Благодарность рабыни | 7

Зима вцепилась в город стальными когтями. Снег, выпавший еще в ноябре, почернел и превратился в твердую, неровную корку. Рэй шла по улице, и ветер, казалось, проходил сквозь нее насквозь, не встречая сопротивления. Она стала призраком, бледным и почти невесомым. Она ела, когда Сонджэ приказывал ей поесть, спала, когда он отпускал ее, и говорила только тогда, когда он задавал вопрос. Ее мир сузился до его прихотей. Он, казалось, черпал энергию в ее угасании. Его власть была теперь абсолютной, и он экспериментировал с ней, как ребенок с надоевшей игрушкой, которую перед поломкой можно разобрать на запчасти. Однажды вечером он привел ее в бар до открытия. Персонал, давно научившийся не встречаться с ним глазами, молча расходился по углам. — Сегодня ты будешь работать не на шесте, — заявил он, окидывая ее взглядом с ног до головы. Она стояла перед ним в своем рабочем костюме — откровенном, но теперь как-то по-сиротски висящем на ее похудевшем теле. — А что я буду делать? — спросила она безразличным тоном, каким говорила с ним последние недели. — Будешь обслуживать VIP-гостей. Лично. — В его глашах заплясали знакомые чертики. — Будешь подавать им выпивку. Сидеть на коленях. Слушать их болтовню. И делать все, что они попросят. Она медленно перевела на него взгляд. В глубине ее потухших глаз что-то едва дрогнуло — последний, предсмертный всплеск сопротивления. — Я... не хочу. Он рассмеялся, коротко и резко. — Ты серьезно? — Он подошел вплотную, его палец грубо провел по линии ее челюсти. — Ты, которая готова была сосать мне в школьном туалете, пока за стеной толпились одноклассники, теперь вдруг заартачилась? Ты уже не та развращенная шлюха, которой стала? — Это... другое. — Нет, детка, это одно и то же. Только масштаб больше. Ты думала, я позволю тебе просто танцевать и иногда трахаться со мной? Нет. Ты — мой инструмент. И я буду использовать тебя так, как посчитаю нужным. А сегодня ты нужна мне, чтобы развлечь моих бизнес-партнеров. Он схватил ее за чокер и дернул на себя, заставив вскрикнуть от боли и surprise. — Ты будешь улыбаться, будешь смеяться их тупым шуткам, будешь позволять им лапать тебя за задницу. А если кто-то из них захочет отвести тебя в комнату и использовать как дырку... ты скажешь «спасибо». Поняла? Слезы, которых она была лишена последние дни, снова выступили на ее глазах. Это было хуже, чем любое физическое насилие. Это было публичное, ритуальное унижение. Продажа ее остатков достоинства. — Пожалуйста... — прошептала она. — Нет, — отрезал он. — Никаких «пожалуйста». Либо ты идешь и делаешь, что я сказал, либо твоя подружка Хикари сегодня же летит с работы с волчьим билетом. И я позабочусь о том, чтобы она больше нигде в этом городе не устроилась. Выбор за тобой. Он бил без промаха. Угроза Хикари, единственного живого человека, который еще хоть как-то за нее переживал, была последним гвоздем в крышку ее гроба. Она молча кивнула, смиряясь. — Умница. А теперь иди, подправь макияж. Твои новые поклонники уже скоро. *** Тот вечер стал для Рэй сюрреалистичным кошмаром. VIP-зона, отделенная от основного зала тяжелой бархатной шторой, была наполнена дымом сигар и густыми, мужскими голосами. Сонджэ восседал во главе стола, как молодой князь, а она, как прислуга, разносила напитки. Ее сразу же заметили. Взгляды мужчин, сытых, уверенных в себе, скользили по ней с откровенным любопытством и вожделением. — А это что за прелесть, Сонджэ? — спросил один из них, толстый, лысеющий мужчина лет пятидесяти, его глаза буквально прилипли к ее ногам. — Новый персонал, дядя Ли, — ухмыльнулся Сонджэ. — Рэй. Очень... исполнительная. — Исполнительная? Это я люблю, — мужчина похабно подмигнул. — Иди сюда, девочка, сядь ко мне на колени, расскажи, как тебя зовут. Рэй, чувствуя, как подкашиваются ноги, подошла и опустилась на его колени. Его толстые, короткие пальцы сразу же обхватили ее бедро, начали мясить ее плоть сквозь тонкую ткань костюма. От него пахло дорогим коньяком и потом. Она сидела, уставившись в стену, и пыталась отключиться, как делала это с Сонджэ. Но это было иначе. Это было публично. И Сонджэ сидел напротив и смотрел на это с холодным, удовлетворенным выражением лица. — Черт, Сонджэ, а у тебя вкус, — проворчал другой мужчина, похлопывая его по плечу. — Настоящая сочная косточка. Делиться будешь? — Конечно, — равнодушно ответил Сонджэ, делая глоток виски. — Для этого она и здесь. Рэй, иди к господину Чану. Развей его. Ее отправили к другому концу стола. Потом — к третьему. Ее лапали, щипали, прижимали к себе. Кто-то сунул ей в руку свою визитку, прошептав на ухо похабное предложение. Она улыбалась. Безжизненной, заученной улыбкой. Она смеялась, когда они смеялись. Ее тело стало чужим, куклой, которой управляли по проводам. В какой-то момент дядя Ли, тот самый первый, потянул ее за собой в одну из комнат. — Пойдем, красотка, покажешь мне, на что способна. В комнате он был еще грубее, чем за столом. Он срывал с нее одежду, его поцелуи были мокрыми и противными. Он был тяжелым, потным, и пах стариком. Когда он вошел в нее, Рэй закрыла глаза и представила Сонджэ. Только так она могла это вынести. Она представляла его жестокие руки, его холодные глаза. И ее тело, ее проклятое, выдрессированное тело, откликнулось. Она застонала, и дядя Ли, приняв это за комплимент, задвигался еще усерднее. Когда она вышла из комнаты, поправляя разорванное платье, Сонджэ ждал ее в коридоре. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. — Ну что? Понравился тебе мой дядя? — спросил он, выпуская дым ей в лицо. Она молчала, глядя на него. В ее глазах не было ни ненависти, ни страха. Только пустота. — Отвечай, шлюха. — Да, — прошептала она. — Понравился. Он рассмеялся, довольный. — Прекрасно. Теперь иди, приведи себя в порядок. Твоя смена еще не закончена. Она провела так всю ночь. Переходя от одного мужчины к другому, улыбаясь, подчиняясь, отдавая то, что от нее требовали. Она была живым товаром, и Сонджэ был ее продавцом. И с каждым новым мужчиной, с каждым новым проникновением, последние следы той девушки, которой она была, стирались, как рисунок на песке. Под утро, когда гости разошлись, он привел ее в свой офис. Она стояла посне комнаты, едва держась на ногах, чувствуя на себе запахи чужих духов, чужих сигар, чужих тел. — Ну что, — сказал он, садясь в кресло. — Теперь ты поняла, кто ты? Ты — общедоступная помойка. Дыра для любого, у кого хватит денег или связей. И ты принадлежишь мне. Только я решаю, кому и когда тебя использовать. Она смотрела на него, и вдруг, сквозь толщу апатии и пустоты, прорвалось что-то острое и живое. Не ненависть. Не отчаяние. А странное, извращенное понимание. Она медленно подошла к его столу и опустилась перед ним на колени. Она не смотрела ему в глаза. Она смотрела на его руки. — Спасибо, — тихо сказала она. Он нахмурился. — Что? — Спасибо, — повторила она, и ее голос был безразличным, но в нем не было иронии. — Спасибо, что показал мне, кто я. Спасибо, что не дал мне забыться. Спасибо, что я — твоя. Она сама расстегнула его ширинку и взяла его в рот. Не потому, что он приказал. А потому, что в этом акте самоуничижения она нашла единственный оставшийся смысл. Быть его вещью. Его грязной, испорченной, но единственной в своем роде собственностью. Это было ее кредо. Ее молитва. Ее единственная правда. Сонджэ смотрел на нее, и впервые за все время на его лице промелькнуло нечто, кроме холодной жестокости или удовлетворения. Что-то похожее на удивление. Он провел рукой по ее волосам, и его жест был почти... нежным. Он понял. Он добился своего не просто полностью. Он создал не просто рабыню. Он создал идеального слугу, который нашел счастье в своем собственном рабстве. И в этот момент он почувствовал не триумф, а нечто иное. Нечто более темное и прочное. Полное, тотальное обладание. Она была его самым гениальным и самым ужасным творением. И теперь он знал, что никогда ее не отпустит. Потому что сломать вещь — легко. А создать вещь, которая любит свои цепи... это — искусство. И он был гениальным художником.