Часть 17: Крылья

Луиза совсем забыла, что значит бояться своих желаний. Чего вообще можно бояться, если в твоем доме живет ангел небесный? А зря. Воздух в гостиной сгустился, запахло озоном и медью. Он возник из ничего — колеблясь, как мираж, — и вцепился в буфет, стараясь не упасть. Кастиэль. Весь в крови. Алая, почти черная в тусклом свете, она пропитала его пальто, залила воротник рубашки, сочилась сквозь ткань на груди и животе. Он едва стоял на ногах, и его глаза, обычно такие ясные, были затуманены болью. — Лу... — только и удалось ему выдохнуть. В груди что-то хрипело. — Лу... иза... Он сделал шаг, один, на чистой силе воли, и рухнул. Ударился бы виском прямо об обшарпанный кофейный столик, но Луиза оказалась быстрее. Кастиэль упал ей в руки, размазывая кровь по ситцевому платью в мелкий цветочек, которое она надевала для работы на огороде. Вот не зря ее так потянуло с грядок в дом! Луиза крякнула от напряжения, силясь удержать Кастиэля в руках. Его тело стало тяжелым, безжизненным. Она судорожно нащупала жилку на шее: еще пульсирует, пусть и слабо. Сердце готово было выскочить у нее из груди, но голова оставалась холодной. Чем страшнее было Луизе, тем холоднее и спокойнее становились ее мысли. Всегда. «Не в первый раз, — мелькнуло у нее. — Дай бог, не в последний». Они вместе опустились на колени. Она держала его, прижимая к себе, и руки тут же стали липкими и теплыми от его крови. И тогда она это почувствовала, вернее, не почувствовала вовсе. Там, где всегда был слышен тихий гул его благодати — ровный, как шум далекой электростанции, теплый, как солнечный свет сквозь облако, — теперь была пустота. Абсолютная. Глухая. Словно погасла далекая звезда, и только теперь до Земли долетела весть о ее гибели. — Нет-нет-нет-нет, — забормотала она. — Милый, ну не сейчас. Черт тебя дери! Она прижала ладонь к его щеке, ко лбу; кожа была холодной и влажной, он стремительно остывал. Зато вроде дышал — короткими, прерывистыми вздохами. Луиза уложила его на пол, прижалась ухом к груди — а там что-то хлюпало, будто надорванное. Просто человек, с потрясением осознала она, и тут же поправила себя — почти человек. Искалеченный, истекающий кровью человек в ее гостиной. Никогда такого не было, и вот опять. Она стащила с него плащ и разорвала на груди рубашку; пуговицы полетели во все стороны. Раны, кровопотеря, шок — обычный набор. От крови ее, как всегда, замутило; она, как всегда, сказала себе, что у нее нет ни времени, ни возможности размякать. Но под маской рациональности в груди у нее развернулась черная дыра. Он всегда возвращался, всегда восстанавливался. Он был силой с которой нужно было считаться, рыцарем в сияющих доспехах, этот красивый маленький бухгалтер. А теперь... теперь он был просто искалеченным телом. Хрупким. Смертным. — Держись, — прошептала она ему в волосы, уже поднимаясь. — Держись, Кас. Я сейчас. Все будет. Она верила своим словам, потому что Кастиэль должен был в них верить. И пусть даже он ничего не слышал: все знают, что худу не сработает, если тот, кто творит магию, в нее не верит. Луиза работала молча: руки, привыкшие смешивать зелья и вязать узлы, перерезали бинты и грели над конфоркой иглу с грубоватой уверенностью сельского коновала. Она вколола ему обезболивающее и антибиотики из своей охотничьей аптечки — земные лекарства для небесного существа, растерявшего всю свою небесность, — и принялась шить. От вида крови слегка кружилась голова — засохшая, она давала особенно мерзкий запах. Луиза повторяла себе, что шьет красное одеяло. Она делала это с такой ненавистью и упорством, что в какой-то момент и правда увидела под пальцами не плоть, а ситец. Только когда все было закончено, и Кастиэль, перевязанный, лежал на диване под пледом, бледный, покрытый испариной и ужасно тихий, она вымыла руки, закурила, чтобы перебить запах крови, и набрала Дину. Руки слегка дрожали, но на этот раз не от страха. Трубку взяли сразу. — Дин Винчестер, — вкрадчиво начала Луиза. — Кастиэль тут у меня в гостиной весь в крови. Не хочешь рассказать, что случилось? — Я... — Дин, кажется, сглотнул. За спиной послышался голос Сэма: «Слава богу, он жив. Я же говорил!» — Какого хрена вы там устроили? — взревела Луиза так, что почти увидела, как Дин отшатывается на другой стороне трубки. — Он мог умереть! Я разрешаю вам брать его на ваши бессмысленные охоты, чтобы вы его там угробили? Он вам, что, крылатое пушечное мясо? — Не припоминаю, чтобы ты ему что-то разрешала, сестренка, — Дин щелкнул зубами. — И не помню, чтобы я у тебя спрашивал! Мы с Сэмом каждый день рискуем шкурами, чтобы остановить конец света, а Кас — он один из нас! Ему приходится не легче и не тяжелее, чем каждому из нас! И участвовать во всем этом — его личный выбор! Заводился он так же легко, как Луиза, и она аж пальцами хрустнула от нетерпения. Пережитый страх быстро переродился в разрушительную ярость, и она почувствовала, что сердце ее остановится, если она немедленно не вонзит кому-нибудь ногти в лицо. — Он не просто ранен, — зашипела Луиза в трубку. — Он... пустой. Я не чувствую его благодати. Он истратил ее всю. До дна. Он мог умереть у меня на руках. Что я тебе сделала, что ты отправляешь моего мужчину умирать в моем же доме? — Что?! — в голосе Дина зазвенело напряжение. — Ты уверена? — Ага, — ее собственный голос прозвучал до странности холодно. — Так что, если вы ждете от него подкрепления... не ждите. Вообще ничего не ждите. Тут бы самому выкарабкаться. — Черт... — послышался сдавленный вздох, затем удар кулаком по чему-то металлическому. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? Луиза закрыла глаза. Что он мог сделать? Ничего. Ровным счетом ничего. А что могла сделать она, то уже сделала. — Хер его знает, — тихо и задумчиво ответила она. — Убила бы тебя, но ты ж воскреснешь. На том конце на мгновение воцарилась тишина. Когда Дин заговорил снова, его голос был хриплым, но уже без злости. — Ладно. Извини. Спасибо... что дала знать, что он жив. Связь прервалась. Луиза опустила телефон. Она подошла к дивану, села на пол рядом и взяла руку Кастиэля в свои, больше не чувствуя, как сила переливается у него под кожей. В любой другой день она была бы этому почти рада. Луиза выругалась и прижала его руку себе ко лбу костяшками пальцев. Ей хотелось молиться, но она не стала из принципа. Дни растягивались, сливаясь в монотонный ритм ухода. Время измерялось не восходом и закатом, а температурой его лба, частотой дыхания и тем, насколько осмысленным был его взгляд. Сначала он был просто телом — тяжелым, горячим, обездвиженным болью. Она поила его с ложки бульоном, меняла повязки на затягивающихся ранах, которые, к ее удивлению, заживали с обычной человеческой скоростью, медленно и с риском воспаления. Потом настал день, когда он смог, опираясь на нее, добраться до спальни. Это была победа, отмеченная тихим, хриплым «спасибо» и потом, выступившим на висках от усилия. А затем — снова спад. Лихорадка, бред и та пугающая апатия, когда он лежал, уставившись в потолок, не в силах даже пошевелить рукой. Именно тогда Луиза принесла гвоздь программы — металлическую утку из дома престарелых выше по реке. Луиза поставила ее на тумбочку со стуком и принялась непринужденно проверять его бинты, выжидая. Реакция Кастиэля не заставила себя ждать: он медленно перевел на нее взгляд, на его лице, исхудавшем и бледном, одно за другим отразились недоумение, понимание, а затем —немой ужас, смешанный с брезгливостью. — Нет, — прохрипел он, и это была почти мольба. — Да, — парировала Луиза без тени смущения. — Каждый раз вставать — швы разойдутся. Ты и так чудом кишки на место вернул. Он отворачивался. Сжимал веки. Но новый, унизительный ритуал стал частью его выздоровления, как и все остальное, что теперь входило в его тело и выходило из него. Его отвращение к еде, к собственным запахам, к немощи — было мучительным, но живым. Луиза радовалась этому, довольная, что ее план сработал, потому что были и другие дни. Дни, когда он покорно, с пустым взглядом, ел безвкусную овсянку, когда позволял ей мыть себя, не морщась. Когда просто лежал, и в этой капитуляции не было даже силы для отвращения. В такие моменты ей становилось по-настоящему страшно. А когда он хмурился при виде тарелки с супом, когда в глазах вспыхивала та самая ангельская гордыня при виде утки, когда он ворчал на неудобную подушку — это значило, что в нем теплилась воля. Борьба. А значит, он шел на поправку. Однажды, после того как его чуть не вырвало от допотопного хинина, он откинулся на подушки, истощенный, и прошептал: — Это так унизительно. Луиза аккуратно вытерла ему подбородок от слюны и размокших хлебных крошек и хмыкнула. — Добро пожаловать в человечество, Кас. Собственное тело — твой первый и самый стойкий враг. Все еще хочешь стать смертным? — Все еще хочу, — упрямо ответил он. Он смотрел на нее, изломанный, но непобежденный. И хотя Кастиэль казался таким маленьким в большой кровати, незримое присутствие его крыльев, казалось, могло объять весь штат, все болота, весь дом — и Луизу в нем.