Пролог

В одной из солнечных гостиных Зимнего дворца, где воздух был сладок от аромата цветов в вазе, а паркет отсвечивал, как темное зеркало, царила идиллия. И нарушал эту благословенную тишину только счастливый детский лепет. Два маленьких мальчика в кружевных одеждах — цесаревич Николай и его брат-двойняшка Алексей — с важным видом разбирали свои игрушки. У каждого было свое сокровище: темноволосый Николай держал погремушку с синими лентами, а Алексей — с зелеными. Но равновесие мира трехлетних детей скоротечно. Неловкое движение ручкой Николая — и синяя погремушка, весело позванивая, укатилась под резной золоченый стул, за которым тут же началась бездна небытия. Наступила секунда тишины. Два взгляда, полных немого укора, проводили пропажу. И в тот же миг оба мальчика заметили третью, оставшуюся без присмотра на шелковой подушке — погремушку лазурного цвета. Николай, как старший (на целых двадцать минут!), первым сделал выпад. — Моя! — заявил он уверенно, хватая игрушку. Но Алексей, чей упрямый нрав уже начинал проявляться, был не согласен. Он не отнимал, а просто устанавливал справедливость. — Нет! Моя синяя! — возразил он, цепко хватая другой конец погремушки. И вот они уже, два наследника величайшей империи, молча, с неподдельной серьезностью, смотрели друг на друга и тянули вожделенный предмет, каждый на себя. Голубая эмаль тем временем издавала нежный, прерывистый перезвон. Их родители сидели на парчовом диване и наблюдали за происходящим. — Oh, regarde mon cher! — тихо, по-французски, прошептала императрица Мария Федоровна, сжимая руку супруга. — Смотри, какие они решительные уже сейчас! Вырастут настоящими мужчинами! Император Павел Петрович, чье лицо обычно было хмурым и озабоченным, поднял взгляд, и в нем вспыхнула редкая искра тепла. — Ничего, постоят за свое, — усмехнулся он. — Упорство — прекрасно. Главное, чтобы не стали драться. — Ах, Павел, что ты! — всплеснула руками Мария Федоровна. — Они же просто дети! Смотри, как Николушка насупился… совсем как ты, когда о чем-то задумаешься. — А Алеша твой характер перенял, моя милая, — парировал государь. — Видишь, как губки поджал? Не уступит ни за что. Знать, опять наши полководцы делят трофеи? В своем ремесле, я гляжу, они уже преуспели. Фрейлины у дверей, стараясь сохранять придворное бесстрастие, не могли сдержать улыбок. Одна из них, совсем юная, невольно выдохнула: — Боже мой, как они милы! В это время борьба на ковре достигла кульминации. — Дай! — настаивал Николай, тянув к себе. — Не дам! Моя! — упирался Алексей. И в самый разгар противостояния погремушка, выскользнув из ослабевших пальчиков обоих, с веселым перезвоном покатилась по ковру… и столкнулась нос к носу с той самой, забытой синей. Наступила новая пауза. Гнев и решительность сменились на маленьких личиках чистым изумлением. — Вот! — удивленно произнес Алексей, тыча пальчиком в неожиданное богатство. Николай первым рассмеялся, его звонкий смех подхватил брат. Война была мгновенно забыта. Они поползли к своим сокровищам, и воздух снова наполнился счастливым, беспорядочным трезвоном. Павел Петрович громко рассмеялся, глядя на сыновей. — Ну вот, мир заключили. Без нашего вмешательства. Мария Федоровна смахнула счастливую слезу. — Это самая прекрасная музыка, мой милый, — прошептала она, — звук мира и согласия. В этот миг все величие империи, все бремя короны отступило перед простой истиной: нет в мире драгоценности, способной сравниться со звоном детской погремушки в руках здорового, ребенка. Трель чистого и серебряного детского смеха казалось развеяла тень минутного столкновения. Два маленьких наследника, Николай и Алексей, сидели рядышком, увлеченно тряся каждая своей погремушкой, и этот дуэт был куда гармоничнее недавней борьбы. Атмосфера в комнате наполнилась умиротворением и теплом. Сияющая Мария Федоровна повернулась к мужу, чтобы разделить с ним это сладкое чувство покоя. И в эту-то звенящую миром тишину, из самого дальнего угла гостиной, где стояла высокая фарфоровая ваза с причудливыми драконами, донесся тихий, старческий, чуть хриплый голос. Он прозвучал совсем тихо, но каждое его твердое слово, упало, как камень на гладь пруда. — Сначала не поделили игрушку, потом — трон. Слова повисли в воздухе, оглушив всех леденящей бестактностью. Фрейлины застыли, словно превратившись в столбы, на их лицах остались растерянные улыбки. Даже дети, почувствовав внезапные перемены вокруг, смолкли на мгновение, их большие темные глаза с удивлением смотрели на взрослых. Но главная перемена произошла с императором. Мягкость, лишь несколько секунд назад озарявшая его лицо, исчезла без следа, словно ее и не было. Черты его застыли, заострились, превратившись в маску холодного, нечеловеческого гнева. Легкая, почти невидимая улыбка сменилась плотно сжатыми в тонкую белую ниточку губами. Его рука, только что лежавшая на руке супруги, непроизвольно сжалась в кулак, и костяшки пальцев резко побелели. Очень медленно он повернул голову в сторону того темного угла, откуда донеслась реплика. Его обычно задумчивые глаза пылали ледяной яростью оскорбленного монарха, отца и человека, в чей семейный алтарь бросили ком грязи. — Кто… — его голос, тихий и низкий, был страшнее любого крика, — посмел? Одного этого вопроса, прозвучавшего в гробовой тишине, было достаточно, чтобы у всех присутствующих кровь побежала холоднее. Веселье было безнадежно испорчено, безмятежное счастье разлетелось вдребезги. Коварно брошенная кем-то тень легла на всех. Это напомнило, что даже в самом прекрасном месте может прятать змеиную голову раздор. В уютную гостиную словно ворвался ледяной ветер, вымораживая души и заставляя трепетать даже пламя свечей. Пространство, только что полное смеха и нежности, стало густым и тяжелым. — Кто… посмел? Голос Павла Петровича был подобен приглушенному раскату грома, предвещающему бурю. Он не повышал тона, но от его тихого, холодного тембра по спине у всех присутствующих пробежали мурашки. Даже мальчики перестали звенеть погремушками, ощутив исходящую откуда-то извне ядовитую угрозу. Мария Федоровна, вся побледнев, быстро подняла с ковра сыновей и прижала их к себе, словно пытаясь защитить их не от внешней опасности, а от той мрачной тени, что только что легла на их будущее. Ее взгляд, полный немого ужаса, метался между застывшим в гневе лицом супруга и темным углом, откуда прозвучали роковые слова. Из-за фарфоровой вазы медленно, беззвучно, как призрак, выплыла высокая, сухопарая фигура старого камергера. Его морщинистое лицо было непроницаемым и бесстрастным, лишь в глубинах потухших глаз тлела искорка чего-то невыразимого. То ли покаяние, то ли безумие, то ли прозорливость. И он неспешно склонился в почтительном поклоне. — Ваше Императорское Величество, — голос его был так же тих и хрипл, но теперь в нем слышалась неумолимая ясность. — Простите старого слугу. Мысль, рожденная верностью дому вашему, вырвалась помимо воли моей. Павел Петрович медленно поднялся с дивана. Каждое его движение было отточено и полно грозной силы. Сейчас он выглядел не отцом семейства, а самодержцем, оскорбленным до глубины души. — Верность? — с ядовитой иронией спросил император, и фрейлины невольно вздрогнули. — Эту злобу ты называешь верностью? На что намек? Говори же прямо! Он сделал шаг вперед, и его тень, длинная и угловатая, легла на играющих детей, словно дурное предзнаменование. Все замерли в напряженном ожидании. Судьба витала в воздухе, и один неверный шаг, одно слово могли привести к непоправимым последствиям. А старый камергер, не опуская головы, смотрел на государя глубоким, пронзительным взглядом, готовый принять свою участь.