо бы повысить ставку профессору, он так много с ними сидит. От Кира едва заметный душок магии появился. Интересно, как там старший? От него совсем не приходит вестей… Темноту забвения нарушил со скрипом открывающийся люк, впускавший во тьму ненавистный свет дня. Оказывается, сейчас было открыто, узник просто не пытался сегодня вылезти из холодного мрака. — Пан Планк, вы там живы? — Наверное… — Подымайтесь, пожалуйста. Гонец письмо принёс, говорит вам лично в руки положено отдать, и никак иначе. Кряхтя, тяжело, кое-как Мизерат поднялся с холодной земли, и перекладина за перекладиной преодолевал лестницу. Непонятная слабость, перемешанная с болью в правом подреберье, не давала нормально вылезти из люка. Профессору пришлось помочь ему. Гонец стоял в дверях, и вошёл только тогда, когда увидел того, кому письмо и предназначалось. Заверившись, что работа выполнена как нужно, тут же удалился. Красная сургучная печать с гербом ближайшего города была лениво сорвана, каждая строчка медленно и нехотя читалась про себя. Окончив чтение, Мизерат тяжело и устало вздохнул и произнёс: — Семью Планк в составе отца, трёх сыновей и прислугой в количестве не более пяти человек приглашают на ис-криссу, через неделю. В этом году молебны для дворянства проводятся отдельно. — Так давно уже. — Раньше в задние ряды пускали свободные низшие сословия. Сейчас такого не будет. Чего боятся, вообще неясно. Пан Зибер, вы поедете? Я один за детьми не услежу. — От чего бы и нет. — Тогда предупрежу вас, внимательно следите за Вектором. Он не привык к большому количеству людей, потому может напугаться и сбежать. — Хм… Приму к сведению. — Спасибо вам. Барин вместе с парой бутылок потихоньку поднимался наверх. Профессор же остался и ждал. Вечерело. Ярко-оранжевый закат пробивался сквозь слюдяные окна залы. Наконец, пришла долгожданная Прошка. — Здравствуй, meine Liebe! — он обнял и поцеловал её — Как я погляжу, вы готовы и тепло одеты. Судя по запаху из вашей корзинки, обедать сегодня будет не только рыба. — Именно! Не могу же оставить вас всех голодными. А где мальчишки? — Вон они, уже спускаются. По лестнице, оба с самодельными удочками, спускались Кир и Вектор. Младший был очень рад предстоящей рыбалке, средний же нахмурено смотрел на своё первое самодельное детище. — Вектор, иди сюда. — ребёнок подошёл к уже знакомой служанке, и знал, что этот тон означает что-то хорошее — Это тебе. Из во истину бездонных карманов её появилась вязаная зелёная шапочка и тут же оказалась у него на голове. За ней последовал точно такой же шарфик с серым узором. Пока это всё продолжалось, Кир, смотря в пол, подошёл и тихонько проговорил профессору, который с улыбкой о чём-то задумался: — Только никому не говорите, ладно? Если кто узнает, засмеют. — Не беспокойся, парень, тем более я тебе уже обещал. Ты только поменьше всяких пустословов слушай. Смотри, от того, что ты сам себе удочку сделал хуже никому не стало, только лучше и тебе в первую очередь, можешь теперь сам рыбу удить. — Всё равно не по себе как-то. Там всё-таки друзья, будущие связи и всякое прочее. Поэтому будет лучше, чтобы никто больше не зна… Чёрт! По зале раздался весёлый детский смех, с присоединившимся баритоном Перси, уже стоявшего в дверях. Пока Кир тихо переговаривался, Вектор без объявления войны совершил неожиданное нападение со спины, внезапно завязав шарфом брату глаза, а после надев на голову Кира такую же, как у него шапку, только синюю. — Вектор, мелкий паршивец! А ну иди сюда! — средний возмущённо освобождает свой взгляд и завязывает шарф как положено и поправляет шапку. — А ты догони! — Хватит, ребята. Выдвигаемся. Пока Зибер натягивал свой тулуп, Перси, шедший со своей снастью, пустым ведром и коробочкой наживы, достал из-за шкафа удочку профессора, чтобы не терять времени даром. — Альф, а ты наживу взял? — Естественно. Вот она — и достаёт из карманов деревянную коробку и приоткрывает её, полную опарышей — жирные вывелись. — Хе. Сегодня прям рыбий банкет устроим. Все пятеро вышли на прохладные просторы поместья, наблюдая за потухающим закатом. Кир улучил момент и отрядил брату подзатыльник, на что тот показал ему язык. Вектор доволен, шалость удалась, хоть и не без последствий.

***

— Век, помнишь карту? Вот, взгляни на звёзды и определи, где север. Куда нам нужно идти? — Вот тут направо. А ещё неподалёку будут Ольховицы и другое озеро, Мёртвое. Может, как-нибудь и туда сходим порыбачить? — Не надо. — Прошка внезапно вмешалась в разговор дрожащим голосом, отчего остальные косо посмотрели на неё. — Почему же? — Перси, конечно, знал дурную славу этого стоячего озера, но только по суевериям. Говорили, там водятся русалки, черти и водяные, которые могут и на дно утащить. — Там крестьяне топятся, за грехи превращаются в русалок и затаскивают на дно тех, кто ещё сомневается. Люди там мёртвые, и вода мёртвая. Выпив оттуда самому умереть можно. Я тоже там должна была остаться, да Исса-бог в другое место по темноте привёл. — Вот оно как. А почему его ещё называют… — Пан Перси, не при детях! — Рано или поздно они всё равно узнают об этом явлении. — Перси, она права. Они ещё маленькие для такого. — Хорошо, хорошо. Мы на месте. Месье, расставляйте удочки. — Так, я прикормлю рыбу, разведу костёр, и после погреем еду. Каждый занялся своим делом. Часть опарышей была кинута в воду для прикормки. Вектор уже сам насаживал наживку и закидывал удочку. На такой рыбалке он был не в первый раз. Кира же пришлось учить, как и Прошку, проявившую интерес. Младший, освободившийся раньше, наблюдал за тем, как профессор огнивом пытался поджечь уже принесённые сыроватые ветки. — Почему вы просто не подожжёте их магией, заговором создания костра, например? — Потому что огонь будет магический. Если на такой поставить еду, от неё не останется ничего, она в мгновение станет прахом. Можно, конечно, щелчком зажечь лучину как в прошлый раз, но костёр не займётся, ветки всё-таки слишком сырые. Придётся хитрить. Альфред взял кресало и положил его в центр будущего костра, прямо в песок, ветки же разложил вокруг, но так, чтобы они не касались части огнива. Слегка светившимися от магии глазами, он начал взглядом сверлить кусочек металла. Постепенно центр всего костра начал докрасна раскаляться. Ветки от температуры высохли, а затем и загорелись. Костёр занялся. Отменив заклинание и подождав, пока кресало подостынет, веткой вытащил его из огня, когда же оно стало холодным отряхивал от прилипшего песка, затем положил его обратно в мешочек с кусочком кремния. — Вот, теперь порядок. — А разве сейчас это не магический огонь? — Нет, самый обычный. Если хочешь, проверь. — И правда, вокруг света магии нет. Но как так вышло? — Магией я раскалил докрасна кусочек железа и только его, но тот своим теплом раскалил воздух вокруг себя, высушил ветки. А поскольку металл очень горячий, то ветки вокруг него самовоспламенились, но при этом заклинание их не тронуло. Вот и выходит, что огонь не магический. — Сложно как-то. Металл раскалился магией, а ветки загорелись уже сами. — Порой, если очень подробно смотреть, действительно трудно определить ту грань, где магия кончается и начинается простое материальное взаимодействие. Нам для простоты понимания преподавали так: магия заканчивается на предмете, к которому её применили, и когда тело или живое существо, ранее не присоединённое, касается этого предмета, то они входят во взаимосвязь, и магия начинает отражаться на контактирующего. Для большинства случаев это правомерно. — Ясно… А почему, когда удерживаешь заклинания, глаза слегка светятся? — Потому что через тебя, твою нервную систему, начинает проходить магия, и взглядом, точно также, как словами и жестами ты направляешь её. Когда в книге тебе пишут, что предмет должен быть в пределах видимости, это оно и есть. Так, костёр мы разожгли, осталось закинуть удочку. — Альф, что там так долго возишься-то? Так тебе и рыбы не достанется. — Это мы ещё посмотрим. — Пари? — Ваши ставки, Перси. — Хм… Благороднейшее звание короля озера. — Ха, пускай будет так. — Эй, я тоже хочу быть королём озера! — Мечтай, братец. Я тебя в два счёта уделаю. — Так, Кир и Вектор с нами. Смотри-ка, Перси, как замаячил свободный престол, так сразу же куча желающих — оба учителя засмеялись. Не будь последняя война за антийский престол настолько позорной, шутка бы казалась не настолько смешной. По итогу же Антийское королевство соседи просто растащили на провинции. Это было около двухсот лет назад, а шутки и байки ходили до сих пор. От бывшего королевства независимыми осталось лишь пара межусобно воюющих герцогств, которые были силой захвачены уже нынешним королевством около пятидесяти лет назад и стали именоваться южными провинциями. — Прошка, у тебя есть уникальная возможность побороться за звание королевы! Идёшь? — Да, сейчас, только еду положу у костра, чтобы погрелась. Персиваль отвлёкся от вновь гложущего чувства опасности. Вокруг никаких врагов, опасности никакой. Видимо здесь оно просто сбоит. Даже если дети упадут в воду – ничего страшного, его стараниями они умеют плавать. Соревнование началось. Во время него каждый отлучался за булочками, аккуратно уложенными вокруг прирученных языков пламени. Подвело то, что ведро было ровно одно, а под конец все сбились со счёта. Когда оно заполнилось до краёв, да и нажива кончилась, решив, что победили все, они смотали удочки и вернулись к костру. — Ну и что нам делать теперь с целым ведром рыбы? Сейчас пожарим парочку, а с остальной как поступим? Не выпускать же обратно. — Можно отнести на кухню, там из неё много чего сделать могут — предложила Прошка. — Альфред, вы донесёте, если вам не трудно? — Конечно.

***

Детей провели до их комнат. За столом, по старой привычке, спал пьяный барин, лицом в тарелку. Разве что Пауля не было рядом. Но Мизерат теперь видел его и на более трезвую голову, и даже общался с ним, перед тем как уснуть. Погреб, на всякий случай, снова закрыли. Дети вместе поднимались к своим комнатам. — Век, ты можешь открыть мне погреб? — Нет, не велено. И вообще, пить вредно и опасно. — Я знаю, просто… Да и чёрт с ним. — С чем? — Не твоё дело, ты его не знаешь. — Ладно. Странный ты какой-то в последнее время. Учителя прошлись неспешным шагом до дома прислуги. — Пока, Перси. Зайдёшь за ведром завтра, заодно новую партию лекарств для отца заберёшь. — Хорошо, приятного вам вечера. Закрыв входную дверь, они постучали на кухню. Открыл главный управитель всея готовки. — Томилко! Ты вообще спишь когда-нибудь? — Я сплю когда хочу. Что такое, зачем звали то? — Вот, держи. Только ведро потом верни, а то ты и с него что-нибудь вкусное приготовишь. — Ха! За мной не постоит. — Томилке льстило, что кто-то из города не сомневался в его способностях к готовке — Ваня! Люба, Лида! У нас на завтра уха и рыбные пироги намечаются! Спасибо пан, премного благодарен. Ведро, так и быть, верну в целости. — Смотри мне. Дверь в царство вечной работы и приятных запахов съестного спешно закрылась. Профессор снова воспользовался магическим светом, чтобы не споткнуться ни обо что, чем каждый раз удивлял её. Она совсем не знала магии, от того простой заговор ей казался великим святым чудом. Они вместе поднялись в комнату профессора. Он приучил Прошку разуваться на входе в жилище. Теперь его ботфорты в углу были не одиноки, рядом с ними стояли маленькие полусапожки. Помог ей снять верхнюю одежду, которую аккуратно уложил, затем и свою. Она села на кровать, пока Альфред прибирался на столе. Утром совершенно не было времени всё доделать. — Фройляйн, мне интересно узнать про второе название того озера. — Шлюшье оно. — Это я знаю. От чего название такое? — Там мамка утопилась. С тех пор ходят слухи, что она превратилась в русалку и заманивает в пучину нерадивых путников. — Прошка заметно погрустнела и начинала плакать от гнёта обрывков детских воспоминаний. — Тише, meine Liebe, тише — он тихонько подошёл к ней и нежно обнял её, пытаясь лаской утихомирить зачинающуюся печаль.

***

Вечерело. В конце деревенской похоронной процессии шла юная вдова, с маленькой девочкой на руках. В тысячу раз заштопанном грязном платье, дрожа от осенней прохлады, побитая утром нынешним покойником, она, голодная, едва волочилась за всеми. Что теперь будет? Хозяйство совсем маленькое, прожить зиму с ребёнком будет трудно, но можно, а вот весной маячила полная неизвестность. Престарелый монах читал похоронную молитву о принятии Иссой-богом раба его в чистилище, дав шанс грешной душе на искупление. Но всё равно все знали, что такой пьяница и дебошир, как почивший, прямиком отправится в ад. Вся родня его пошла поминать в кабак. Брак этот был порождением несчастья и насилия с самого начала. Она — одна из немногих, кто выжил при большом пожаре в Гжешуво. Огонь за ночь лишил её всего приданого, крова, родни и хоть какой-то радости в жизни. Он — главный гуляка Ченстохвы, единственный, кто пожелал взять бесприданницу себе в жёны, и то только потому, что та была красивая. Он каждый раз припоминал ей это, заставляя чувствовать себя должной ему, обращался как с нелюбимой вещью. После свадьбы они тут же переехали в Ольховицы, чтобы никто из его родни не лез в его дела. В общину чужака не впустили. Полупьяная родня посреди ночи вломились в и без того скромное хозяйство, разбирая всё, что было плохо приколочено: куры, свиньи, лошадь, седло, борона, стол и стулья… Они считали, что всё принадлежало их родственнику, а потому они имеют полное право забрать имущество себе. Им нужнее, чем чужой бесприданнице. Она попыталась их остановить, но получив очередную угрозу расправы, лишь смирно сидела в тёмном углу комнаты. Спасибо хоть дом не раскатали на брёвна. Теперь у неё не осталось ни запасов, ни семян, ничего… Только белокурая синеглазая дочь, одним только своим видом напоминающая ненавистного отца и всю его родню. Как дальше жить? А жить пусть и больно, но хочется. Вскоре она решилась на грех блуда, чтобы не умереть с голоду. Время шло, вдова распустилась и спилась. Поговаривали, она стала ведьмой, ибо обольщение ей удавалось с блеском. Пьяной она вымещала на дочери всю свою ненависть. Выдав несколько тумаков, она усадила её за табуретку на пол в тёмный дальний угол. — Сиди тихо, чтобы никто тебя не увидел и не слышал, поняла?! Если тебя заметят, снова на горохе стоять будешь! Смотри и запоминай, как нужно делать, ясно?! Тебе потом этим кормиться. В дом зашёл некрасивый мужчина с необычными залысинами в странных одеждах, совсем неместный, и глаза белёсые, как у слепого, но он явно всё видит. Он пренебрежительно кинул на пол мешочек с золотыми монетами, их так много… Как только незнакомец ушёл, мать, снова выпив несколько кружек пива, что заказывала прямиком с кухни для себя и «гостей», позвала к себе дочь. Переменчивое настроение теперь склонилось к нежности. — Видела, как нужно? Делай так с тем, кто понравится, кого полюбишь. Мужикам такое как огонь для мотылька, никто не устоит. Но смотри, под венец главное утащи. Если получится, считай жизнь у тебя удалась. А с мамки не бери пример, мамка грешница поневоле.     С того дня матери становилось всё хуже. Со временем по всему телу рассыпались язвы, волосы выпадали, тело начинало гнить заживо. К некрасивой и «богом наказанной» больше никто не ходил, а потому денег почти не осталось. В один из зимних вечеров, покормив ребёнка последним, что у них было, мать, голодная, по темноте куда-то ушла, оставив пятилетнюю дочь спать на потухающей печи.    — Хозяйка! Хозяйка, заявку делать будете? — Утром посыльная подошла к двери, но из глубины дома выглядывала лишь только что проснувшаяся маленькая девочка в лохмотьях. — Прошка, где мама твоя? — Не знаю, она вечером ушла. Ко двору с шумом подъезжали сани, с сидевшими по краям мужиками и одним священником, проехав напрямик к огороду, снеся забор, с небрежностью выкинули на снег синий труп изуродованной разодранной женщины, окутанной водорослями возле шеи. Злорадствуя и периодически плюя на почившую утопленницу, начали копать ей могилу. — Мама! Тётя Фёкла, что они делают с мамой? — Цыц, тихо! Она прикрыла ей глаза, пока провозили труп, прошла в дом, наспех одела её и взяв на руки, спешно пошла прочь из деревни в поместье. За спиной всё тише слышались крики «могильщиков»: — Закопаем греховницу и куриного мора не случится! — Так у неё ещё дочка была. — Стало быть, и её с мамкой похоронить надо, чтобы наверняка Исса-бог нас помиловал — священнику хотелось полностью уничтожить поросль греха, благодаря бога за возможность свершения святого дела. — Деточка, выходи! К мамке хочешь? Мы проводим! — зазывали они слащаво-заискивающим голосом. Перевернув весь дом, не найдя ребёнка, сошлись на том, что порождение греха всё одно зимой не выживет, потому целиком занялись глумлением над трупом и похоронами. 

***

Воскресенье. Наконец-то можно встать утром, никуда не спеша. Дневной свет залил теплом всю небольшую комнату. Вектор, чуя вкуснейший запах завтрака проснулся по привычке резко, и плавно встал, с удовольствием потянулся. На табуретке уже стоял тазик воды и кусочек пахучего розоватого мыла для умывания, на столе ещё горячее съестное влекло к себе. Между дел Прошка по-своему заботилась о барчатах: доставала различные вкусности, вышивала народным узором рубашки, вязала носки и чулки, вчерась учила штопать порванные штаны. Вот и сейчас, достала и оставила очень хорошее мыло. Хм, знакомый сладковатый запах. За ночь волосы снова запутались. Теперь опять их нужно было мучительно расчёсывать. Он уже несколько раз до этого пытался завязать себе хвостик, но всё никак не получалось, длины было недостаточно. Длинные волосы были жутко неудобными: путались, мешались, приходилось постоянно заправлять за уши. Казалось, осталось подождать, когда можно будет наконец-то завязать себе хвостик и через пару месяцев спор будет выигран. Расчесав волосы и бросив тщетные попытки их завязать, он принялся за очень наваристый мясной суп, заедая пшеничным мягким хлебом. Вдалеке раздался звон колоколов. Воскресная молитва кончилась, а значит пора идти на занятие религией. Вектор на лестнице столкнулся с Киром. В зале никого не было. Отец перед началом посевной переставал пить, чтобы смочь провести и завершить дела и после начать пить снова. Дети вместе вышли на весеннюю улицу. С каждым днём становилось теплее, сугробов оставалось всё меньше, а вот грязи всё больше и больше. Продолжилась стройка мастерской, отчего грязь вокруг только множилась. На развилке они встретились с профессором, успевшим отдать ведро и сложенные туда медикаменты, и по привычке взявшего с собой сумку. Вместе с ним барчата шли до кельи, расположенной между деревнями, в которой и проходили уроки. Поля проплешинами освобождались от снега. Эти чёрные пятна зияли пустыми дырами на поблёскивающем теле умирающей зимы, предвещая многим голодную гибель. Озимых больше нет. За пару лишних месяцев нахождения под снегом, поросли сопрели и сгнили. Лишь несколько травинок, чудом выживших, изредка, в одиночестве, торчали из-под земли. Преодолев грязевые моря, они вошли в холодное каменное здание, расписанное фресками. Стояли писчие столы, заготовленные перья, чернила, некоторые были разлиты прямо на стол. Иконы, готовые и недописанные, валялись где попало. Повсюду стояли потушенные свечи, какие почти догорели, какие поставлены только недавно. Шкафы с полками стояли пустыми, лишь парочка корешков виднелось разбросанными в разных местах. По полу валялись винные бутылки и их многочисленные осколки. Вчера Станислас ездил в город венчать зажиточных мещан, за что получил несколько ящиков кагора, за которые сразу же принялся вместе с товарищами монахами. По пьяни повздорил с ними и ушёл, оставив за собой развороченную келью. Бардак. Альфреду и приученному к порядку Вектору было неприятно находиться в таком окружении. Потому, поняв друг друга без слов, они начали прибираться в «божьем уголке», как минимум вынеся неразбитые бутылки. Киру поручили найти метлу. К сожалению любителей порядка, метлы нигде не оказалось, а прутьев в ближайшей округе было негде достать. Пришлось ждать священника в пыли среди осколков вчерашнего. Профессор раздражён. Наконец, Станислас явился, со всё так же плешивой бородой и бритой макушкой. Пьян. По пути с утреннего молебна он попросил у одной из постоялиц опохмелиться. Опохмелился. На три бутылки. И в таком виде, без зазрений совести, пришёл и даже попытался начать урок, словно не замечая профессора, который уже возмущён от подобной безалаберности, священник опустился в его глазах, но Альфред всё равно попытался договориться. — Отец Станислас, мне нужно с вами поговорить. — А, южанин-еретик, здравствуйте. Уйдите, не мешайте мне учить праведному слову божьему. — Он оттолкнул профессора рукой, и направился к смирно сидящим детям — Vektor, lenke ihn ab! [Вектор, отвлеки его!] — Jawohl! [Есть!] — Молчите! Не смейте использовать язык еретиков в священных стенах! Священник попытался схватить младшего за волосы, но тот с лёгкостью увернулся. Кир начал с удовольствием наблюдать за происходящим весельем. — Раб божий Вектор, что я говорил по поводу волос? Постригись, греховник! — Я не монах, мне не надо — стало ясно, что договориться сегодня не получится, а значит пора проучить Станисласа, тем более было дано добро. Кир едва сдерживал смех. Вектор рад, наконец-то свершается ответное издевательство над своим мучителем, хоть и не по плану. Осталось только подождать того, что решил сделать Альфред. — Я проводник воли божьей, перечить мне великий грех, покайся и постригись! — Завидовать это смертный грех, бе. И гнев, кстати, тоже. — Повинуйся и покайся, маленький еретик! — Bereue deine Sünden! [Покайся во грехах своих!] — передразнивал Вектор. Сразу же, после этих слов, вдруг, внутри кельи начал дуть холодный, могильный ветер. По всей комнате разом вспыхнули свечи, из неоткуда послышалась многоголосая панихида. Кир насторожился. По телу священника пошла дрожь. Он обернулся к источнику сквозняка, но ничего там не увидел и в страхе начал вертеть головой по сторонам. Взгляд его остановился. Из-за недописанной большой иконы, выходил… Мертвец! Сердце в страхе бешено колотится, ноги подкосились, Станислас упал на пол, и в панике начал ползти от него прочь, осколки бутылок рвали одежду и резали руки, а тот, шаг за шагом, в подгнивших тапочках, степенно приближался к нему. — Ты! Ты осквернил мою могилу! Лишил меня покоя! Покайся, грешник! — Но я не… не… Это еретические надписи! Я не совершил ничего… — Могила человека свята! Ты знал это! Будь же ты проклят, жалкая душа! — Нет! — В панике Станислас закрыл глаза рукой и яростно начал молиться, но мертвец не уходил, не отрывал от него своего холодного взгляда. Хор продолжал давить на душу, подкармливая страх. — Каюсь! Помилуй боже грешную душу! Не стану больше трогать могил! Помилуй, прошу, помилуй! — Он бился в истерике и плакал, продолжая закрывать глаза, чтобы не видеть всё приближающегося проклинавшего призрака. — Молись и будет тебе прощение! Священник упал в обморок. За доли секунды всё исчезло. Вектор залился смехом, эхом проносившимся по всей келье, Кир же пытался осознать происходящее. В отличие от младшего, он действительно верил, и напугался не меньше Станисласа. — Век, это же страшно! Как ты можешь смеяться? — Ты что, это же всё магия! Свечи, ветерок и музыка сделаны простейшим заклинанием, а роль Пауля сыграл пан профессор с помощью магической иллюзии. Вышло очень весело и правдоподобно. Свечи, кстати, именно я зажёг. — Так это всё магия? — спросил Кир, краем глаза заметив в тени недописанной иконы черноту, тень в тени. Но когда он повернулся, чтобы разглядеть получше, чернота в миг исчезла. — Да, абсолютно и полностью. Будешь учиться инженерному делу, сможешь так же и даже лучше. — Альфред подходил к обморочному, чтобы осмотреть, не умер ли тот от страха. — Кажется я всё-таки немного переборщил, но не критично. — Зато пить он ближайшее время точно не будет! — Надеюсь хотя-бы на занятие не придёт в таком виде. — А зачем вы в принципе решили пойти с нами? — спросил Кир. — Священник должен был вас учить письму, чего он, по-видимому, не делал. Вектору нужно карты подписывать, а он не умеет. Вот я и хотел со Станисласом переговорить, а он не в состоянии пришёл. — Карты? Это те самые, которые красивые и цветные, с городами и реками? Которые в лавках под стеклом за большие деньги продаются? — Да, те самые, ну почти. Только чёрно-красные пока что, негде достать других чернил и сделать не из чего. — И вы их сами рисуете? — Конечно, это стандартный курс обучения. Так, Кир, Вектор, помогите мне поднять священника на стол, ему нужно обработать раны. Аккуратно, кругом осколки, не порежьтесь. Они положили его на обеденный стол, повернув голову пациента на бок, предварительно убрав несколько немытых тарелок и парочку недопитых бутылок. Профессор разорвал рукав вышитой красными нитками мантии. — Будете помогать лечить. Слушаем внимательно. Поскольку руки у нас грязные, прикасаться к открытой ране строго запрещено. Если в ране есть инородный предмет, типа стекла, веток, камней и всего прочего, их надо извлечь и промыть рану. — А чем будем промывать? Вокруг ни озера, не реки. — Вектор прекрасно помнил кучу раз нарисованные им карты. — Вином, оно подойдёт. Во-вторых, грязной водой промывать нельзя. Подходит только ключевая, либо кипячёная несколько минут. — Вином?! Но его же пить надо! — Вот как раз таки пить его не надо, Кир. Итак, смотрим на раны на ладони. Стекло отсутствует. Но мы все видели, как оно спокойно крошится на мелкие осколки, поэтому промыть рану необходимо. Кир, подай вино. Ну, не трясись ты над ним так. Не последняя же это бутылка во всём королевстве, в самом деле. Альфред достал из сумки небольшую необычную склянку с зеленоватой жидкостью и вытащил пробку. — Это, ребята, зелье лечения, вы его все отлично знаете. Век сделай рукой вот так, как куриную лапу. Молодец. Возьми склянку как я показываю. Отлично. Теперь, когда ты будешь бить указательным пальцем, зелье будет выливаться по небольшой капле. Так делается для того, чтобы не тратить много жидкости на небольшие порезы. Пробуй, смотри, чтобы зелье покрывало всю рану. Руки немного подрагивали, но всё оказалось намного проще, и спустя пару ран, он теперь уверенно заживлял порез за порезом. Настала очередь Кира. Сначала он ломался, ибо всё ещё не хотел работать своими руками, не дворянское это дело, но постепенно интерес взял верх, и после очередного обещания никому не рассказывать, тоже решил попробовать. Получалось очень хорошо, даже лучше и точнее, чем у брата. Раны священника теперь излечены. Оставалось ждать, пока он очнётся. Обморочный постепенно пришёл в себя. Он в подробностях помнил произошедшее, что много где порезался, но от ран не было и следа, а вот одежда была порвана. Ничего не понятно, ещё и голова гудит. Рядом стоящий профессор повернулся к детям и приставил палец ко рту, что означало «молчать». — Что произошло? — Понятия не имею. Мы пришли, а вы уже лежали здесь без сознания. — — Пан Зибер, а что вы делаете здесь? — Я пришёл поговорить. — Я совершенно не в состоянии. — По времени у детей сейчас урок, на котором вы должны исполнять свои обязанности. Поэтому ваше состояние меня сейчас совершенно не интересует. — Раз вы такой настойчивый, сын мой, то я выслушаю вас. — Ха, кто кому ещё сын. В ваши обязанности, как учителя религии, входит обучение детей религиозным текстам, чтению и письму. Почему вы пренебрегаете своей последней обязанностью? — Письмо есть священный дар Иссы-бога прислужникам его, святому монашеству. Оно даровано для распространения истинной веры. Обучение письму тех, кто не будет им пользоваться во имя великой миссии есть грех и отступление от пути праведного. — Постойте, но сейчас умение писать необходимо каждому подданому, писать просьбы, подписывать контракты, поручения и письма, наконец, не говоря уже о ведении различных дел. Тем более графу и его детям. — Дар письма не должен был попасть в грешный свет. Раньше всё было в руках святой церкви, и дела, и просьбы, и поручения, каждое действие было благословлено богом. — Как и сборы за каждую бумагу, не считая доходов с индульгенций, похорон, венчания и десятины. Двести пятьдесят лет назад церковь лишилась монополии на чтение и письмо, благодаря чему королевство в своём развитии сделало гигантский шаг вперёд, как и в расширении своих земель. Вы безумец, если собираетесь повернуть время вспять. — Вы идёте против святой церкви, пан Зибер? Правоверные южане часто нетверды в своей вере. — Нисколько, я лишь предупреждаю вас о том, что ваше желание вернуть всё обратно, тем более на немыслимые два с половиной века назад, есть предательство короны и призыв к отказу от завоеваний, что, напоминаю, карается смертной казнью. — Как вы всё обернули. Изворотливости вашему языку не занимать. — Как уж есть. Так вы будете учить детей письму? — Нет. Я в первую очередь священник, а потом уже учитель. Совершать грех только потому, что его совершают все остальные, я не собираюсь. — Но им это нужно для повседневной жизни. — Вам надо, вы и берите очередной грех на душу. — Ясно. Тогда на ваше занятие они будут приходить позже, и вы не посмеете их задерживать после, так как для обучения письму предназначены ваши часы. Раз учить их мне вместо вас, так они и будут со мной вместо вас. — Протестую! Всё урочное время они занимаются учением святых текстов! Это куда более важно для спасения души перед вторым апокалипсисом! — Вот на это и тратьте оставшееся время. — Это самоуправство! Я пожалуюсь барину! — И что вы ему скажете? Что не хотите исполнять свои обязанности? Желаю удачи в начинаниях. Дети, пошли. Занятия со священником сегодня не будет. — Вы не имеете права! — Святой отец, окститесь. Вы с похмелья в разодранном виде сидите на обеденном столе. Опохмелитесь для начала, после поговорим. От захлопнувшейся тяжёлой двери по спине прошёл небольшой прохладный ветерок с улицы, пробудивший недавние воспоминания. На мгновение призрак мертвеца почудился Станисласу в тёмном и пыльном углу кельи, отчего остриженный перекрестился. Священник степенно прошёлся по им же разорённому «божьему месту». Может и хорошо, что занятия нет. Появилось время прийти в себя. Вот, недописанные листы. Вот на другом столе, на третьем. О боже! На каждом из них крупно написано еретическими буквами: «Ruhe in Frieden» — это часть надписи с осквернённой могилы. Ни перекрещивания, ни молитва, ни протирания глаз на этот раз не помогли. Надписи были самые настоящие. Пока священник спорил с профессором, Вектор подошёл к каждому писчему столу и уже на готовой странице нарисовал эту надпись. Пусть всё переделывают, набожные черти. Станислас от вида надписи тревожно взглотнул. Троица возвращалась обратно по ещё более размытой дороге, пытаясь по липкому грязному снегу обойти широкие и глубоки грязевые моря. — Почему вы соврали Станисласу, что не знаете о том, что произошло? — Смотри, Кир. Тебя за пьянство, когда ты всё-таки неизвестными способами добудешь бутылку, как наказывают? — Окунают в воду и хлеб в рот запихивают. — Вот, это твоё наказание. А это его наказание. — Наказание?! В чём же оно? Ни воды, ни хлеба. Даже раны залечены. — Оно намного страшнее твоего. Его наказание это страх, причём один из самых тяжёлых, порождаемый сомнением в собственном здравом рассудке. Если этот страх останется с ним на долго, Станислас с ума сойдёт. — Почему вы по-разному наказываете за одно и то же? Это же несправедливо. — Справедливо. Ты ещё ребёнок, с тебя спрос не такой большой. Тебя ещё можно отучить. А Станислас уже взрослый, позволивший себе прийти пьяным и более того, начать в таком виде занятие. Взрослых не переучить, у них уже своя голова на плечах, их получится только наказывать и очень серьёзно. — А чем мы будем заниматься оставшееся время? — поинтересовался Вектор. — Буду учить вас двоих писать на родном языке. — А я уже писал сегодня, только на южном. — Да? И когда же ты успел? — А пока вы со священником разговаривали, я им на листах те слова написал, что он на могиле замазывал. Пусть их постоянно видит теперь. — Ну и пакостник же ты. — Так вы тоже. — Хе, что верно, то верно… А ты на чистых листах это делал, надеюсь? — Н-нет. — Так — голос его стал строже — Вектор, тебе нравится твоя работа, которую мы на уроках делаем? — Да. — Что бы ты сделал, если бы её кто-то намеренно испортил? — Расстроился бы и, наверное, разозлился. — А тот, кто целый день страницы выводил вязью теперь тоже или расстроен или зол. Я понимаю тебя священник обидел, а работа тут его причём? Вещи ни в чём не виноваты, Век. Уважай чужую работу, как свою, чья бы она не была. Созидательный труд достоин почёта, кто бы не сделал его. Понял? — Понял… Как быть теперь? — Всё уже, испорченная страница непоправима. Главное впредь имей это ввиду. Кир шёл и думал. Его картина мира постепенно наполнялась противоречиями. С одной стороны то, что проповедовали его новые друзья из общества, с другой то, что он слышит сейчас. Кому теперь верить? Трём десяткам детей и подростков, или одному взрослому, но которому целиком доверили его брата? Все трое вошли в барский дом. В зале редкая картина: полностью трезвый барин сидит на своём месте и внимательно перебирает ворохи докладов от управляющих и календарные листы, сверяя цифры и сроки, оценивая положение собственного хозяйства. Судя по всему, вести были весьма печальные. — Пан Зибер, почему вы и дети здесь? У них должен быть урок религии. — Да, должен быть. Но пан священник явился в пьяном виде. Ввиду его опасного для детей состояния я попросту отменил занятие. Я же шёл туда за тем, чтобы попросить его сделать должное, а именно обучить парней письму, но тот отказался. — Всё-таки отказался, фальшивый чёрт, и снова пьян. Уволить бы его к чертям собачьим, да только лучше него священных текстов не знает никто. — Пан Планк, можно ли будет сейчас здесь провести занятие? — Какое? — Кто-то же должен обучить их письму. — Да, конечно, но сначала мне надо поговорить наедине с вами. Кир, Вектор, к себе. Когда будет нужно, вас позовут. Они, по привычке побаиваясь отца, поспешили наверх. Вектору подслушивать не дали, от чего он немного расстроился. — Итак, пан Альфред Виссенд Зибер, вы переводитесь на должность гувернёра, соответственно ставка ваша становится втрое выше нынешней, по полторы за обоих парней. Это не обсуждается. Все обязанности по этой должности вы и так исполняете, без оплаты они не должны оставаться. Во-вторых, хотел бы спросить у вас связей по аграрному делу. Озимые из-за снежной и холодной зимы сначала вымерзли, а потом и сгнили напрочь. На моей памяти такого не было очень давно. Хотелось бы успеть до посевной посоветоваться со знающими людьми. По возможности лично. — Спасибо. Насчёт второго надо бы подумать. Есть один человек, надеюсь, он не сменил адреса. Только вынужден предупредить, он не иссаит, а жрец богини природы. Что, впрочем, и даёт ему очень хорошие познания в аграрном деле. Если вы не будете против, тогда в ближайшее время напишу ему, сможет ли он приехать. — Пишите. Между верой и голодом всегда побеждает последний. Уведомите об его ответе и желаемой плате за работу. — Обязательно. Можно у вас кое-что спросить? — Говорите. — В каком порядке у вас происходит дарование свободы крепостным? — Никаком. Но поскольку вы делаете очень много для моих детей, вам достаточно назвать место, имя и фамилию, и я просто выпишу вольную. — Прасковья Новак, из Ольховиц. — Хорошо. — до того безразличное лицо заметно подобрело — К завтрему получите бумаги. Кстати, для венчания достаточно прийти в церковь по месту рождения крепостных. За пару медяков местные монахи могут и опустить излишние церемонии. Это я так, к слову, вдруг понадобится когда-нибудь. — Хм, спасибо. — Трезвый барин профессору нравился куда больше. Рассудителен, чуток и в какой-то степени даже добр. Не начинай он пить, всё было бы куда лучше. Отец, закончив расчёты, поднялся к себе, не без бутылки.  Настала очередь детей пребывать в зале. Во время занятия со всей остротой явилась разница между братьями. Кира с нуля пришлось учить тому, чему Вектор учился с сентября, а именно пользоваться пером и чернилами. Младший обставил среднего во всём: в заточке пера перочинным ножом, в аккуратности использования чернил, в чистоте письма. Всё это он делал лучше и быстрее. Это поле совсем не то, что плац с тренировками. Здесь нужно работать по-другому. Кир принялся за дело с прилежностью и охотой. Дворянин должен быть грамотным. Своё отставание он пытался наверстать как можно быстрее, даже попросил позаниматься сверх нормы, чего он не делал до этого никогда. Цель должна быть достигнута в кратчайшие сроки. Пока брат пытался его догнать, Вектор решил самостоятельно переписать сегодняшний урок на южный язык, но справившись с этим довольно быстро, ему стало нечего делать. Раз так, почему бы и не погулять? На улице уже довольно тепло, но очень грязно. Любимое место у цветочной стены всё ещё не растаяло, да и цветы не набрали сил, они только-только вылезли из-под снега. Рядом шумят и ругаются батраки, поскользнувшиеся на слое грязи со строительной пылью. Новая мастерская будет огромной и каменной! Уже возведён первый этаж, начинается стройка второго. Эй, а кто там вдали? А, это панна Прошка. Куда это она? Надо спросить. Спокойно дойдя до развилки, он ждал, пока та подойдёт к нему. Отсюда шла дорога в дом прислуги, барское гнездо, и во владения за пределами поместья. — Барчонок, ты чего тутай? — Спросить хотел, а вы куда? — По деревни заявки с кабаков брать. — В деревню? Ого. А с вами можно? — Зачем тебе? Я на долго, до вечера. — Я в деревне не был никогда. Знаю, что там крестьяне живут, но больше ничего. Хочу посмотреть, что это такое. — Раз так, идём у твоего названного папки спросим, можно ли тебя с собой брать. — Альфред, я по делам в деревню. Барчонок со мной попросился, можно его с собой взять? — Ась? — Он отвлёкся без недовольства на её голос. Профессор ставил Киру руку так, чтобы тот правильно держал перо, иначе у среднего ничего путного не выходило — А, да, конечно. Только глаз с него не спускай, смотри, чтобы не влип ни во что. Век, а ты от Прошки ни на шаг, хорошо? — Да, хорошо. Зибер знал, что кабаки, с которых она будет брать заявки, место не самое лучшее, но он доверял ей, да и пусть ребёнок хоть увидит, что такое крестьянский быт, и к виду незнакомых людей привыкнет. Такое небольшое путешествие должно пойти ему на пользу. Они двинулись в путь. Вектор постоянно глядел по сторонам, стараясь запомнить дорогу и сопоставить её с самодельными картами, но ориентиров по пути было совсем немного. Лес да поле, поле и лес. Правда и колея от колёс телег была всего одна. Они свернули на первом же повороте, ведущему в ближайшее к поместью село. Поселиться здесь у крестьян почиталось за мечту. И немудрено, здесь жила часть прислуги, а значит если кто новенький понадобится, то легче было попасть самому или отдать детей под опеку барина. Чуть дальше обочины, у поворота, стоял колодец и разорённый двор. По пути, в сторону местного погоста, были раскиданы сосновые ветки. Вчерась здесь умерла старая бобылиха, а соседи по вечерам уже забирали всё, что плохо лежит. У бобылихи и забрать то особо нечего. Через недельку-другую даже дом раскатают на брёвна, только один колодец и останется. На сельской улице царила звенящая тишина: деревня словно вымерла. Только несколько воробьёв и ворон дрались за упавшую с воза небольшую краюху хлеба, выдирая перья друг у друга. В этой птичьей битве победила пара вмешавшихся грачей, недовольных своим слишком ранним прилётом обратно. Из людей все, кто мог, были на полевых работах. Собравшись на совет, община решила вспахать свои поля, не дожидаясь, пока растает весь снег. Озимых больше никто не ждал и не надеялся на них, да и народные приметы обещали холодный год, поэтому хотели начать сеять пораньше, чтобы зерно успело вызреть до последних перелётных. Ближе к середине села понемногу начиналась жизнь. То пройдёт от колодца, чем-то похожим на большого деревянного журавля, какая-нибудь скрюченная бабушка с коромыслом, непонятно какими силами неся целых два ведра ледянущей воды, то во дворах, где огород выходил на улицу, можно было увидеть крестьянских детей, по строгому распоряжению ушедших на пахоту родителей, сажающих лебеду. Каждая семья, от мала до велика, всеми своими силами готовилась к предстоящему тяжёлому году. Бабушка, что шла своей дорогой с коромыслом, поравнявшись с Прошкой и Вектором, наконец разглядела подслеповатыми глазами лицо нездешнего вида парнишки и вздрогнула от удивления, чуть-чуть выплеснув воды со свих вёдер. «Ух ты ж, барчонок! Какого лешего его ж сюда черти нагнали» — ворчала она про себя. Крестьяне боялись не сколько его, сколько самого барина, с особой жестокостью давившего несколько лет назад бунтующие Ольховицы и их округу. Потому появление барчонка вряд ли означало для них что-то хорошее. Постепенно они приблизились к наиболее живой части села — к кабаку. Из двухэтажного здания слышался гул разговоров. Возле играли дети лет семи-восьми, оставленные своими дедами, отправившихся выпить и обсудить все разнёсшиеся слухи, принесённые им престарелыми жёнами. Одна из таких сплетниц шла мимо ребятишек, возвращать обратно сбежавшего от дел и её скалки «непутёвого» мужа. Узнав среди них соседкиного сынка, не смогла пройти мимо: — Ванька, а ты чаво лябеду не садишь, а граш тутай? — Я уже посадил, баб Маш — остальные дети, от греха подальше, разбежались по сторонам и попрятались. А вдруг и им попадёт от вредной бабки? — Чай брешешь. Мои впятером садили, и то не закончили ишшо, а у тебя старших двое на пахоте ужо, стало быть, вдвоём осталися. А ну кыш до дому, а то мамке сдам тебя с потрохами, как вернётся. Делать нечего. Один одинёшенек, в печали, Ванька медленно поплёлся в сторону дома, а Вектор с Прошкой направились в кабак. В помещении было тепло, топили не жалея дров. Пахло едой из небольшой кухоньки. Позади стойки, за которой сидел управитель, едва заметно поднимались ступеньки на второй этаж, в две съёмные комнаты. В одной временно жил сам управитель, прячась от ревнивой жены, в другой очень давно обосновалась непутёвая Маричка, оставшаяся тут насовсем с недавней смерти мужа. Одному чёрту известно, от кого она ходила на сносях. Поодаль, за столами, сидело несколько стариков, потягивая пенное из кружек, степенно разговаривая друг с другом: — Как твои то, Третьяк? — Ничем не лучше ваших. Запасов немного осталось, но до лету дотянем, а дальше, как Исса-бог справит. Пятеро внуков по огороду возятся. Младший, правда, совсем плохой, небось и до осени не проживёт. Я говорю своей, пущай дитё на печке посидит, погреется, не видишь что-ли, что Петро плохой совсем, а она ни в какую. Усе работают, так усе, а Петро просто ленивый и притворяется. Сгноит она его, точь-в-точь как меня. Завтра опять молиться за его здравие буду, может и смилостивится бог, мою душу взамен его заберёт. — Дай-то бог, отмучаешься наконец. А слышали ль братцы, что будто отец Станислас проклят теперь? — Да ну. С чего это? — А вот, поговаривают, что за ним тяперича души неупокоянныя ходят. Давеча утром, когда к нему монашка убираться пришла, тот всё молился яростно и от тёмных углов шарахался, как от огня. А келья вся разворочена, словно ураган прошёл. Отец ей про еретиков и мертвецов что-то невнятное бормотал. Пока она убирала там всё, он за иконами спрятался и голову прикрывал. — У, да он так с ума сойдёт. — Да и пусть сойдёт. Чай больше не будет последнюю шкуру драть. У меня внучка померла, последнее за гроб и столб отдал, а он «не буду без платы хоронить, по святому писанию не положено». Ни стыда, ни совести. — Может его того, черти в оборот взяли? Вот померла бобылиха, а не сама. Её в лесу нашли всю разодранную и без глаз. То-то и в осиновый гроб положили, и дорогу ветками обложили, да ещё густо так. А она ведь с причастия возвращалась. Может Станислас её, ну, того? — Какие ещё черти? С ума сошёл? Чертей уж тыщу лет не видали, сказки всё для детишек. Наверняка шатуны опять. — А слышали, мол барчонок от Иссы-бога отвернулся? У меня дочурка в барском доме прибирается иногда, так говорит, что младший Мизератыч волосы себе такие длинющие отрастил. — И что? У бар свои причуды. Может положено у них теперь как девка ходить. Вспомни молодого барина, так он долго бритый был, как не знаю что. Однако ж ничего, иссаит как был, так и есть. — Так отец Станислас говорит, что греховно это. — Ему верить – себя не уважать. Сам про бескорыстие каждую проповедь, а без медяка из него и «спасибо» не выдавишь. Вот Отец Федот дело другое, святой человек. Когда Прошка с ребёнком зашли в кабак, старики, что сидели лицом к двери, сразу же замолкли, остальные последовали их примеру и обернулись, завидев удивлённые глаза товарищей. Красавицу Прошку они и так знали, а вот паренёк с ней явно не тутошний, и одет больно прилично, не барчонок ли часом? — Вектор, посиди тутай, не уходи никуда, пока я с управителем говорю. — Хорошо, панна. И вправду барчонок. Лёгок на помине, жить долго будет. Волосы у него действительно длинные, но не настолько, как говорила дочка Первака, до плеч всего. Что он тут делает? А, ладно, дело не наше. Но надо потише, мало ли что может случиться, порасскажет чего-нибудь эдакого своему тате, и будет барщина в три раза больше или придёт с солдатами бить, как Ольховицы. Прервав воцарившуюся тишину, в дверь с размаху ворвалась жена Третьяка по его душу. Но деды, не дав ей издать и звука, усадили рядом и шёпотом прервали её. — Тсс, вон барчонок сидит, видишь, але слепая стала совсем? — Откуда ему здесь взяться? Ой, и правда. — Вот и сиди, помалкивай. Вектор уселся за пустым столом. Наличие здесь стольких незнакомых людей, тем более внезапно смолкших, навевало страх, мало ли, что они могут сделать. Но ничего, Прошка всё ещё здесь. Боязнь паренька подкармливали и те взгляды, которыми они осматривали его, изучали с головы до ног. Хотелось побыстрее уйти, но нельзя, приказано сидеть на месте и не отходить от панны служанки, хотя готовность сбежать в любую минуту никуда не девалась. Чтобы не сорваться, пытался не смотреть на них и не упускать из виду Прошку. Он боялся кучи крестьян, крестьяне боялись его. — Пойдём. Перед уходом не забудь перекреститься на икону. Что? Где она? И правда, висит над входной дверью мама бога, наблюдая за грехом отчаяния. Крестился барчонок хорошо, хоть и не понимал зачем, уж этому его Станислас научил первым делом, но ничего не объяснял. Если б Вектора никто не просил, он бы и не покрестился, даже если бы сам заметил «святой лик». Ничего не поделаешь, таковы обстоятельства его воспитания. Как только дверь захлопнулась, внутри кабака послышался глухой удар подзатыльника — Иссаит барчонок, зря ты на него наговаривал. И дочке своей передай, чтоб такое говорить перестала. Моли бога, чтобы барин твоих сплетен не услышал! Двое путешественников продолжили свой путь вглубь села. Нужно было его полностью пройти, идти по полю около часа, и дойти до следующего. — А что это за деревня? — спросил он у Прошки. — Березняки. Это самая ближняя к поместью. — А почему она так называется? Вокруг ни одной берёзы. — Не знаю, не я её называла. — Панна, а что дети такого делали во дворах? Нагнулись над землёй, как куры, и что-то ищут и ищут, почти все при том. Это игра такая, да? — Нет, не игра. Они садят семена, чтобы потом из них выросли лебеда, огурцы, капуста, морковка, горох и много-много чего ещё. — Понятно. А почему, когда на барщине семена сеют, вырастает только хлеб, а тут столько всего? — Потому что для всего свои семена. Для хлеба одни, для огурцов другие, для репы третьи. — Вот оно что. Из деревни в деревню барчонок наблюдал примерно одно и то же. Труд, труд, труд. Всепоглощающий труд, закабаляющий с самого детства. И всё ради одного: выжить. В кабаках сидели только те, кто уже почти не годился для тяжёлой работы. Несчастные старики, с печалью рассуждавшие о будущем годе, податях, барщине и других тяготах крестьянской жизни. Вектор постепенно переставал бояться толпы незнакомых ему людей, хотя настороженность ещё не проходила. Они из раза в раз ничего не делали ему, только смотрели на его хорошо справленную одежду, кое-где узнавали в нём сына барина. Наблюдали, рассматривали, но не более того. В Ольховицах Прошка вела себя чуть более настороженно. Барчонка она от греха подальше оставила играть с другими детьми. Так он будет в большей безопасности, нежели внутри. Вектор же не знал, как подступиться к играющим ребятам, как подружиться. Первый друг его сам нашёл. Собираясь с духом, сначала парень начал наблюдать за ними, что они делают, во что играют, какие правила. И, наконец, осмелился спросить: — Привет, а можно с вами поиграть? — Привет, а ты чей? — спросила одна девочка, рассматривая новенького с головы до ног. Одет справно и богато, таких на всём селе нету. Странноватый какой-то. — Не с Гжешува случаем? — спросил один из ребят, держащий лапту, смотря на паренька подозрительно. — Нет. — недоумённо ответил барчонок. — А жаль. Так хотелось сегодня кому-нибудь морду набить. Эти гордые заразы так и напрашиваются на кулаки, да? — Угу. Совсем зазнались, земля у них суше, понимаешь ли. Пошли они все. Завтра сходим по шапке надаём. — Так можно с вами? — Раз не с Гжешувов, то можно. Вектор хорошо бегал и догонял, а потому довольно быстро освоился. В игре перезнакомился со всеми, и все познакомились с ним. На выделяюще хорошую одежду теперь никто не обращал внимания. Да какая разница, если он хорошо играет? — Василь! Ты опять мяч в тьмутаракань запустил! — Я случайно, честно. — Случайно, не случайно, всё одно опять мяч у черта в лапах. — Я за мячом — сказал один из ребят и побежал через огороды. — Давайте мне чаще лапту, я потренируюсь и научусь. — И нам каждый раз бегать искать? Нам что, мячик священнику отнести, чтобы заставить светиться? Или чтобы он сам ещё возвращался? Он же кожаный хороший, хрен мы потом второй такой выпросим. — Ну, светящуюся метку правда сделать можно… — Предложил новенький. Спорящие косо посмотрели на Вектора, паренька со странным именем и странным предложением. — Ты священнику мяч понесёшь, али сам сделаш? — явно с издёвкой сказал один из ребят. — Могу и сам. — Ха! И как ты это сделаешь? — Хочешь покажу? — Не завирайся, так только отец Федот умеет. — Василь! — вскрикнула девочка — Он же просил никому не говорить! — Ай, да, точно… Так, ты ничего не слышал, ладно? — Ладно. А метки я всё равно ставить умею. — Вань, давай сюда. Вектор сказал, что может метку на мячике сделать. — Да ну? Чай брешет. — Вот и узнаем. Если брешет, за мячом бегать будет. Мяч отдали Вектору в руки. Достав из кармана отмычку и продолжая держать её, он начал пальцем рисовать причудливый узор. Смысла в узоре не было, ему просто доставляло удовольствие использование магии. Каким бы рисунок не был, он всё равно может заставить его светиться. Что паренёк и сделал. Невидимый рисунок на мячике засиял белым не слепящим светом. Новые друзья замерли с широкими глазами, смотря на происходящее как на чудо. Вот она, магия, происходящая прямо на их глазах! Чтобы удивить их ещё больше, барчонок сменил свет с белого на синий, с синего на зелёный, с зелёного на красный и обратно на белый. Вектору нравилось внимание, нравилась игра, время летело незаметно. Снова очередь Василя, снова он запустил мяч куда не надо, но в этот раз ещё дальше, вдоль по улице. Барчук побежал за туго набитым светящимся шариком. Далеко улетел ведь, до конца села аж. Вдруг источник света начал сам по себе мельтешить туда-сюда. Барчонок порядком насторожился, но это было напрасным. Подойдя ближе, он увидел, что со снарядом всего лишь весело играл черный котёночек, гонял мяч по перекрёстку, грыз, от души царапал задними лапами. Не хотелось бы отбирать у зверька веселье, но надо, игра не ждёт. На перекрёстке в спину подул холодный, пронизывающий ветер. Паренёк не раздумывая подошёл и начал кричать «кыш» на черную нагловатую мордочку. Котёнок, бросив мяч, выгнулся коромыслом, зашипел и тут же убежал, оставив на земле светящийся шарик, который юный маг поднял, чуток отряхнув от пыли. Обернувшись дабы пойти обратно, он замер в парализующем страхе, чуть не выронив мячик. Осиновый лес, тот самый. Вектор смотрел прямо в его черноту, перед глазами урывками мелькало страшное воспоминание, дышать стало тяжело. Инстинктивно хотелось прижать руку к груди, не выпускать дорогой сердцу кусочек серебра. Разум упустил момент между желанием и действием, левая ладонь уже лежала на кресте, губы сами шептали не то считалку, не то молитву. Вдруг сердце замерло: в глубине чащи маячила красная, едва уловимая точка, та самая рябина, слегка светившаяся, манящая в смертельную ловушку. Казалось, что сейчас нужно что-то сделать, но всё не получалось, что нужно совершить неведомое заклинание, на которое не хватало сил, несмотря на полную концентрацию магии внутри. Раз не получается, значит пора бежать, скорее бежать! Бледный от страха мальчонка вернулся к новоиспечённым друзьям. По возвращению мяча игра тут же возобновилась, причём так быстро, что Вектор и рассказать толком ничего не успел, а потом и вовсе забыл. Прошка задерживалась. Но вот из дверей куча старичья выкидывала наглого управителя, пытавшегося приставать к несчастной сиротке посыльной. Деды в своё время невинного ребёнка жалели, подкармливали, у себя прятали от нерадивой мамки, пока Фёкла не забрала её совсем. Мужичьё же Прошку не любило, завидовали, дочка чужачки и сразу под барское крыло. Да и списывали на неё недавний куриный мор, ведьмина поросль. Старики же считали, что не может её мамка ведьмой быть. Рыбак ночью слыхал, как её черти задирали у мёртвого озера, а они ведьм не трогают. Но кто такой Рыбак для молодняка? Так, брюзга старый. После того, как вывалили управителя, из кабака вышла сама Прошка, гордая и уверенная в своей правоте. Забрав барчонка, а тот забрав свет с мячика, они пошла дальше, в село за селом. Вот и последняя, десятая деревня на сегодня. Солнце уже скрылось за горизонт, темнело, но ничего страшного, обход был кольцевым, а потому поместье было не так далеко. Люди с пахоты возвращались домой, изнурённые, уставшие и измученные. Непросохшая, сырая земля липла на сохи и плуга, в низинах лошади тонули словно в болоте. Быки едва волочили свои ноги. Не пахота, а наказание божье. После такого прийти в кабак было чуть ли не святой обязанностью, от того он был куда многолюднее, встречались лица помоложе стариков. Гул теперь не замолкал при их входе, все слишком устали, чтобы замечать, кто там ещё пришёл за своей долей успокоения. Из-за просчёта управителя, пришлось экономить на дровах, но внутри всё равно было тепло и даже жарко от наполнивших питейное заведение людей. От такой толпы было не по себе, но уже не так страшно. Главное Прошку не выпускать из виду. Под конец Вектор устал. Он ещё никогда не ходил столько за день. Служанка, доведя его до крыльца барского гнезда пошла в дом прислуги, передавать заявки кабаков на пиво и дрова. Парень же, едва открыв массивную входную дверь, зашёл внутрь родного приветливого дома, весь изгвазданный, и поднимался к себе. Кир и профессор всё ещё были в зале, жгли свечи, и что-то активно обсуждали. — Кир, я же тебе сразу сказал, что это всё их высокомерная чушь, чтобы оправдать свою бесполезность и бездарность. — Но это все поддержали! — Кто эти самые все? Мы с тобой вот только выяснили, что они лицемерны до невозможности. Да и рассказываешь ты на самом деле возмутительные сцены. — Я думал это в порядке вещей, раз никто не обращал внимания. — Нет, это не так, и более того, отвратительно. — Как мне быть то теперь? Я не могу просто так взять и уйти. Тем более я обещал. Да и на это собрание надо являться ежегодно, иначе… — Иначе что? Они даже как связи бесполезны. Если их родители с грехом пополам справляются сами, то эти просто наймут управителей и вручат все дела им. Они уже так делают. — Они сплетни распустят, а это помешает делам. — Не помешает. — Всё равно как-то не по себе. — Так, давай ещё раз. Магия это у нас что? — Одна из привилегий дворянства. — Соответственно они ей должны уметь пользоваться, так? — Так. — Значит должны изучать её. — Да. — А это значит придётся работать. Привилегия дворянина — это работа с магией, потому что у него есть время на полноценное изучение её. Работа, Кир, а не безделие. — Да понял я. Только мне поздно уже. Дело выбирают с шести до десяти лет, а мне целых двенадцать! Я буду хуже всех, куда бы не пошёл. —Хе. Не всё так плохо, парень. Ты довольно быстро учишься и имеешь хорошие задатки. При должном подходе наверстать не самая большая проблема. — Нет, я не смогу. — А ты попробуй. — Даже если я попробую, кто в здравом уме будет с отстающим заниматься? — Пф, если давать хорошие деньги, учителя возьмутся за кого угодно. Это не так важно, Кир. Ты главное определись, чего ты хочешь. — Я не знаю! — Давай попробуем по-другому. Чему конкретно ты бы хотел научится? — Я не зна… Хотя… Вылечиться за день было бы неплохо. — Ну что же, мои условия ты знаешь. — Я не могу вам дать такого обещания, вы теперь даже знаете, почему. — Всё-таки на поводу идёшь, м-да. — От своих слов и обещаний я отказываться не собираюсь. — Что ж с тобой делать-то. Эту бы принципиальность, да в нужное русло. Видимо тебе нужно дать ошибиться, так ты понимать не хочешь. — То есть вы мне дадите пить вино? — Нет, не дам. Пить вредно, особенно тебе. Мы это уже обсуждали. — Но как же я тогда… — Никак, это физически невозможно. Если хочешь, пересчитай всё ещё раз. Тебе придётся выбирать: либо жизнь, либо вино. Я выбираю жизнь, хочешь ты того или нет. Поэтому пока ты под моим надзором, иного я тебе сделать не позволю. Разговор окончен. Оставшись наедине после ухода Прошки и Вектора, спустя несколько часов работы и наконец успешного результата, они говорили долго и много. Разговор был тяжёлый и серьёзный. Зиберу в конце концов удалось залезть в душу и чаяния Кира. Оказалось, братья не настолько уж и разные. Разнились условия окружающего их бытия, хотя, казалось, два брата в одном доме с одним и тем же образованием должны быть одинаковы, но нет. Дьявол кроется в деталях. Профессору нравилось работать с детьми. Они были более искренни, легче поддавались, и, самое главное, их можно было изменить, направить, исправить, пускай и не сразу. Теперь очередь заглядывать в душу Вектора, маленького инженера, на которого Альфред возлагал очень много надежд. Талантливый парнишка должен был стать его сменой. Об этом профессор ему не говорил никогда, чтобы не подкармливать возможно ложными надеждами. Мало ли что случится в жизни. Слишком часто судьба была несправедлива, потому могла забрать всё в любой момент. — Век, ты как? Увидел, что такое деревня? — Да. — И как тебе? — Тоска и скукота. В деревне и нет никого, одни собаки и старики по улицам и кабакам. Просто взрослые появляются вечером, а дети ходят стаями и дерутся друг с другом, но тоже вечером. Я думал, по-другому будет. А ещё я устал. — Так они же работают все с раннего утра. Конечно, днём их немного. — Да, я слышал. Они ещё много на что жалуются. На природу, на поборы, на десятину, на скотину и много-много чего ещё. — Ничего не поделаешь, такова их доля. — Альфред, — он резко перешёл на шёпот, чтобы никто не услышал — Станислас говорил, что Исса-бог справедлив и милостив. Но раз так, почему крестьяне за свой труд получают только страдания? Профессор перед ответом решил поправить дверь в комнату, чтобы никто не подслушал и наружу точно не доносилось ни звука. Убедившись, что всё закрыто, он начал отвечать, тоже тихим шёпотом: — Потому что нет ни бога, ни богов, ни кого-бы то ни было ещё. Есть люди, есть сущности, есть магия и её применение. Не более того. Богов придумали когда-то очень давно, чтобы было легче овладеть магией, о которой тогда знали крайне немного. От того не бывает божественной справедливости, есть только людская. — Вот как. Но всё-таки почему получилось так, что одни люди должны другим? Крестьяне обязаны давать нам свой труд, а мы им… Что? Ничего, получается. — Если бы я знал. По крайней мере раньше, лет так тридцать назад, было немного лучше. Дворяне были обязаны проходить службу. Получался своеобразный обмен свободы и труда на безопасность от врагов. Но с выходом указа о вольности дворянства служба стала необязательной, а вот свободу крестьянам так и не дали. — А если крестьянам дать волю? — Путного ничего не выйдет. Им всё одно придётся жить в крепостном труде, на земле или в цехах, как сейчас и живёт низшее свободное сословие. По бумагам они свободны, а на самом деле также продолжат работать от зари до зари, получая крохи. Открытое владение душами лишь сменится лицемерием. — А почему? — Потому что дворяне скопили себе большое состояние, на которое и мануфактуру обустроят, и дом построят, и землю купят. У крестьян такого нет. — Вот как. Получается, выхода нет, и они обречены по праву рождения вечно страдать? — Честно говоря, я не знаю, Век. Возможно. Я долго думал над этим, но так ни к чему хорошему и не пришёл. — Мне их жалко. Радость труда для них превращена в пытку. Да ещё и исправить это, получается, никак нельзя. — Мне тоже, но такова их доля. Другого я тебе сказать не смогу. В конце концов, все мы люди. Цени их жизни, их труд, будь благодарным за него, за возможности, которые они тебе дают. Стань тем, кем хочешь быть, и, возможно, ты сможешь возвратить им должное уже своим трудом. — Я постараюсь. — окончание слова пропало в огромном усталом зевке. — Молодец. Спи давай, зеваешь вовсю. — Ладно. А панна служанка вас моим папкой назвала. Спокойной ночи. — Хе, спокойной ночи. Парень подаёт куда больше надежд, чем было изначально. Обычно дети не думают о таком, Зибер, по крайней мере, не думал, в своё время. Наконец-то можно идти к себе. На улице стемнело, желтоватый полумесяц едва освещал дорогу до дома. Постепенно профессор переставал беспокоиться о чём-либо, лишь желал сладкого покоя. Она уже ждала его, освещаемая тусклым пламенем свечи. Как только Альфред вошёл, его вновь встретили поцелуем с нежными объятиями. Каждый раз приятно, как в первый. — Ой, какой вы колючий. — Извиняюсь, что заставил вас ждать, фройляйн. — Хм, дайте-ка подумать. Ладно, на этот раз я вас прощаю… За красивые глазки. — Как же я обожаю вас, meine Liebe!.. А вы не хотите стать фрау? — Что это значит? — Я так обвенчаться предлагаю. — А можно? Крепостным же нельзя с вольными. — Вы вольная с завтрашнего дня. — Поверить не могу! Если правда, то согласна. Только давайте через недельку, бабка Фёкла говорит, тогда хороший день будет для свадеб. По приметам если в это время выйти замуж, то будешь счастливой до конца жизни! — Вот и славно. Вы делаете меня самым счастливым человеком на свете, фрау Прасковья. Я думал об этом, но до сих пор не понимаю, как у вас это выходит изо дня в день. — Вы слишком много думаете, Альфред. Просто наслаждайтесь и любите. — Ничего не могу с собой поделать. Не думать о вас невозможно, Вы слишком прекрасны.