Договор о небытии | 10

Тишина в пентхаусе после тех слез стала иной. Она больше не была густой и давящей. Теперь она была хрупкой, звонкой, как тонкое стекло, готовое треснуть от любого неловкого движения. Рэй плакала недолго. Ее рыдания стихли так же внезапно, как и начались, оставив после себя лишь влажные следы на щеках и опустошенную, зияющую рану на месте души. Сонджэ не отпускал ее еще долго, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по ее телу. Когда он наконец разжал объятия, она не посмотрела на него. Она просто отодвинулась, легла на кровать, повернулась к стене и замолкла. Но это была уже не та, всепоглощающая апатия. Это была тихая, сосредоточенная ярость. Ярость загнанного в угол зверя, который уже не надеется на спасение, но и не намерен умирать, не показав клыков. Он пытался вернуться к прежнему порядку. На следующий день он принес ей еду. Не в миске, а на тарелке. Молча поставил на прикроватную тумбу. Она не пошевелилась. Через несколько часов он вернулся — тарелка была нетронута. — Ты должна есть, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная нота неуверенности. — Убирайся, — тихо, но отчетливо произнесла она в стену. Его будто током ударило. Он привык к молчанию, к покорности, к слезам. Но не к этому. Не к открытому неповиновению. Старая ярость, приглушенная на время его отчаянием, снова кольнула его. — Что ты сказала? — его голос снова стал опасным и низким. Она медленно перевернулась и посмотрела на него. И в ее глазах он увидел это. Ту самую ненависть, которой он так жаждал. Но теперь, когда он ее получил, она показалась ему раскаленным металлом, готовым его испепелить. — Я сказала, убирайся к черту, — повторила она, и каждое слово было отточенным лезвием. — Или ты снова примешься меня насиловать, чтобы доказать, какой ты сильный? Чтобы заткнуть мне рот? Это единственный твой способ вести диалог, ублюдок? Он шагнул к кровати, его рука рефлекторно дернулась, чтобы ударить ее. Но он замер. Он видел, как она инстинктивно сжалась, ожидая удара. И этот крошечный, непроизвольный жест сломил его. Он не мог. Не после тех слез. Не после того, как держал ее разбитое тело на руках. — Ешь, — проскрежетал он зубами, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Он слышал, как тарелка со звоном разбилась о дверь вслед ему. С этого дня началась их новая, изощренная война. Война на истощение. Рэй объявила голодовку. Она отказывалась не только от еды, но и от воды. Она просто лежала, с каждым днем становясь все более прозрачной и невесомой, и смотрела в окно своими огромными, горящими ненавистью глазами. Сонджэ ломал голову. Он угрожал. Он умолял. Он пытался силой вливать в нее воду, но она сжимала зубы, и жидкость стекала по ее подбородку, а в ее взгляде читалось такое торжествующее презрение, что он отшвыривал бутылку в ярости. Он привозил врача — частного, дорогого, без лишних вопросов. Врач ставил ей капельницу с питательным раствором. Она молча выдергивала иглу, как только он уходил. — Она хочет умереть, — на четвертый день голодовки констатировал врач. — Без воды организм долго не протянет. Вы должны понять, мистер Ли, это вопрос пары дней. Либо вы находите способ ее заставить, либо... Сонджэ все понял. Он остался с ней наедине. Она лежала на кровати, ее дыхание было слабым и прерывистым. Он сел на край. — Что тебе нужно? — спросил он, и его голос звучал сломанно. — Скажи. Что угодно. Она медленно перевела на него взгляд. Глаза ввалились, кожа приобрела сероватый оттенок. — Я хочу, чтобы ты исчез, — прошептала она сухими, потрескавшимися губами. — Я хочу, чтобы тебя никогда не было. Ты отнял у меня все. Теперь отнимаешь смерть. Оставь мне хоть это. Ее слова вонзились в него острее любого ножа. Он встал и вышел из комнаты. Он вышел из дома, сел в машину и уехал, не зная куда. Он ездил часами, пока не оказался на пустынной набережной. Он вышел из машины и кричал в ледяной ветер, кричал до хрипоты, пока у него не свело горло. Он кричал ее имя, свою ярость, свое отчаяние. Он вернулся под утро. В доме царила зловещая тишина. Он зашел в спальню. Она лежала в той же позе, но ее глаза были закрыты. Сердце его упало. — Рэй... — он подошел и тронул ее плечо. Она медленно открыла глаза. В них не было ни ненависти, ни страха. Только бесконечная, вселенская усталость. — Я не могу тебя отпустить, — прошептал он, падая на колени рядом с кроватью. Это было признание. Поражение. — Я не могу. Она смотрела на него, и вдруг ее губы дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Это было самое жуткое, что он видел в своей жизни. — Тогда умри со мной, — просто сказала она. Он замер. Он смотл на это хрупкое, угасающее создание, которое он сам довел до такого состояния, и понимал, что она права. Это был единственный выход. Единственный способ остаться вместе. Единственный способ положить конец этой агонии. — Хорошо, — тихо сказал он. Решение принесло ему странное, болезненное облегчение. Он встал, пошел в ванную, набрал стакан воды и принес его ей. — Пей, — сказал он. — Мы сделаем это... как следует. Не так. Она смотрела на него с недоверием, но жажда была сильнее. Она сделала несколько мелких глотков. Он помог ей сесть. — Мы сделаем это вместе, — повторил он, и в его голосе была какая-то новая, пугающая решимость. — Но сначала... сначала я хочу, чтобы ты пожила. Хоть немного. На моих условиях. Он не стал приковывать ее. Он носил ей еду, и она, после долгих уговоров и его тихих, отчаянных мольб, начала есть. Он мыл ее в ванне, и его прикосновения были лишены былой жестокости — они были механическими, осторожными. Он разговаривал с ней. Говорил о чем угодно — о бизнесе, о музыке, о своем детстве. Она молчала. Но она позволяла ему жить. И в этом была ее последняя, самая изощренная месть. Она позволяла ему надеяться, что что-то можно исправить, зная, что финал уже предрешен. Через неделю она окрепла настолько, что могла сидеть в гостиной. Он сидел напротив нее, и они молча смотрели друг на друга через всю комнату. Два врага, связанные одной судьбой, одной болью и одним решением. Он подошел к ней, опустился перед ее креслом на колени и взял ее руку. Она не отдернула ее. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали как приговор. Самый страшный приговор, который он мог вынести себе и ей. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ни удивления, ни тепла. Только та же усталость и понимание. — Я знаю, — ответила она. — Поэтому мы и должны умереть. Потому что твоя любовь — это смерть. И я не хочу больше жить в твоем мире. Она подняла свою другую руку и медленно, почти нежно, коснулась его щеки. Это было их первое и последнее ласковое прикосновение. — Скоро, — прошептала она. — Скоро все кончится. И он, прижавшись щекой к ее холодной ладони, впервые за долгие годы заплакал по-настоящему. Он плакал о ней, о себе, о той любви, которая могла родиться только в грязи, насилии и ненависти и которая не имела права на существование в этом мире. Их финальный договор был заключен. Оставалось только выбрать день.