love bites, dry humping, coming in pants

      В моменты как этот ты жалеешь о том, что не умеешь рисовать. А как хотелось бы запечатлеть Рафаэля именно таким: разваливающимся на части от простых поцелуев, с покрасневшими и припухшими губами, с ушами красными, как раздутые угольки…       Ты лишь на секунду оторвалась от его рта, а он уже хнычет и задыхается, тянется обратно к тебе, даже не открывая глаз. Ты давишь ему на плечи, заставляешь снова откинуться на спинку дивана, иначе он рискует повалить вас обоих на пол. Что неплохо само по себе, но пока тебе нравится сидеть именно так: оседлав его бедра и гладя по быстро вздымающейся груди, то и дело будто ненароком задевая отвердевшие соски.       Он все-таки открывает глаза, чтобы бросить на тебя полный обиды и обвинения взгляд.       — Куда ты?.. — В голосе плаксивые, капризные нотки.       — Никуда. Просто хочу на тебя посмотреть.       Он надувает губы, явно не зная, обижаться дальше или принять это за комплимент. Впрочем, когда одно мешало другому?       С театральным вздохом Рафаэль откидывает голову к плечу и возводит глаза к потолку, будто жалуясь тому на твою жестокость.       — Ладно! У тебя пять секунд. Четыре… Три…       Ты не можешь оторвать взгляда от его беззащитно открытого горла. Хочется украсить эту белую кожу ожерельем из кровоподтеков — алых, мелких и частых, как зерна граната. Но нельзя. Но хочется. Но…       Но ты только чуть-чуть.       — Два… Ах!       Ты припадаешь к его шее ртом, целуешь мокро и взасос, лижешь широкими мазками. Прикусывая кожу, стараешься прилагать совсем немного давления: оставить следы слишком просто.       Рафаэль сжимает тебя в руках с такой силой, будто он один в бушующем море, и ты — последний оставшийся в мире спасательный круг. Ты перестаешь слышать все, кроме его сбивающегося дыхания. Его сердце грохочет тебе в грудь частыми, сильными пульсами. Он беспорядочно ерзает под тобой, пока не опускает руки на твои ягодицы, чтобы раскачивать вас обоих в хаотичном, но едином ритме. Ты стонешь в его покрасневшую, до странного прохладную кожу, промежностью притираясь к быстро твердеющему члену. В этих крепких объятиях так просто забыть, что мир вне круга рук Рафаэля вообще существует.       — Сильнее… — просит Рафаэль сипло.       Любит он поиграть с огнем.       Ты поддаешься, кусаешь самую малость сильнее, в благодарность получая возмутительно, прекрасно развратный стон прямо на ухо и горячее на выдохе:       — Еще. Сильнее.       Мелкими поцелуями ты спускаешься ниже по его горлу и присасываешься крепко, как пиявка. Здесь, почти над ключицей, оставшийся кровоподтек можно будет скрыть воротником рубашки.       Оставив одну ладонь мять твою ягодицу, другую Рафаэль запускает тебе в волосы и, сжав их в кулак, неожиданно тянет вверх.       — Еще и выше, — хнычет он тебе на ухо. — И сильнее, нууу же!       — Рафаэль, — ты с сожалением отрываешься от его кожи, приятно солоноватой от выступившего пота, — куда выше? У тебя же завтра эта, как ее, выставка с этими, ну теми…       — Ну и что?       — Ну и хочешь ходить там в засосах?       Он вдруг сбрасывает с себя все притворство, улыбается уверенно и довольно, глядя на тебя, как кот на сметану.       — Догадливая мисс телохранительница…       — Серьезно.       Он задирает подбородок, немного отворачивает лицо в сторону, чтобы еще больше открыть тебе свое горло. Ненадолго убрав руку с твоей задницы, поглаживает себя по яремной вене. Движения идеально ритмичные, медленные и нежные — показательная симуляция твоих касаний.       — Пряяяямо вот тут. На самом видном месте.       Если ты что-то и успела узнать о Рафаэле, так это что ему ужасно сложно отказать. Иногда кажется, что само его присутствие рядом переписывает химию твоего мозга. Может, он испускает какие-то особые споры, как кордицепс, чтобы прорасти в твоих нервах и незаметно взять их под контроль.       — Томас меня убьет, — сдаешься ты.       Рафаэль не пытается это отрицать, только удовлетворенно вздыхает, заключая тебя обратно в объятия. Одна его рука возвращается к твоей заднице, другая зарывается в волосы на затылке, направляя твою голову туда, где надо оставить следы.       В этот раз ты без прелюдий втягиваешь в рот немного его кожи, закрываешь ее губами, как вакуумной печатью, и с силой сосешь.       Новый стон Рафаэля похож скорее на всхлип, но сильный толчок бедер между твоих ляжек и туже затягивающиеся объятия не оставляют сомнений в том, что ему это нравится. Именно этого он и хотел, этого и добивался.       — Вот так… Здесь так хорошо, спасибо, еще, давай же, ну милая…       Ты не помнишь, когда игриво-насмешливое «милашка» сменилось этой «милой». Когда пытаешься вспомнить, начинает казаться, что это произошло даже не годы, а века назад. Но это не может быть правдой. Не может же?..       Следующий засос ты оставляешь прямо под первым. Ты планируешь протянуть нить красных пятен вдоль яремной вены. Каждый кровоподтек — жемчужина на нитке бус. Судя по растущей громкости стонов Рафаэля, он в полном восторге от твоей идеи. Он уже не просит «еще» — ты даешь ему укус за укусом, поцелуй за поцелуем и без требований с его стороны. Вместо этого он то покусывает твое ухо, то по-щенячьи лижет щеку, в промежутках горячечно бубня:       — Хочу… чтобы все видели… что я занят. Мнникому нельзяяяаааах!.. Ко мммне приставать. Потому что я твой.       Ты никогда не считала себя собственницей. Ты знаешь, что ревность — это плохое, разрушительное чувство.       Но тогда почему от слов Рафаэля сладкое, густое и темное удовлетворение патокой растекается по всему твоему телу? Сердце стучит так громко и сильно, что отдается в ушах боем боевых барабанов. Рот наполняется таким количеством голодной слюны, что она вытекает из-под твоих губ, капает с языка и скатывается по горлу Рафаэля, пачкая ворот рубашки. Хочется не просто лизать и сосать его кожу, а кусать, отрывая куски. Глотать его мясо и кровь, не жуя. Он же твой. Он сам так сказал. Черт возьми, он продолжает это говорить, он просто не может заткнуться:       — Я твой, моя милая, я твой, я твой, ятвойтвойтвой…       Никто не сможет тебя обвинить. Он сам напросился.       Что-то между твоими сомкнутыми зубами лопается, как кожура переспелого фрукта, и выпускает густой, сладко-соленый сок, пока ты пытаешься понять, когда успела с такой силой сомкнуть челюсти на горле Рафаэля. Ты хочешь вырваться из его рук. Ты не хочешь оставлять его ни на секунду.       Чего бы ты ни хотела, он сам не дает тебе вырваться. Сквозь шум собственной крови ты едва разбираешь, что за звуки он издает: смеется, плачет, кричит от удовольствия или от страха?..       Он такой замечательно твердый под тобой. Не только его член, а и все сухопарое тело напряжено в едином спазме, сути которого ты не сразу понимаешь. Рафаэль вжимает тебя в себя с такой силой, что грозит расплющить, словно давление тонн и тонн океанской воды. Даже сквозь слои ткани ты чувствуешь, как пульсирует у тебя между ног его член. Кажется, ты тоже кончаешь — в мешанине эмоций сложно определить, из-за чего именно тебя прошивает наслаждением, как током.       Ты сглатываешь слюну, ставшую почему-то слишком густой и насыщенно соленой. Ты пытаешься сказать: «Эй, Рафаэль, ты что, кончил в штаны? Вот извращенец, ха-ха». Тебе жизненно важно перевести стрелки на него. Может, ну может тогда он и не обратит внимания на…       — Ты такая красивая с моей кровью на губах, — говорит Рафаэль. Дрожащими пальцами поддевает твой подбородок, чтобы развернуть к себе лицом, и размазывает свою кровь по твоей нижней губе. Ты машинально облизываешься, задевая его пальцы, и он радостно посмеивается: уставший, разомлевший, но явно ужасно, ужасно собою довольный.       Такой довольный, что даже странно извиняться за то, что ты сделала. Ты решаешь и не пытаться.

---

      Томас не убивает тебя. Но в его взгляде столько немого укора, что тебе совсем немножечко хочется убить себя самой. «Ты должна была бороться со злом, а не примкнуть к нему», — говорит взгляд Томаса. Ты отвечаешь ему вслух с искренним сожалением:       — Прости. Это повторится.