Боль, которую я создал | 9

Тишина в пентхаусе стала густой, тягучей, как сироп. Рэй, прикованная цепью, существовала в нем как предмет интерьера — беззвучный, функциональный и почти невидимый. Она спала на ковре у дивана, ела из миски на полу и целыми днями могла просто сидеть, уставившись в окно, обвивая пальцами холодные звенья своей цепи. Это не было смирение. Это была апатия, дошедшая до состояния небытия. Сонджэ, в свою очередь, метался по дому, как тигр в клетке. Ее покорность, которую он так яростно добивался, стала его проклятием. Он пытался вывести ее из этого состояния, провоцируя, унижая еще больше, но она была как вода — принимала любую форму и не оказывала сопротивления. Он приказывал ей раздеваться и часами сидеть на коленях в центре комнаты, пока он смотрел телевизор. Она повиновалась. Он приводил других девушек — из бара, случайных знакомых — и занимался с ними сексом на диване, в метре от нее, стараясь, чтобы она видела и слышала все. Она смотрела на них пустым взглядом, словно наблюдала за погодой за окном. Ее равнодушие сводило его с ума. Однажды ночью, пьяный и злой на весь мир, он подошел к ней, спавшей на полу, и разбудил ее пинком. — Встань. Она послушно встала. Цепь зазвенела. — Ты думаешь, ты победила? — прошипел он, его лицо было искажено гримасой ярости. Он схватил ее за горло, не сдавливая, а просто держа. — Думаешь, твое ебаное смирение — это оружие? Ты просто сдалась. Ты трусливая сука, которая предпочла сдохнуть при жизни. Она молча смотрела на него. В ее глазах не было ни страха, ни согласия. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он, и в этих словах была странная, отчаянная искренность. — Я ненавижу тебя за эту... пустоту. Вернись! Вернись и поборись со мной, черт возьми! Он рванул ее за цепь, заставив споткнуться и упасть перед ним на колени. — Ты мое! Ты должна чувствовать! Ненавидь меня! Бойся меня! Хочу видеть в твоих глазах огонь, даже если это огонь ненависти! Она упала на колени, но тут же снова подняла на него взгляд. Все такой же пустой. — Я не могу, хозяин, — тихо сказала она. — Ты выжег во мне все чувства. Осталось только... послушание. Ее слова обожгли его сильнее любого оскорбления. Он с ревом отчаяния сорвал с себя одежду и набросился на нее. Это был не секс. Это было изнасилование в его самом чистом, самом уродливом виде. Он кусал ее, царапал, бил, пытаясь силой вытащить из нее хоть какую-то реакцию, хоть звук, хоть слезу. Он входил в нее с такой яростью, что ей было физически больно, и она, наконец, застонала — но не от удовольствия, а от настоящей, физической агонии. И это его добило. Он отшвырнул ее от себя. Она ударилась о пол и замерла, свернувшись калачиком, вся в синяках и ссадинах. — Господи... — прошептал он, отступая и глядя на нее. Он смотрел на свое творение, на это избитое, окровавленное, безжизненное тело, и его вдруг затрясло. Его стошнило. Он бежал в ванную и его вырвало, пока не свело желудок. Он вернулся в гостиную спустя полчаса, бледный и трясущийся. Она все так же лежала на полу, не двигаясь. Он подошел, сел на корточки рядом, тронул ее плечо. — Рэй... Она не ответила. Ее глаза были открыты, но в них не было осознанности. Она ушла в себя еще глубже, в ту самую недосягаемую глубину, куда он не мог дотянуться. Внезапная, дикая паника сжала его горло. Он не боялся, что она умрет. Он боялся, что она так и останется этим пустым сосудом навсегда. И он останется наедине с этим сосудом. Наедине с последствием своей же жестокости. Он вскочил, схватил ключ и дрожащими руками отстегнул ошейник с цепи. Он поднял ее на руки — она была ужасающе легкой — и отнес в ванную. Он посадил ее в наполненную теплой водой ванну и начал смывать с нее кровь и грязь. Его движения были резкими, неумелыми, но в них не было жестокости. Была какая-то отчаянная попытка что-то исправить. — Рэй, — повторял он, протирая ее лицо мочалкой. — Посмотри на меня. Чертовка, посмотри на меня! Она медленно моргнула, и ее взгляд скользнул по его лицу, но не задержался. Он видел себя отраженным в ее глазах — бледного, испуганного, с растрепанными волосами. И в этом отражении не было ничего, кроме пустоты. Он вытер ее, отнес в спальню и уложил в свою кровать — впервые с тех пор, как она переступила порог этого дома. Он накрыл ее одеялом и сел рядом на пол, прислонившись спиной к кровати. Он не спал всю ночь, прислушиваясь к ее ровному, безжизненному дыханию. Утром он позвонил в школу и сказал, что она больна. Позвонил в бар и сказал, что они оба не придут. Он провел весь день, наблюдая за ней. Он пытался кормить ее с ложки, но она лишь безвкусно жевала и глотала. Он говорил с ней, кричал, умолял. Она не реагировала. К вечеру второго дня его охватила настоящая истерика. Он тряс ее за плечи, крича ей в лицо, требуя, чтобы она «вернулась». Потом он плакал, сидя на полу рядом с кроватью, и его слезы капали на дорогой паркет. Он, Ли Сонджэ, который никогда и ни перед кем не пресмыкался, рыдал, как ребенок, над телом девушки, которую сам же и уничтожил. На третий день он принес ей ее старый школьный учебник по литературе. Тот самый, с ровными рядами конспектов. Он положил его ей на колени. — Вот, — хрипло сказал он. — Читай. Вспомни. Вспомни, кем ты была. Она медленно опустила взгляд на книгу. Ее пальцы, тонкие и бледные, провели по корешку. Прошло несколько минут. Потом час. Она сидела, не двигаясь, глядя на книгу. И вдруг, поздно ночью, когда он уже начал дремать, сидя на полу, он услышал звук. Тихий, едва различимый. Он открыл глаза. Она плакала. Не рыдала, не всхлипывала. Слезы просто текли по ее щекам беззвучно, оставляя мокрые дорожки на простыне. Ее плечи слегка вздрагивали. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий признак жизни. Она подняла на него глаза, полные слез, и в них было то, чего он так жаждал и так боялся увидеть. Боль. Настоящая, живая, человеческая боль. — Больно... — прошептала она, и ее голос был хриплым от долгого молчания. — Мне так больно... И в этот момент Сонджэ понял страшную правду. Он не хотел, чтобы она страдала. Он хотел, чтобы она чувствовала. И теперь, когда он увидел эти слезы, эту боль, он понял, что не может их вынести. Потому что это были его слезы. Его боль. Он вложил их в нее. Он не знал, что делать. Он подошел к кровати, сел на край и, после минутного колебания, обнял ее. Она не ответила на объятия, но и не оттолкнула. Она просто сидела и плакала, а он держал ее, чувствуя, как ее слезы пропитывают его футболку. Он добился своего. Он вернул ее к жизни. Вернул ей чувства. Но этими чувствами оказалась такая вселенская, неизбывная боль, что его собственная жестокость показалась ему детской забавой. Он выиграл свою войну и проиграл все. Потому что, держа в объятиях это разбитое, плачущее создание, он впервые за всю свою жизнь почувствовал не власть, а ответственность. И страх. Дикий, панический страх от осознания того, что он натворил.