Том 1.1 — Семья Илона Маска его не любит

Примечание переводчика: Даа-с,, перезапуск работы, с самого начала... Предупреждаю: снизу шизофренический бред, там нет Киберпанка, это лишь пролог своеобразный. Можете скипать. Полное название: Семья Илона Маска его не любит, а сам он мошенник, который платит другим за игру в Baldur's Gate, чтобы накрутить себе статистику ━━━━ Что бы я отдал за то, чтобы стать триллионером? Триллион долларов. Триллион евро. Триллион фунтов стерлингов, иен, вон, рупий, швейцарских франков — черт, да хоть триллион канадских долларов, которые вообще как игрушечные деньги из Монополии. Выбирайте любую валюту, пририсуйте к ней двенадцать нулей, и мир в один миг станет совсем другим. Лучше. Вашим. Триллион долларов. Вы хоть понимаете, что это вообще за число? Давайте посчитаем, потому что в школе по продвинутым функциям у меня была пятерка, а на математический анализ я не пошел, ибо я не мазохист. Если бы вы тратили по одному миллиону долларов каждый божий день — по миллиону! — вам понадобилось бы 2739 лет, чтобы спустить все до цента. Юлия Цезаря зарезали бы до того, как вы успели бы оставить на этом состоянии хоть малейшую царапину. Западная Римская империя успела бы дважды расцвесть и рухнуть. Вы бы досмотрели, как Игра престолов жидко обгадилась на восьмом сезоне, и у вас все еще остались бы деньги на яхту приличных размеров. Триллион долларов. Частные острова. Не один остров. И не в том смысле. Острова. Во множественном числе. Надоел первый? Где-то в ящике стола валялась бы пачка документов еще на шесть или семь других, о существовании которых вы постоянно забываете. Вы бы владели футбольным клубом — да целой кучей клубов — и даже не ради налоговых льгот. Просто потому, что кто-то обмолвился, будто они продаются, а у вас тем днем выдалось хорошее настроение. У вас, само собой, был бы частный самолет, но что важнее — личный аэропорт. Самолет на таком фоне — так, сопутствующая мелочь. Хотите манипулировать ценами на сырье? Пожалуйста. Сельскохозяйственные фьючерсы, нефть, литий — да без проблем, выбирайте любое. Хотите вбухать миллиард долларов в политическую кампанию просто ради того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, в качестве эксперимента, по приколу? Абсолютно реально. Хотите нанять самых одаренных архитекторов мира, чтобы они построили вам дом, который одновременно находится под землей, под водой и из которого каким-то чудом все равно открывается красивый вид? Кто-нибудь обязательно додумался бы, как это сделать. Они бы все устроили. Потому что вы триллионер, а законы физики — это скорее отправная точка, а не жесткое ограничение, когда за вашей фамилией стоят двенадцать нулей. Все что угодно, абсолютно все, чего пожелает ваша душа. Власть, престиж, внимание лидеров каждого государства на всех шести континентах. Свобода делать именно то, что вам хочется, и в любые удобные для вас сроки, не отчитываясь ни перед кем и ни перед чем. И все же. И все же. Говорят, на эти деньги нельзя купить счастье. Настоящее счастье. То самое, к которому не прилагается товарный чек. На них нельзя купить семью, которая любит вас самого, а не ваш инвестиционный портфель. На них нельзя купить искреннюю дружбу — ту, что строится на общих трудностях, локальных мемах и той особой близости, когда человека видели в самые худшие его моменты и все равно остались рядом. На них нельзя купить... — Извините, сэр. — Хм? — С вас три тысячи семьсот баллов. Он моргнул. Аянокоджи Киётака посмотрел на коробку, стоявшую перед ним на прилавке, затем на кассира, а после снова перевел взгляд на коробку. Чек уже печатался. Цифры — 3700 баллов, почти четыре тысячи — красовались прямо перед глазами. Это была йогуртница. Если точнее, высококачественная йогуртница. Из тех, где есть несколько температурных режимов, таймер и маленький ЖК-дисплей, который можно настроить так, чтобы он показывал мультики. Честно говоря, именно эта деталь его и зацепила. К тому же она продавалась со скидкой. Изначальная цена выглядела куда более пугающей. И — вот что окончательно решило исход дела, пока он топтался в проходе на четыре минуты дольше, чем любой здравомыслящий человек должен стоять у полки с йогуртницами, — при сильном желании в ней можно было приготовить еще и замороженный йогурт. И прямо сейчас это сильное желание у него имелось. Куда более сильное, чем тогда, когда Ичиносе чуть не сломала ему бедра, но это уже совсем другая история. Деньги, решил Аянокоджи Киётака, прикладывая телефон к считывающему устройству и слушая короткий, приятный писк завершенной транзакции, определенно способны купить счастье. Философы ошибались и могут поцеловать кончик его гладко выбритого подбородка, десува. Чек у него на руках. К черту мораль. К черту нищих. ━━━━ Итак, для тех, кто не особо внимательно читал вступление — что вполне справедливо, ведь слов там было много, — знакомьтесь, это Аянокоджи Киётака. Шедевр Белой комнаты. Демон пустого этажа. Король без королевства. Монстр в школьном пиджаке. Парень, который ставит на место фандом Ре:Зеро (сосите мои заплетенные волосы на жопе, любители мериться силой персонажей). Его называют по-разному в зависимости от того, из какого угла мультивселенной вы сюда привалили, и, честно говоря, с титулами уже явный перебор. Кто-то где-то даже написал историю, где его величают Колдуном Грабежа, и этого человека нужно найти и отшлепать. Но все эти прозвища сходятся в одной фундаментальной истине: данное конкретное человеческое существо с самого детства прорабатывалось так, чтобы стать идеальным образцом, какой только способна породить одержимая институциональная жестокость. Интеллект, превращенный в оружие. Безупречный контроль над эмоциями. Лицо, выверенное так, чтобы не выражать абсолютно ничего. И прямо сейчас это самое лицо тащило йогуртницу к себе в общежитие. Потому что никакими другими делами он сегодня заниматься не планировал. Никаких заговоров. Никаких изощренных долгосрочных психологических маневров. Никакого тихого, невидимого кукловодства в окружающем социальном болоте. Кодо Икусей жила своей обычной жизнью, а Аянокоджи Киётака — своей. И в его сегодняшние планы входило добраться до комнаты, прочитать инструкцию — он обязательно прочитает её от корки до корки, в первую очередь, — а затем приготовить небольшую порцию обычного йогурта, чтобы обмыть покупку, прежде чем переходить к чему-то более грандиозному. Клубника у него уже была. Он все распланировал заранее. Прогулка от школьного магазина выдалась вполне приятной. Затянутое тучами небо, типичная серость второй половины дня, несколько слоняющихся туда-сюда учеников. Прямо сейчас никому и ничего от него не требовалось. Это было хорошо. Это было по-настоящему хорошо. БАХ. ... ... ... Вы ведь подумали, что он погиб, верно? Ах вы, абсолютно предсказуемые читатели, вы ведь решили... ну надо же, неужели это будет одна из тех историй? Стремительно влетающий Грузовик-кун? Какая-то космическая случайность ради удобства заимствованного сюжета? У вас ведь уже и реакция была наготове, так? О нет, Аянокоджи, у него было такое светлое будущее, и йогуртница, и... Это был раскат грома. Раскат грома от моих ягодиц. Идет дождь. Небо, которое еще секунд сорок пять назад оставалось серым и неопределившимся, сделало свой выбор, и выбор этот пал на осадки. Совершенно естественное метеорологическое явление, происходящее в абсолютно реальном месте, где никакими грузовиками и не пахнет. Да и с какой стати ему тут взяться? Откуда ему вообще приехать? С какой дороги? Какому водителю? Вы правда думаете, что грузовики материализуются из эфира, чтобы карать парней с йогуртницами? Вы правда думаете, что Ичиносе носит трусики с Май Литл Пони? Вы правда думаете, что в волосяных имплантах Илона Маска скрывается какой-то межпространственный портал, откуда вылетает служба доставки?! Вы правда думаете, что это история такого рода?! Подумайте еще раз. Идиот. Идиот. Идиот. Бака. Ступид. Думкопф. Бабо. Ахмак. Муркх. Стультус — это на латыни. Хюсепет. Тонто. Имбецил. Кольоне. ОТСТАЛЫЙ — ... Простите. Киётака посмотрел на небо. Небо, безразличное к его взгляду, разверзлось. Он вздохнул и прибавил шагу. Дождь припустил быстрее него. Он всегда так делает. В дожде есть что-то почти оскорбительное: то, как он ускоряется именно тогда, когда ты переходишь на бег, словно он прочитал сценарий и знает, что ты не успеешь добежать сухим. Уже через полторы минуты он промок до нитки. Форма облепила плечи, с волосами творилось нечто такое, с чем придется разбираться позже, — в общем, та степень промозглости, когда оставшийся путь до укрытия кажется чистым наказанием. Зато йогуртница не пострадала. Он держал коробку под наклоном, слегка прижимая ее к телу, подхватив одной рукой снизу и уперев другую ладонь в боковину, где угол картона уже начинал размякать. Сам он промок. Как промокший человек. А вот машина — нет. Прямо как жена Бена Шапиро. Это было правильное распределение приоритетов, и никаких особых чувств по этому поводу он не испытывал. Сквозь пелену дождя показалось здание общежития, и он снова ускорился. Стоило ему толкнуть дверь, как вестибюль обдал его теплом. Он оказался таким не один — примерно в то же время привалила небольшая кучка учеников, отряхивающих воду с волос и стягивающих с плеч влажные сумки. Диван в вестибюле занимали две второкурсницы, которые, судя по всему, сдались на полпути к укрытию и теперь покатывались со смеху, что, пожалуй, было самой верной реакцией. Парень из Класса C, как отметил про себя Киётака без особых усилий, выжимал подол рубашки у лифта с выражением глубочайшего отчаяния на лице. В вестибюле пахло мокрой тканью и дезодорантом Акс. Киётака остановился у входа и оценил обстановку. В поле зрения находилось семнадцать человек. Две стайки девчонок, всего шестеро: одни сокрушались по поводу испорченных причесок, другие уже переросли стадию жалоб и дошли до чего-то вроде эйфорического смирения. Четверо парней в разных стадиях борьбы с последствиями ливня. Остальные разбрелись: кто-то уже направлялся к лифтам, кто-то медлил. Он осмотрел свою форму. Пиджаку на сегодня пришел конец. Рубашка под ним выглядела не сильно лучше, но сойдет. Ему хотелось еще кое-что прикупить после того, как он занесет йогуртницу, — в списке оставалась пара вещей, ничего срочного, но дождь довольно эффективно... подмочил... ...планы. Под... мочил... ...планы... Подмочил... Он поставил коробку с йогуртницей на свободный край дивана и потянулся, чтобы снять пиджак с плеч. Ткань отлепила от рук с легким сопротивлением мокрой материи, и он перекинул пиджак через предплечье с автоматической точностью человека, которого научили делать вещи определенным образом и который просто никогда не переставал так поступать. Сначала пиджак. Затем, прежде чем сесть в лифт, прежде чем зайти в комнату, прежде чем открыть инструкцию и клубнику... Ему нужно было привести себя в порядок. ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... Ого, так вы все просто листаете до самого низа, да? ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... Ну, не буду вас задерживать. Листайте дальше! Вы справитесь! ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... Он закончил. Привел себя в порядок. Собрался. Готов продолжать остаток своего вторника как человек, у которого все дела в порядке, коим он и являлся, потому что так было всегда, ведь такова его природа, независимо от того, требовали того обстоятельства или нет. Мокрый пиджак был сложен. Воротник расправлен. Он вытер лицо маленьким полотенцем, которое кто-то предусмотрительно оставил на стойке регистрации и которое он вернет через минуту. Он поднял коробку с йогуртницей. Он был взволнован. Он был — в той точной степени, в какой человеческое существо, собранное в контролируемой среде и систематически лишенное эмоциональных излишков, вообще способно испытывать волнение из-за мелкого кухонного прибора, — взволнован. Где-то в глубине груди угнездилось слабое предвкушение, тихое и сдержанное, словно запальник. Он поднимется наверх. Он прочитает инструкцию. Он откалибрует машину на небольшой порции обычного йогурта, а уже завтра займется клубникой. Он нажал кнопку вызова лифта. Двери плавно разъехались с нежным механическим выдохом, и он шагнул внутрь, повернулся и нажал «4». Двери начали закрываться. — ПРИДЕРЖИТЕ ЛИФТ! Он посмотрел на закрывающиеся створки. Он подумал о том, чтобы просто этого не делать. Йогуртница ждала. До четвертого этажа было секунд двадцать полета. Он промок, он устал, а человек, который сейчас мчался через весь вестибюль, судя по всему, получил точно такое же предупреждение о дожде, как и он сам, то есть: вполне достаточное. Он нажал кнопку открытия дверей. Это, напомнил он себе, то, как поступил бы нормальный человек. Демонстрация нормальности была долгосрочным проектом, и она требовала последовательности даже в мелочах, особенно в мелочах, и поэтому он придержал дверь просто потому, что нормальный человек придерживает дверь, и точка. Промокшая до нитки фигура юркнула внутрь, ухватилась одной рукой за настенный поручень и добрых несколько секунд только и делала, что тяжело дышала. Согнувшись в поясе, тяжело вздымая грудь, с намертво облепившими голову волосами, с которых на пол лифта капала вода, собираясь в маленькую, расползающуюся лужицу. Такое дыхание предполагало либо спринтерский забег через весь двор, либо полную недооценку того, насколько быстро хлынул ливень. Вероятно, и то, и другое. Честно говоря, если бы он сам не был человеком, способным крушить металл голыми руками, он бы тоже выбился из сил. — Ха-а... — Глубокий вдох. — Четвертый... — Еще один выдох. — Четвертый этаж, пожалуйста... Да, именно так. Он нажал на «4», которая уже светилась, и ничего не сказал. Двери закрылись. Лифт начал подъем. Стоящий рядом человек постепенно выпрямился, убирая промокшие волосы с лица тыльной стороной предплечья, и Киётака, не то чтобы намеренно, скользнул взглядом вбок. — Ибуки? Ибуки Мио подняла глаза — она все еще упиралась руками в собственные колени. Темные глаза, короткие сине-черные волосы, похожие сейчас на рухнувшее здание, дыхание все еще сбито сильнее, чем ей хотелось бы. Она уставилась на него с той особой пустотой во взгляде, какая бывает, когда мозг человека все еще плутает где-то там, под дождем. ... ... !? — А?! — Выражение её лица сменилось с отсутствующего на нечто близкое к возмущению. — Аянокоджи?! Этот тон показался ему слегка обидным. Ибуки выпрямилась во весь рост, вода струйками сбегала по её школьному пиджаку, и её глаза обвели кабину лифта с той рефлекторной оценкой, какая бывает у человека, который только что о чем-то вспомнил и судорожно проверяет, не происходит ли это прямо сейчас. Её рука дернулась к дверям. Двери, закрывшиеся примерно четыре секунды назад, разумеется, не открылись. — ТОЛЬКО НЕ СНОВА! — Это обидно, — сказал Киётака. — Ты... — Она резко развернулась к нему, её щеки уже вовсю полыхали то ли от бега, то ли от чего-то еще, сказать трудно. — Это... мы НЕ будем устраивать это снова! — Мы в лифте. Поездка займет примерно пятнадцать секунд. — Это ты так думаешь! — Лифт думает так же. У него одна задача. — Заткнись! — Она прижалась спиной к дальней стене, скрестив руки на груди и яростно сверля его взглядом. — В прошлый раз, когда я села с тобой в лифт, мы застряли черт знает на сколько... я даже вспоминать не хочу. И там была та женщина, и она наговорила кучу всей этой... — Я помню, — сказал он. — ...странной чуши, а ты просто стоял там с этой своей вечной миной! — Я помню. — ...и она сказала... — Ибуки прищурилась и ткнула в него пальцем, словно требуя, чтобы он его дернул. — Она сказала что-то о тебе. Какое-то предсказание. Что-то вроде... Цю... Она осеклась, пытаясь выговорить слово, которое никак не давалось. На лбу прорезалась складка. — Чуучуу... Его лицо, и без того нейтральное, обрело еще более глубокую и абсолютную бесстрастность. — Тенчуусацу, — произнес он спустя мгновение. — ВОТ! — Она ткнула пальцем еще яростнее. — ИМЕННО ЭТО! Эта штука. Вот что это было. Я уже почти вспомнила... Соус барбекю на моих сиськах. [П.П.: я знать не знаю, как это коментировать.] — С тех пор прошло два года. — Я знаю, сколько прошло, просто... слово дурацкое, какое-то странное слово... — Судьбоносное Тенчуусацу, — повторил он. — Божья кара. Если грубо. — Ну да. Оно самое. Она тебе так и сказала. Что бы это... — Она неопределенно махнула в его сторону рукой. — ...ни значило. Я уже не помню. Это означало примерно то, что окружающие люди будут источником его несчастий и страданий. Их воля, их поступки, все то, что лишает его собственного «я», — это вина не его личных решений, а чужих. И только когда он сможет вернуть контроль над своей жизнью, этот цикл разорвется. За прошедшие два года он думал об этом раза четыре или пять. Но прямо сейчас он об этом особо не думал. Что он действительно заметил, так это то, что два года практически не изменили Ибуки Мио. Тот же рост. Та же осанка — вес перенесен на опорную ногу, руки либо скрещены на груди, либо всегда наготове. То же лицо — вспыльчивое лицо. Лицо синеволосого чихуахуа. Да и общие пропорции... — Ты чего на меня так вылупился? Жутковато. Он перевел взгляд на коробку в руках. — Я думал о том, что собираюсь в ней приготовить. — ...В коробке? — В йогуртнице, которая внутри коробки, — ему не хотелось, чтобы она решила, будто у него аутизм. Ибуки уставилась на коробку. Затем на него. Снова на коробку, и в её лице что-то изменилось: подозрительность уступила место чему-то, что было почти... не то чтобы мягче, Ибуки не умела быть мягче, но менее воинственным. Скорее, невольным любопытством. — ...А почему она не мокрая? — спросила она. — Она не мокрая, потому что я держал её в сухости. — Но ты же сам насквозь промок. — Да. На её лице отразилась какая-то сложная гамма эмоций. — Ты пожертвовал собой ради йогуртницы. Он промолчал, что она, судя по всему, истолковала совершенно верно — как утвердительный ответ. — Ну и странный же ты человек, — выдохнула она. — От разговоров с тобой мои нервные клетки хотят сдохнуть. — Это очень обидно. — Вообще-то нет. Лифт прибыл на четвертый этаж с мягким звонком. Двери открылись. Они вместе вышли в коридор, что, как отметил Киётака, уже начинало создавать определенные неудобства. Он повернул к своей комнате. Ибуки двинулась в ту же сторону, но резко замерла, уставилась на него и прищурилась. — Тебе чего надо? — Ничего. — Тогда зачем ты за мной тащишься? — Я иду к себе в комнату. — Моя комната в той стороне. — Моя комната тоже в той стороне. Она уставилась на него. — ...Ты вообще в какой комнате живешь? — В 401-й. Последовавшая за этим тишина обрела вполне ощутимый вес. Они подошли к комнате 401. Киётака перехватил коробку одной рукой и достал ключ-карту. Ибуки замерла примерно на шаг позади него. — Откуда у тебя ключ от моей комнаты... — Её голос сорвался на визг. — Да что с тобой не так, зачем тебе... Какого х... — Ибуки. — ...ТЫ ЧТО... — Ибуки. Она умолкла. Он выждал, пока она действительно начнет слушать, на что ушло еще полторы секунды. — Это мужское общежитие. ... ... — ...что? ... ... Мужское общежитие. ... ... Она видела девчонок в вестибюле. ... ... Это все из-за ливня. Когда хлынул дождь, ученики, оказавшиеся ближе всего, бросились к первому попавшемуся укрытию и забивались в любую подвернувшуюся дверь, невзирая на корпуса... ... ... — Ибуки. Краска залила кончики её ушей и с невероятной скоростью расползлась ниже. Он продолжал, потому что был дотошен, а он всегда был дотошен, мысленно перечисляя улики: табличка в вестибюле над стойкой регистрации, которую прекрасно видно от самого входа. Полное отсутствие декоративной цветочной композиции, которая, как ему было доподлинно известно, являлась неизменным атрибутом входа в женское общежитие. Стенд со списком жильцов на стене у лифта, где указаны имена, и её имени среди них не значилось. С каждым пунктом Ибуки Мио становилась все более пунцовой. Под конец она выглядела уже не как она сама, а как человек, который случайно забрел в чужую раздевалку, застал там незнакомца и еще три минуты стоял и слушал, как тот описывает детали своего гардероба. Весь её пыл испарился без следа. Руки безвольно опустились. Плечи взлетели к самым ушам. — Я... — выдавила она. Он ждал. — Я, пожалуй... — Слова давались ей с великим трудом. — ...пойду, — закончила она голосом, который был раза в четыре тише любого звука, какой она когда-либо издавала в этом лифте, коридоре или вообще в радиусе мили. Он проводил взглядом её руку, нажимающую кнопку вызова лифта с энергией существа, пытающегося стать как можно незаметнее. — Вход в женский корпус с восточной стороны, — подсказал он. — Навес все еще должен... — Я знаю, где он находится, — процедила она сквозь зубы, не отрывая взгляда от дверей лифта. Он кивнул. — Я подожду здесь, пока ты не... Лифт приехал. Она шагнула внутрь. — ЧТОБ ТЫ СДОХ, АЯНОКОДЖИ! Двери закрылись. Он стоял в коридоре четвертого этажа и смотрел туда, где только что была она. Какая боевая особа. Он повернулся к своей двери, открыл её и вошёл внутрь. Он поставил коробку с йогуртницей на письменный стол и замер на мгновение в сырых носках. Это случалось вот так, раз в несколько месяцев. Ибуки Мио. Какая-нибудь новая мелкая катастрофа, какой-нибудь разговор, после которого под конец он чувствовал себя очень уставшим. Было ли это везением? Эти периодические столкновения с кем-то, кто воспринимал любое общение как личное оскорбление, но при этом продолжал общаться? Было ли это невезением? Существовало ли вообще такое слово? Невезение подразумевало, что везение существует и работает против тебя, а для этого нужно, чтобы оно изначально присутствовало. И все же «везение-которое-работает-против-тебя» и «отсутствие везения» ощущались как существенно разные явления. Должно же быть слово для специфического опыта, когда тебя постоянно затягивает в орбиту хаоса одного конкретного человека без всякого понятного механизма. — ... Он, кто мог прочитать обстановку за четыре секунды, а человека — за десять. Он, созданный для удержания и связывания существующей информации, способный сопоставлять, экстраполировать, синтезировать и делать выводы из неполных данных с эффективностью суперкомпьютера... Он не мог придумать новое слово. Он хорошо умел использовать то, что уже было. Создавать вещи из ничего, как оказалось, он не умел. ...Что, если подумать, вероятно, и стало причиной, по которой он купил йогуртницу. Он стянул сырые носки. Он взял инструкцию по эксплуатации. Он начал читать. И читать он умел. Инструкция по эксплуатации «Культиватора йогурта» занимала тридцать две страницы, включая гарантийный талон и адрес производителя на четырех языках. По меркам нишевой кухонной техники это была вполне разумная длина. Нишевые приборы имели тенденцию к многословию. Им нужно было доказать, что это серьезное обязательство. Это требовало уважения. Он прочитал её за шесть минут. Сборка оказалась простой, как только понимаешь, чего от тебя хочет машина. Внутренняя чаша с щелчком встала в нагревательный корпус. Температурный датчик вставился в разъем на правой стороне. Не на левой. В инструкции это было выделено курсивом. Кто-то, где-то, сделал это неправильно. Поддон для сбора капель задвинулся снизу. ЖК-панель после подключения мигнула и загорелась спокойным, институциональным синим светом, показывая время: 18:07. Внешние элементы: внутренняя чаша, крышка с Архитектурой Точной Ферментации (что бы это ни значило), температурный датчик, поддон для сбора капель, кабель питания, ЖК-панель управления. Расходные материалы: молоко, ванильный экстракт, маленькая столовая ложка магазинного йогурта для закваски и немного сахара. Он все это подготовил. Молоко стояло при комнатной температуре еще до того, как он ушел за йогуртницей. Он маркировал вещи. Жертвенная столовая ложка магазинного йогурта была отмерена и ждала в стакане на прилавке, готовая дать жизнь новой порции, а затем, по-видимому, перестать существовать как отдельный объект, растворившись в чем-то большем и лучшем. Он был, и это просто адаптируемый гений. Подмигивающий смайлик. Внутренняя чаша. Щелчок. Температурный датчик, правая сторона, не левая. Поддон для сбора капель. Он смешал молоко и закваску вместе — аккуратно, последовательно, не агрессивно. Ваниль. Сахар. Жертвенная столовая ложка обычного йогурта, которая растворилась в смеси и в течение следующих нескольких часов будет делать то, что делают бактерии, когда у них есть теплое, герметичное и спокойное место. Он закрыл крышку. С учетом Акупунктуры Точной Ферментации и всего прочего. Он посмотрел на настройки таймера. Он прочитал то, что там написано. Семь часов. Шесть минимум. Семь рекомендуется. Восемь, если он хочет «заметно выраженную кислинку», которой он не хотел — он хотел ванильный йогурт, чистый и простой, что-то, что оправдало бы 3700 баллов, дождь и лифт, — но суть оставалась прежней. Он провел математические расчеты. Старт в 18:07: порция готова примерно в 01:37. Он мог бы запустить процесс сейчас и проснуться к готовому йогурту, который простоял бы в машине какое-то время после окончания цикла, что технически нормально, но не идеально. Он мог бы запустить его завтра утром, позволить ему работать в течение школьного дня и вернуться к ужину к готовому продукту, ждущему его как маленькая награда. Или... Он стоял там. Он подумал о третьем варианте. Его не было. Он просто подождет. Одну ночь. Что такое небольшое лишение сна для Шедевра Белой комнаты? Сон был ресурсом, а ресурсами можно управлять, и он управится с этим, просто не используя его один вечер, что было нормально, абсолютно нормально, и йогурт будет готов к утру. Он нагнулся. Розетка была расположена так, как всегда располагаются розетки в институциональных зданиях — на высоте, требующей легкого приседа. Его большой и указательный пальцы нащупали вилку. Следует отметить для протокола, что он сменил рубашку. Он высушил волосы. Он, по любым разумным меркам, больше не был мокрым. Однако... Совсем немного влаги осталось на пальцах его правой руки. Он вставил вилку в розетку. ━━━━ ⚡ КРРРЗЗЗАААП ⚡ ━━━━ Дуга, прыгнувшая из розетки, по всем наблюдаемым метрикам была несоразмерной. Вспышка бело-синей молнии, которая на одну полную секунду выбелила комнату, сменилась оглушительным... БАХ ...который потряс оконное стекло в раме, за которым последовала тепловая взрывная волна, запустившая Аянокоджи Киётаку — Шедевра Белой комнаты, Кареглазого Желтого Дракона — прямо в потолок, где он зафиксировался на одну полную секунду... А затем отлепился. И полетел вниз. И рухнул на пол. Как доска. ШЛЕП. ЖК-панель йогуртницы, безмятежная и невозмутимая, замигала. 07:00:00. Таймер начал обратный отсчет. Киётака не двигался. Его обувь все еще была на нем. Его волосы выглядели как плохая пародия на Джимми Нейтрона. Пахло озоном, чем-то электрическим и, возможно, слабым призраком ванили. Он смотрел в потолок. 06:59:38. Его глаза не столько закрылись, сколько перестали принимать информацию. Его грудь поднялась один раз, с трудом, а затем с меньшим трудом, а затем вообще без усилий, потому что... Аянокоджи Киётака... ...был убит. Розеткой. В общежитии. Потому что его пальцы были слегка влажными. Йогуртница отсчитывала время: 06:59:01. Дождь продолжал стучать по окну. Далекий раскат грома прокатился по территории школы и затих. — ... На крыльях ангела... улети отсюда... из этой темной холодной комнаты в общаге... и слегка влажной розетки, которую ты боишься... ━━━━ АЯНОКОДЖИ КИЁТАКА 1999 — [ГОД ЗАСЕКРЕЧЕН, ПОКОЛЬКУ КИНУГАСА-СЕНСЕЙ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ОПРЕДЕЛИЛСЯ] Любимый сын. Предполагаемый брат. Задокументированный монстр. Мастер манипуляций. Любитель йогуртов. Он сохранил коробку сухой. Йогурт приготовился в 01:07. Вообще-то, он получился довольно хорошим. Не то чтобы он об этом узнал. ━━━━ ЛАДНО. ЛАДНО, СЛУШАЙТЕ. ТУТ СЛИШКОМ ДОЛГАЯ ЗАВЯЗКА, И МЫ ТРАТИМ ЭФИРНОЕ ВРЕМЯ... ЗАПУСКАЙТЕ ТИТРЫ. ПРЯМО СЕЙЧАС. ДЕЛАЙТЕ ЭТО. ━━━━ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЛАСС ПРЕВОСХОДСТВА Х КИБЕРПАНК 2077 ⟨ ТОЧКА ВОЗВРАТА ⟩