очень (плохо) завуалированный эксбиционизм

      Каждый раз, переступая порог этого дома, Томас группируется, как для удара. С Рафаэлем непросто: никогда не было, никогда не будет. С тем же успехом на коврике у входной двери могло быть написано «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Если б у этой двери вообще был коврик.       Рафаэль, заставший Томаса в прихожей, не утруждает себя ни улыбкой, ни даже приветствием.       — Ты как раз вовремя, — говорит он плоско. — Я только закончил.       Томас проглатывает рвущиеся изо рта «Правда?» и «Серьезно?», чтобы ненароком не спугнуть нагрянувшее счастье, и следует за Рафаэлем в студию. По пути отмечает, что тот очевидно не спал как минимум сутки: весь в краске, одежда помята и перекручена, волосы растрепаны, под опухшими глазами залегли глубокие тени, пальцы нервно подрагивают. Хорошие знаки. Может, сегодня Томасу улыбнется удача.       — Но не ту, — походя уточняет Рафаэль.       Томас сдерживает разочарованный вздох. Конечно. На что он вообще рассчитывал?       — Не скрипи зубами, — морщится Рафаэль. — Вот она. Смотри, но не трогай.       Томас послушно поворачивает голову по направлению кивка Рафаэля. И смотрит. И смотрит, и смотрит, и смотрит, и не может даже моргнуть.       Казалось бы, за столько лет работы с Рафаэлем пора бы уже привыкнуть к эффекту, которые производят его картины, но нет — все равно при первом взгляде хочется отшатнуться. Не от отвращения или страха, а просто от силы нахлынувших эмоций. Чувство такое, будто сунул лицо в огонь, чтобы рассмотреть все краски, и слишком поздно почувствовал жар.       На секунде, кажется, двадцатой Томас наконец находит в себе силы моргнуть. Встряхивает головой. Мазки краски на полотне, сперва показавшиеся абстрактными и хаотичными, складываются в единую картину.       Это все еще (снова (опять)) морской пейзаж.       Морской пейзаж, в котором нет ни мазка синего.       Морской пейзаж, полностью исполненный в оттенках красного, розового и кремово-коричневого.       Может, Томас поторопился с выводами, и первая его эмоция действительно была страхом или отвращением. Хотя теперь отвернуться хочется скорее из-за стыда. Откуда-то возникает железная уверенность, что он не должен на это смотреть. Подумав еще, Томас понимает: из-за странного выбора палитры пейзаж кажется слишком телесным. Обычно такое обилие голой кожи видишь разве что в порно.       Потенциально скандально, но этим и привлекательно. Улетит быстро и за баснословную цену, особенно если правильно ее подать.       Томас задумывается о том, почему Рафаэль выбрал именно эти тона кожи. Не свои, нет: сам он бледен едва не до синевы, которой в картине избегал как огня.       К несчастью для себя, Томас неглуп, и в этом его трагедия. Он слишком быстро понимает, почему кофейные и песочные мазки красок кажется ему такими знакомыми. Он видел их раньше. В последнее время — чаще, чем ему бы хотелось. Он жал руку и чувствовал уверенное тепло этой кожи. Он про себя отмечал, что обладательнице этой кожи стоит носить другой макияж, больше подходящий ее комплекции. Томас знает тебя в лицо. Томас знает твое имя и даже привычку раздувать ноздри, когда ты молча злишься.       Теперь Томас, похоже, знает еще и какого цвета твои соски.       Потому что Рафаэль, конечно, не ограничил себя цветами только видимой из-под одежды кожи, о нет. Он не подписал прямо, что вот этот влажно блестящий мазок розового — это цвет твоей возбужденной и хорошо вылизанной киски, но Томас честно не знает, о чем еще можно подумать, глядя на это безобразие. Он может только надеяться, что перламутровые брызги на гребне волны переняли цвет твоих обнаженных в улыбке зубов, а не, скажем, спермы Рафаэля, плеснувшей тебе на лицо.       Томас очень, очень пытается перестать думать в этом ключе. Томас пытается убедить себя в том, что сошел с ума и видит то, чего на самом деле нет. У Томаса не получается — он слишком хорошо научился понимать Рафаэля, который, при всей своей внешней холодности, остается натурой глубоко страстной и импульсивной.       Эта выходка вполне в его духе. Отдаленно, как наблюдатель, Томас даже может понять Рафаэля, которого разрывает от противоположенных желаний такой силы, что они превращаются в нужду. Рафаэлю нужно спрятать тебе ото всех глаз, как самое драгоценное сокровище. И Рафаэлю необходимо хвастаться тобою пред всем миром, чтобы каждая тварь под этими солнцем и луной знала, как ты хороша.       И вот он взял и исполнил оба этих желания в одной картине. Решение настолько же изящное, насколько пошлое. Ни стыда у него, ни совести. Но в этом как раз ничего нового.       — Итак?       — Она прекрасна, — отвечает Томас, не подумав, как двусмысленно это может прозвучать в свете его неприличного открытия.       Рафаэль не обижается.       — Я знаю.       — Что думаешь с ней делать?       — Она не для продажи, — отвечает Рафаэль быстро и твердо. Томас не удивляется — другого он и не ожидал. Хотя мысль о том, что какой-нибудь нувориш, не отличающий Мане от Моне, мог бы купить и повесить в офисе эту картину, не подозревая, что на ней изображено, злорадно его веселит.       — Выставить можно, — позволяет Рафаэль после паузы. — Разок.       — Понял. Надо подумать, чем ее окружить…       Еще не договорив, Томас уже понимает, что думать тут не о чем. Он ясно видит, как все должно быть. Центральное полотно в окружении холодных голубо-синих. Ни намека на даже тень теплых цветов в последних, чтобы изобилие всех оттенков твоего тела еще ярче бросалось в глаза; било по лицу, как пощечина.       — Оставлю это на тебя.       — Угу. Угу… Погоди. Еще кое-что. Твоя телохранительница будет на показе?       На несколько мучительно долгих секунд Рафаэль застывает в полной неподвижности, глядя на Томаса очень прямо и пристально. Не моргает. Кажется, даже не дышит. Томас не удивляется — привык. С Рафаэлем такое бывает.       Так же резко, как застыл, Рафаэль вдруг расслабляется.       — Пока не знаю.       Томас кивает. На месте Рафаэля он бы тоже не знал. Каждый, у кого есть глаза и пара полуживых нейронов в мозгу, сможет сложить два и два, увидев тебя рядом с твоим нюдсом, притворяющимся морским пейзажем. Сможешь ли ты сложить два и два? Это открытый вопрос. Иногда люди бывают фантастически слепы к вещам, которые находятся к ним слишком близко.       Впрочем, это Томасу, откровенно говоря, до пизды. Ему принципиально другое. Его работа: позаботиться о том, чтобы выставка была выдержана в нужном стиле.       — Если надумаешь, позаботься о том, чтобы она оделась в синее.