Часть 9

«Этот рассказ

поучительный я бы

хотела закончить моралью.

Палочки взмах и

принцесса становится

Самой последней тварью.

Хочешь к ногам

целый мир положу,

Хочешь роз,

а хочешь ирисов?

Но что бы тебе не

принес ты любитель

Самых холодных

нарциссов.»

***

Тяжелое дыхание, сбивающееся из-за адреналина в крови. Капающая из кровоточащих ран алая кровь на пол, сгустками, всплесками, что давно окрасился в красный, такой неприятно пахнущий, отвратительный и столь пугающий раньше, но не сейчас. Темная пустота внутри добавляла особенное чувство, такое темное и мрачное, такое давно забытое, и вместе с этим невероятно знакомое. Собственные мысли не походили на те, что были прежде, словно сотканы из всего самого ужасного, всего самого мерзкого и темного. От этого не сбежать и не скрыться, оно внутри, потому что является твоей непосредственной частью. — Сдохни! Сдохни! Сдохни! Звук булькающей крови утих, когда лицо мужчины превратилось в кровавое месиво, и не осталось ни единого целого места на теле, что ещё секунд тридцать назад было живым. Держа за его за волосы, Ева задыхалась, ей критически не хватало воздуха, словно легкие были перетянуты, а глотку кто-то держал руками и медленно, но верно, душил. Безумство, что сломило Еву, отражалось в самих глазах — те не дергались ни на секунду, не моргали, вцепившись взглядом в мертвое тело, которое та продолжала безжалостно истязать руками, делая что угодно, лишь бы выплеснуть ту ненависть и мерзкую злость, прущую изнутри. Пальцы сжимали волосы, вбивая мясо, которое раньше было лицом, в мраморный пол. С такой силой, что на нём образовались трещины, а после и целая вмятина. — С-сука, ты что творишь? Некогда храбрый голос того демона, что ранее стоял в самом центре событий и говорил о том, что нужно забрать Каина, теперь растерянно дрожал. Он кинулся вперед, а в руках его зиял острый меч, на котором ещё оставались свежие следы крови бессмертных. Неуверенно, но продолжая шагать вперед, тот взмахнул оружием, решаясь не жалеть сил на удар, направляя острие прямо в спину. Однако в ту же секунду, когда кончик меча едва не зашел в тонкую кожу, тело его замерло. Раздался всплеск крови, такой знакомый звук, который сопровождал смерть другого его мертвого товарища. Глаза мужчины лопнули, раскидывая шмотки глазниц и крови в разные стороны, а с губ сорвался визг. Громкий, мучительный. Боль, которая сейчас его сопровождала, отзывалась в теле каждого, словно все остальные, кто оставался жив чувствовали это, чувствовали, каким мукам сейчас Ева подвергала его. И как сильно ей хотелось сделать это еще. — Твой голос… — хриплый шепот раздался с уст обезумевшего ангела, — ты хотел забрать его, да? Хотел, чтобы он служил вашему никчемному богу? Голос ее пугал, от того мужчина, что ранее кричал и разрывал свое горло, резко умолк. Ноги его задрожали, и не имея сил даже держать тело, позволили ему рухнуть. Опускаясь на колени, демон шептал мольбы, всхлипывал как маленькая девчонка, дрожащими руками вцепившись в пол, будто бы это могло помочь ему облегчить эту невыносимую, мучительную боль. — Забери его, давай. Голос прозвучал прям над ухом. Тихо, словно желая, чтобы Еву слышал только он, то ничтожество, что посмело проронить со своих грязных уст столь ужасные слова. Потому что только этот демон заслуживал всего того, что чувствовал, за свои действия, за то, что хотел совершить. — Ничтожество! — прошипев сквозь зубы, хватая мужчину за волосы прямо как его собрата, ангел с остервенением швырнула дрожащее тело в стену. Захлебываясь кровью, он скользил по стене, больше не находя сил ни дернуться, ни сказать что-либо. Словно принимая свою судьбу, лишь поднял голову и застонал. — Молись. Демон зашептал, неизвестные слова слетали с его губ, тихо, едва слышно, пока тонкая окровавленная рука держала за волосы и нещадно била того головой о стену. Раз за разом, еще и еще, пытаясь добиться того, чего хотела. Но даже молитв и мольбы о прекращении мучений было мало, словно эти слова лишь разжигали эту черную ненависть внутри, оскверняя сердце ещё больше. — Молись! Слова стали тише. Рот заполнялся кровью, заставляя задыхаться, а руки лишь болтались, больше не имея сил двинуться. — Ещё! Ещё! Голос демона стих. Быстро, и незаметно. Так же, как и его смерть, которая наступила столь неуловимо, что никто вначале даже не понял, что мужчина больше не жилец. И лишь когда хватка Евы усилилась, а руки продолжали беспощадно вбивать голову мертвяка в стену раз за разом, словно для нее это было неким удовольствием, все поняли что демон испустил дух. — Убью, всех убью. Продолжая задыхаться, Ева держала вскрытую черепушку, на которой едва ли остался хоть один живой участок кожи. Слезший с головы скальп болтался, открыв перед глазами других вскрытый череп и размякший от ударов мозг, что теперь был похож на кашу из крови и фарша. А крови же было столько, что вся одежда мужчины пропиталась багровой жидкостью насквозь. Под обувью ангела же хлюпало, будто та наступила в мокрую лужу. — Ева, остановись. Чей-то нежный, и столь спокойный голос отвлек девушку, заставляя переключиться на него, и бросить тело в сторону, как кусок чего-то бессмысленного и ненужного. — Ты вся в крови. Тихие шаги были все ближе и ближе. Каин подступал аккуратно, словно боясь что спугнет ее, и та ринется вперед, желая убить уже его, или же кого-то из Ордена. Поэтому медленно, шаг за шагом, но шел, пока не оказался напротив, не отрывая взгляда от бледного лица. Родной голос отозвался в голове быстро, словно имел особое место в сердце, и даже не смотря на эти мерзкие темные чувства — звучал не так, как другие. Он напоминал дом, вселялся в саму душу, как нечто светлое и теплое. Как что-то, что могло успокоить и согреть. Дыхание стало тише, а руки больше не дергались, что раньше словно боролись с желанием убить кого-то ещё. Теперь же тело застыло, а глаза вцепились в лицо ангела, что стоял совсем рядом. Смотрел на нее спокойно, без капли страха, что чувствовался от остальных бессмертных, без ненависти, которая теперь была не только внутри, но и снаружи. Каин не позволял себе ни на секунду дернуться, или показать что-то, что могло заставить Еву снова сорваться. — Они хотели забрать тебя… Неожиданно грустный голос поразил. Теперь, вместо кровожадного и жестокого ангела, что намеревался вскрыть головы всем тем, кто был рядом, стояло другое существо. Дрожащие руки сжали ткань штанов, впиваясь в тонкую кожу ногтями, будто бы желая выместить тот страх от содеянного и непонимание происходящего на самой себе. — Я знаю… — прошептал Каин, подходя ещё ближе, едва ли не в плотную, — у тебя ничего не болит? — Я их убила… — тихий голос сорвался на заикания, которые не позволяли Еве сказать хоть что-то более менее внятно, — я… я думала… ч-то… Вместо каких-либо слов, вместо пустых отговорок и успокоений, которые сейчас никак бы не спасли то душевное состояние Евы, которое теперь ее мучало, Каин притянул девушку к себе. Сильные мужские руки обхватили дрожащее худенькое тело, прижимая так сильно, чтобы она смогла почувствовать, понять, что он никогда и ни за что не осудит ее. Не посмеет обвинить. — Неужели я монстр… — тонкие бледные пальцы крепко сжимали рубашку Каина, цепляясь за нее, едва ли не впиваясь ногтями в спину бессмертного, — что со мной стало? — Ты Ева, такая же, какой была всегда, — нежные слова лишь будили желание рыдать, но больше не от боли и осознания своей вины, а от собственной слабости к этим словам, которые заставляли ее чувствовать себя маленьким ребенком, — мы все узнаем, обязательно. Тихие слова сопровождались плачем. Уставшим и бездыханным, будто бы это было единственное, на что есть силы. Слезы шли не переставая, а голова все так же утыкалась в грудь бессмертного, что теперь не мог найти себе места. Теперь, когда его любимая была все меньше похожа на себя, на ту, которой была всегда, Каин чувствовал что не может держать себя в руках. Чувство злости к собственной слабости больше не просто «была», она мучила и истязала, как самый острый меч, которым тебя пронзали каждое мгновение, но ты все не умирал. Как опухоль, что росла с каждой секундой, поражая не только тело, но и сам разум. — Я сделал ошибку, самую страшную, которую только мог совершить, — позволяя девушке осесть на пол, Каин придерживал ее за талию, присаживаясь рядом, — прости. Прости за то, что теперь ты должна так мучаться из-за моей собственной слабости. Каин ощутил, как в горле образовался острый ком. Он мешал дышать, а после превратился в слезы, горячие и жгучие, из-за которых он едва ли видел, что происходит вокруг. Теперь ангел мог лишь чувствовать как быстро бьется ее сердце, как она вжимается в него, подавляя беспомощные крики и все невысказанные слова и эмоции. И каким тяжелым, оказывается, бывает тело, когда внутри ты умираешь. — Прости что не смог отпустить, — нежный шепот превратился в мольбу, которая отзывалась в голове Евы тяжело и мучительно, — я боялся, что так и буду жить, зная, что тебя забрали у меня. — Ты сказал… Неожиданно Ева заговорила. Каин считал, что с этого момента все закончилось, что все его слова теперь навсегда останутся без ответа. А его смысл жизнь больше никогда не заговорит с ним. — Ты сказал что страх не делает нас сильнее, — прошептала девушка, поднимая глаза вверх, вглядываясь в серые глаза, которые теперь были полны слез. — Так тогда ты видела именно это? Поразительно знакомые слова ударили в голову как молния, отражаясь внутри воспоминаниями. Такими далекими, и такими знакомыми и близкими. Он не верил своим ушам, боялся, что ему померещилось. Однако Ева следом кивнула, убеждая мужчину в том, что это была все-таки правда. Она видела это, а значит, могла вспомнить и остальное. — Каин… — поджимая губы, беловолосая обратилась к тому, кто сейчас так крепко обнимал ее, не отрывая взгляда от прекрасных серых глаз и позволяя тому так же смотреть и на нее, — скажи, ты правда… меня любишь? Вопрос удивил не меньше, чем то, что совершила девушка десять минут назад. Слова звучали так спокойно и умиротворенно, словно и не было того месива с ее стороны, будто бы она всегда была такой — тихой и нежной, как та самая Ева, которую он когда-то знал. — Люблю. И снова слезы, только теперь, когда столь искренние и теплые слова звучали не как попытка вернуть ее к себе, а как принятие всего того, что было и будет между ними, как осознание, что независимо от происходящего, от того, что творится вокруг — эти чувства неизменны. — Как меня можно любить, — вопрос был больше риторический, потому что Ева так боялась услышать нечто, что совсем будет не походить на нее. Что прозвучит как фальшь и попытка успокоить. Она не верила в то, что кто-то окажется так сильно привязан к ней, к столь глупой бессмертной, которая не знала даже саму себя, не говоря уже о чувствах, что копошились изнутри. Попытки расшифровать все то, что испытывала Ева всегда кончались провалом, оставляя за собой уйму вопросов и никаких ответов. — Ты гораздо больше, чем просто бессмертная, — неожиданно на губах Каина появилась улыбка, искренняя, почти такая же, какую видела Ева в своих воспоминаниях, — в тебе столько сил, что хватит уничтожить целый мир. Но ты выбрала его спасти. И сделала это ценой своей жизни. Как я могу не любить того, кто оказался единственным светом в этом чертовом мире? — Я облажалась… Такие чистые и невинные эмоции Евы будоражили Каина. Он смотрел на нее так, словно не мог налюбоваться, обращая внимание на каждую слезинку, что скатывалась по щеке и тут же исчезала, на каждый взмах длинных ресниц, на приоткрытые губы, что шептали такие глупые слова. Они не были правдой, и он так хотел доказать это, хотел внушить и дать понять, что все эти мысли — лишь непринятие себя, нежелание видеть все свои светлые черты, которыми Ева обладала. Он смотрел на нее как на картину, которая вдруг открылась совершенно по-новому. Так же как раньше, но теперь по своему особенно. — Ты можешь сколько угодно говорить такие плохие вещи про себя, — улыбаясь, мужчина обхватил тонкую талию, а после прижался носом к щеке, ощущая, какой нежной же та была, — но знай, что я никогда не приму эти слова. Они не про тебя. Не про мою Еву. И наконец, когда сердце девушки перестало так сильно колотиться, когда руки перестали дрожать, а тело отзывалось не болью и страхом, а полным принятием всего того, что происходит, Каин наконец почувствовал покой. Впервые ему стало до ужаса тихо изнутри, а улыбка не была вымученной и уставшей. Он расслабился, и наконец-то почувствовал себя живым. Совсем как раньше.

***

Небеса изменились. Многие годы войн и кровопролитий бессмертных оказались лишь бессмысленной тратой времени и чужих жизней, что полегли за всех тех, кто этой войной руководил. Последние же предпочитали действовать издалека, сохраняя свою, «драгоценную» жизнь, но не щадя чужую, которая совсем от него не отличалась. У всех этих людей были семьи, может быть множество сотен счастливых лет за спиной, а может и одиночество. Никто никогда не узнает какой была жизнь того, кто умер ещё в самом начале, не успев узнать, что даже его тщетные попытки не помогли. Тысяча таких же тщетных попыток. Бессмысленных и жалких. Но это было не так. Каждая созданная жизнь оказалась той самой частью, благодаря которой эта самая война закончится. Она не кончалась и раньше, не кончилась и сейчас, приобретая другие формы и добавляя новые раны. Но именно одна единственная жизнь могла повлечь за собой покой, благодаря которому невинные бессмертные могли ещё жить, пытаться выбраться из тьмы, которая не отступала вот уже сколько лет. Каждый, кто умер за свою семью и свой народ — думал о том, что вот он, его конец. Бессмысленный и жалкий. Что его смерть оказалась напрасной. Даже не представляя, что каждое действие этих несчастных погибших воинов возымело свой эффект — небеса ещё держались. Крепче, чем раньше. Сильнее, чем всегда. Потому что только сквозь пот, кровь и слезы можно было удержать их, и не пасть. — Думаешь о тщетности бытия? Голос вначале показался незнакомым, пока неизвестный не показал себя, не спеша выползая из темноты и улыбаясь. Спокойно, без нотки прежней издёвки или же ухмылки, которая, кажется, была у него всегда. — Астарот… — слова прозвучали слегка разочарованно, но тот виду не подал, будто бы осознавая, что был здесь совсем не вовремя, — время позднее. Разве Эрагон не отправил тебя на задание? — Верно, должен был, — становясь рядом, длинноволосый мужчина облокотился на перила балкона и уставился вдаль, туда, где уже давно было темно, — но после последнего нападения пришлось остаться. Орден мал, поэтому стараемся сторожить остальных, у кого есть куда более важные дела. На удивление, мужчина подмигнул Еве, словно намекая на их роль в том, что происходит и должно произойти. Не с плохим умыслом, лишь давая понять, что беловолосая была непосредственным участником в борьбе против Шепфамалума. Пусть сама того и не хотела, каждый раз избегая собраний и каких-либо серьезных разговоров о происходящем, принимая лишь основную информацию и то, что нужно ей. — Меня не нужно сторожить… Ева фыркнула, покосившись на гостя, что так легко влез в ее личное пространство. Но предпочла не высказывать недовольств, оставляя в покое свои нервы, которые теперь всегда были на волоске от срыва. — Знаю. Видел. От чего-то этот идиот раздражал ее все сильнее, своими словами Астарот словно специально доводил девушку, предпочитая не молчать, видя ее реакцию, а говорить, говорить и говорить. Даже такие короткие словечки, маленькие диалоги кончались не скрываемой злостью и уходом Евы к себе. Он прекрасно все видел. Видел как Ева своими собственными руками едва ли не потрошила тела их врагов, как вскрывала им черепушки, и с какой ненавистью смотрела на всех. На каждого, кто там был. Все они чувствовали, что не должны вмешиваться, что все должно закончиться рано или поздно, пока ей самой не станет легче. Однако смотреть на подобное оказалось выше их сил — некоторые предпочли уйти, оставляя остатки приспешников Шепфамалума на тех, кто ещё мог на это смотреть. А когда все наконец-то слегли, и остались лишь заложники, кажется, Ева так и не закончила. Она была злее всех тех, кого они когда-либо видели, а ненависть, что чувствовалась буквально кожей, заставляла стоять на месте и не подходить к ней. Иначе все могло кончиться так же, как было с последним демоном. Вспоминая каждое мгновение, от чего-то боли больше не было. Никакого стыда или совести, которая вот-вот должна была проснуться, ни единой мысли о том — что Ева поступила невероятно. Она чувствовала вину за то, что так и не пожалела о содеянном, будто бы так и должно быть. А внутри скребли кошки. Она понимала что изменилась, и эта мысль убивала. — Мне уже пора идти. В одно мгновение, стоило этим словам дойти до ушей Евы, воздух стал чуточку менее напряженным, а на душе легче. Словно ей и правда нужно было побыть одной. Мужчина выпрямился, окидывая с ног до головы беловолосую как тогда, в первый день их знакомства, и улыбнулся. Может, даже, слегка виновато, видя как сейчас Ева выглядела и что сейчас чувствовала. По крайней мере примерно представлял. — Иди. Я хочу ещё здесь побыть, — поворачивая голову, девушка смотрела, как фигура мужчины уходила прочь, сворачивая в темный угол и исчезая, оставляя после себя лишь приторный аромат цветов. — Это… Стоило ей повернуть голову в сторону деревни, которая виднелась с общего балкона базы, в глаза бросился цветок. Большая алая роза осталась на перилах, с острыми тонкими шипами, такая свежая, словно только-только сорванная, на лепестках которой ещё были остатки капель после дождя. Мысль о том, что Астарот оставил ее здесь для нее — вовсе не смущала. На секунду стало спокойно, и даже приятно, словно тот пытался взбодрить давно увядшую Еву, а после… Вид розы вызвал сильную тоску и грусть. Красивая. Свежая. Но совсем скоро умрет. А после сгниет, так и не оставив после себя совсем ничего. Ни единого напоминания о том, что когда-то эта красота существовала. Она не грустила из-за сорванных цветов, отчасти потому что и правда их любила, но от чего-то сравнивала себя с ней, понимая, что и она когда-то умрет. Как и все. Не оставит ничего после себя — лишь воспоминания и тоску. «Будут ли по мне тосковать?» Сжимая цветок в руке так сильно, что острые шипы вонзились в ладонь, беловолосая даже не заметила, как сзади кто-то подошел. Он некоторое время наблюдал, тихо, чтобы не спугнуть, словно желая увидеть то, что Ева так сильно прячет от других. — От кого это? Резкий голос Каина не напугал, Ева успела почувствовать мужчину прежде, чем тот даст о себе знать. От того и не реагировала, выжидая, когда он сам решит заговорить. — Астарот оставил. Поворачиваясь в сторону падшего ангела, девушка уловила некоторое напряжение в воздухе, что теперь шло не от нее. Перед глазами как всегда он — высокий, столь красивый, с отличным телосложением и таким сложным, но до ужаса прекрасным характером. Он был всегда разный — порой молчаливый, а порой слишком разговорчивый. Это помогало им обоим, потому что не всегда хотелось бесконечно болтать, иногда эти двое оба нуждались в обычном молчании, а иногда и в том, чтобы поговорить. О чем угодно. Лишь бы не слушать неприятную, нервную тишину. — Что он хотел от тебя? Ревнует. Ева поняла это сразу, стоило в серых глазах появиться этому знакомому, красному блеску, который тот так старательно тушил внутри себя, вместе со злостью и паранойей. Аура смешалась, теперь Каин чувствовал себя очень дерьмово, его до ужаса раздражал метис, что не мог пройти мимо любой юбки. И даже не смотря на это, от чего-то так сильно заострил внимание именно на его Еве. На его. — Не нервничай, он просто уколол меня и ушел, — от чего-то слова прозвучали вперемешку со смехом, словно пытаясь показать, что действие Астарота не значило ничего, — как и всегда. Почему-то теперь скованность исчезла, а мысли о войне, что творилась вокруг, вдруг показались не такими важными. Было ли это из-за Каина, что так сильно пытался спрятать свои чувства, которые вызывали в Еве приятный трепет? Или же он оказывал такое сильное влияние на эмоции и ее состояние? — Ты ему нравишься. Словно говоря это как факт, Каин крепко сжал кулаки. Сильно, будто представляя как сжимает шею Астарота, а после топит его в каком-нибудь глубоком озере. От мысли, что кто-то другой может быть к ней привязан, кто-то, кроме него самого, сердце не могло найти себе места, а злость вырывалась наружу. — При любом раскладе я бы никогда не была с ним, — улыбаясь, Ева вдруг заметила, как изогнулись темные брови Каина, и каким тот стал грустным, будто бы любая мысль о других мужчинах, что могли бы быть с ней, приносила боль, — не думай о том, чего не будет. Почему-то именно сейчас девушка ощутила, как ей хотелось оправдаться, доказать что ее и этого метиса ничего не связывает. Подобные мысли заставляли чувствовать себя неловко и даже смущено, чего Ева не испытывала уже довольно давно. И даже не смотря на произошедшее два дня назад — ужасные мысли оказались за бортом, уступая место для чего-то нового. Особенного и теплого. — Я могу от нее избавиться, — последнее слово прозвучало довольно бодро, пытаясь дать понять Каину, что ничего это действие для нее не значит. — Нет, оставь. Красный блеск наконец-то пропал, а мысли, что всего пару секунд назад напоминали настоящую бурю — наконец-то утихомирились. — Тебе неприятно, а я не хочу… — это оказалось первым, о чем подумала Ева и что решила сказать, однако тут же пожалела, -…чтобы тебе было плохо. Наконец-то на прекрасных губах мужчины появилась улыбка. Довольная, столь удовлетворенная. Сердце обоих стучало столь сильно, что они боялись даже двинуться, будто стоит пошевелиться — и тема резко съедет в другую сторону. И тогда Каин больше не услышит теплых слов, что звучат от его любимой так редко. А Ева вновь почувствует себя глубоко одинокой и несчастной, словно его здесь нет. — Поставь в вазу в комнате, а я насыплю льда, так проживет подольше, — становясь рядом, кажется, ангел совсем забыл о своей острой ревности и ужасной злости, которая кружила даже в воздухе, и ощущалась сильнее, чем обычно, — спать ещё не хочешь? Ты ведь сегодня… Удивительно. Ева не могла оторвать от него взгляд, наблюдала за каждым изменением мимики, за каждым движением прекрасных губ, которые выглядят так очаровательно, что теперь, к ее несчастью, манили и тянули. Серые глаза блестели от слабого света луны, а брови изогнулись, создавая в нём образ такого беззаботного, милого парня. Он и правда им был. Пусть и не всегда, но милым казался уж точно, даже не смотря на все его всплески, тайны и молчание. Девушка не могла оторвать глаз, совершенно не слушая что тот говорит, о чем вообще между ними шла речь, и что спрашивал Каин. Лишь уставилась, даже не моргая, пытаясь совладать со странными, но такими приятными мыслями. Они тянули все сильнее и сильнее, создавая в животе приятный узел, или же бабочек, которые разлетались и порхали. Сильно и без остановки, не давая даже подумать ни о чем другом. -…поэтому подумал, что хотел бы отвести тебя туда. Почти все слова, что говорил Каин, оказались прослушаны. Все, что могла сделать Ева — это стоять и наблюдать, совершенно не обращая внимание на ту информацию, на те слова, которыми делился с ней он. Может быть это было плохо, может сейчас беловолосая и правда вела себя странно, но точно не жалела об этом. — У тебя невероятные глаза. Слова оказались сказаны совсем не в тот момент, но едва ли для Евы это сейчас что-то значило. Она лишь глупо улыбалась, и так же глупо разговаривала, понимая, что Каин сейчас, возможно, будет удивлен. Но вместо этого тот улыбнулся. Добродушно и нежно, наверное, осознавая что его Ева, его милая, нежная девушка — перед ним. Пусть и не всегда в подобном обличии, но все же иногда показывала свою эту сторону. Теплую, очаровательную, такую же любимую как и все остальные ее стороны, которые та так усиленно прятала. Но Каин обожал ее, и свыкся с мыслью, что каждый день Ева может быть немного разной, а порой и очень. Иногда эта мысль даже забавляла — его девушка стала гораздо сильнее и грубее, и если раньше она не могла это показать, теперь же даже не пыталась спрятать. Даже такие моменты, как ее зверские издевательства над бессмертными — пыль, что не значила ничего. Потому что он смотрел на нее, переживал лишь о ней. И не мог позволить Еве сделать себе больно, а так же не мог позволить себе вновь причинить ей боль. Поэтому с того момента, когда случилось то, что так сильно подорвало между ними доверие и связь — ангел решил стараться гораздо больше, говорить гораздо чаще, и показывать свою любовь гораздо сильнее. Ведь Ева из прошлого точно бы этого хотела. — Время уже давно за полночь, а утром тренировки, — спешил напомнить беловолосый, прерывая их нежные переглядки такими неприятными словами, становясь чуточку серьезнее, но не избавляясь от улыбки, — пора бы идти спать. И вот Ева вновь закатывает глаза, как в старые добрые, показывая свое недовольство. — Не причитай, ты дала свое согласие вернуться к ним. Каин протянул руку вперед, слегка касаясь светлой макушки головы своей любимой, поглаживая ее едва ощутимо и столь нежно, а после рука медленно и аккуратно съехала по щеке, касаясь уже ее. Теперь же атмосфера была совсем другой — интимной и такой близкой, словно и не было всех тех испытаний, смертей и разлук. Они не говорили бесконечно как любили, не пытались доказать это. Просто принимали все здесь и сейчас, зная, что рано или поздно можно пожалеть, что не показывали свои чувства тогда, когда могли. Теперь Каин понимал, что поступает верно по отношению к Еве. — Когда смотрю на тебя, боюсь что это лишь сон, — лицо исказилось в гримасе грусти и тоски, такой долгой, что можно было заметить эти маленькие морщинки между бровей, как подтверждение того, сколько же он страдал, — позволь мне поцеловать тебя. Ева не верила своим ушам. Думала, что ей послышалось, и на самом деле Каин не говорил такого. Она лишь глупо хлопала глазами, что так широко распахнулись от неожиданной просьбы мужчины. Пальцы задрожали, но теперь не от нервов — каждая секунда длилась целую вечность, казалось, что если она откажет, возможно это никогда не произойдет, никогда они не будут ближе, чем в этот самый момент. Сердце стучало неумолимо быстро и яростно, клокотало так, словно готовилось к тому, что совсем скоро случится. Больше не от страха, не от злости или ненависти. Однако Ева не могла ничего сказать, слова застряли прям в горле, не позволяя даже среагировать правильно, так, как надо. Поэтому решила сделать все сама. Подойдя чуть ближе, едва слышно, беловолосая немного приподнялась на носочки, оказываясь к Каину так близко, что впервые ее лицо побагровело и едва ли не побледнело. Каждая эмоция читалась слишком хорошо, но мужчина слишком был в недоумении и растерянности, чтобы понять, что хотела сделать Ева. — Сказать это слишком неловко… Топчась на месте, теперь девушка даже не скрывала свое согласие, пытаясь свести все в шутку и глупо улыбаясь, даже не догадываясь, как высоко поднялся градус воздуха, и как старался себя держать в руках Каин. Они оба смотрели друг на друга несколько секунд, такое короткое мгновение обменилась взглядами, но этого хватило, чтобы оказаться ближе так сильно, что не осталось ни единого миллиметра между ними. Они сделали шаг оба, оказываясь в объятиях столь резко, даже не скрывая сильнейшего желания прикоснуться друг к другу. Не ради того, чтобы получить что-то, и не ради того, чтобы почувствовать себя нужной и не одинокой. А стоило их губам прикоснуться — они поняли, что терпели все это время зря. Жар, что исходил от тел, сводил с ума, заставлял помыслить о чем угодно, что касалось их двоих. Каин сжал талию крепко, без прежнего стеснения и неуверенности, второй же рукой поглаживал щеку, выражая в каждом своем действие эту невысказанную к ней любовь и нежность. — Я… люблю тебя. Слегка отстраняясь, мужчину чувствовал острую необходимость сказать то, что так его мучало последние дни. — Не говори ничего. Я буду ждать, когда ты сама захочешь сказать мне это, — последние слова произнеслись шепотом, без тени прежней грусти, а со всем теплом, которое так сильно рвалась к Еве, — буду ждать сколько угодно. Девушке казалось, что мир сошел с ума. От каждого слова, что звучало с этих прекрасных губ — кружилась голова, ноги отказывались стоять, а тело вжималось в Каина все сильнее и сильнее, будто бы даже такое короткое расстояние могло повлечь за собой нескончаемую печаль и нехватку близости. Она целовала его. Больше без тени сомнений и неуверенности, которая не давала сделать то, что им обоим так сильно хотелось. Теперь, когда все стало таким понятным и ясным, Ева не могла позволить себе отказать в том, чтобы быть ближе с ним. С этим влюблённым до беспамятства ангелом, что теперь сводил ее с ума так же, как и она его. Стирая все свои прошлые плохие воспоминания — бессмертная освободила место для новых, что теперь были важнее всех.