Глава 16

Тяжелый воздух кабинета вдруг сгустился до почти осязаемого состояния. Братья переглянулись. Одного краткого взгляда, выверенного до доли секунды, оказалось достаточно, чтобы прочесть в глазах друг утра всю гамму эмоций: отголоски недавнего хмельного угара, мгновенно проступившую трезвость, и щемящее чувство знакомой, надвигающейся неприятности. Остатки хмеля вышли из их голов мгновенно, отступив под холодным натиском реальности. Веселье кончилось. Началось разбирательство. Первым нашелся Алексей. Голос его был хриплым, простуженным от ночного холода и выпитого, но в нем слышалась стойкая нота сарказма. — Спасибо, что не порка, — выдохнул он, и в углах его губ заплясал едва уловимый дьявол. Спасибо. Какое горькое, нелепое слово в данном контексте. Николай, всегда более осмотрительный, попытался найти лазейку, привычно взваливая на себя груз. — Спасибо, что… — начал, было, он, но тут же осекся. Его внутренний расчетливый механизм дал сбой. — Подождите. А мероприятия обязательны? Я хотел сказать, что тогда мне надо будет успевать выполнять другие дела… Но даже он сам понял всю беспомощность этой уловки. Его плечи слегка опустились, смиряясь с неизбежным. И он вздохнул, принимая грядущее поражение. В голове у Николая пронеслись тягучие, как патока, часы официальных раутов. Эти бесконечные поклоны, заученные улыбки, пустые разговоры с дамами в кринолинах и генералами в орденах. «Действительно — умеешь танцевать, пить и драться — умей и принимать наказания». Но если уж на то пошло, то драться куда честнее. Эти же светские приемы — скучные, тоскливые, насквозь пропитанные фальшью. Просто пытка утонченностью, наказание в бархатных перчатках. И тогда Алексей, с присущей ему безрассудной дерзостью, решил пойти напрямую. Его взгляд, спокойный и почти наглый, уперся прямо в ледяные глаза Бенкендорфа. — А можно Александр Павлович не узнает о случившемся? — спросил он, будто обсуждал не судьбоносный проступок, а возможность пропустить утреннюю прогулку. От такого даже Николай вздрогнул. Наклонившись к брату, он прошипел с неподдельным ужасом, в котором смешались забота и предчувствие бури: — Ходишь по тонкому льду, — шепнул Николай. — Сейчас Петр Алексеевич возопить изволит. Но Алексея было не остановить. Видя, что отступление невозможно, он с вызовом принял правила игры. Легкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. — Тогда, — чуть улыбнулся Алексей, — придется прикрыть уши. В кабинете повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Бенкендорф медленно перевел взгляд с Николая к Алексею. — ДА КАК МОЖНО СТАРШОГО БРАТА ОБМАНЫВАТЬ?! — начал вопить Петр Великий, до глубины души возмущенный этим предложением, — Да вас двоих пороть надо было с малых лет! Вас бы на дыбу, помяни мое слово, Александр Христофорович, они вам еще покажут! Как мне мой Алексей показал, так и они вам! — сурово сказал великий реформатор — хотя Николай, наверное, и не станет такого творить. А вот Алексей ваш, тьфу! Надо же дитя так не любить было, что так назвать взбрело в голову… Токарев Виктор слегка по морщился от этого громогласного голоса Петра Алексеевича, который бил по перепонкам, сильнее били только слова. Виктор представлял насколько Алексею Павловичу было больно и неприятно слышать это. — Ваше величество… — тихо сказал Бенкендорф, которому также было неприятно слышать такие слова про его воспитанников, — это решать не вам и путное с обоих великих князей получилось. А теперь, Николай, Алексей. В крепость. На прогулку. А потом первый пойдет на светские рауты. А другой — переписывать своды законов. Николай криво ухмыльнулся. — А кто сказал, будто нас с малых лет не пороли? — обронил он равнодушно, но на каменном лице проступила боль. — Однажды меня ребенком швырнули в стену с такой силой, что я лишился сознания. Алексея оставляли без еды и велели извиняться перед учителями, которые угрожали сломать ему пальцы. Конечно же нам никто не верил, но каким-то чудом удалось выжить. Алексей молчал, пока брат говорил. В его глазах, обычно светлых и веселых, теперь сверкали обида, боль и злость. Но он, недавно чуть не оглушивший знатного человека, причем еще неизвестно какого титула — хорошо что Бенкендорфу не доложили — не хотел ни драться, ни кричать. Да и как подерешься с призраком-то? — Алексей — дурное имя? — медленно спросил он. — А какая же, стесняюсь спросить, глупая шлюха, назвала так вашего батюшку, Петр Алексеевич? Нет-нет, ничего не стремлюсь сказать дурного о вашей матушке, не принимайте близко к сердцу, — дипломатический опыт давал возможность плеваться ядом и очаровательно при этом улыбаться, — но может, ваша матушка вовсе не была женой вашего батюшки? Знаете, ведь, как это бывает? Николай посмотрел на него страшными глазами. Жандармы посмотрели на него страшными глазами. Только Бенкендорф никак не отреагировал на такую опасную реплику. Бенкендорф не знал даже как реагировать на это. С одной стороны, молодец Алексей, отстоял себя, с другой стороны, как он это сделал… В Бенкендорфа клокотала ярость, смешиваясь с гордостью за воспитанника. Петр Первый обомлел… Никто и никогда не смел. Никто и никогда даже не думал так говорить с ним. Никто и никогда не позволял себе. Да как этот щенок смеет?! — Вас, молодой человек, на дыбу отправить мало, — почти прошипел Петр Великий ему, которому вспомнилось, как забавы ради спросил у бояр, кто же к маменьке то его ходил, да получил такой ответ, что до сих пор вспоминает с содроганием. — Алексей, — с упреком сказал Бенкендорф, — неделя для тебя, видимо, слишком мало. Две недели ты будешь переписывать свода законов. А ежели изволишь закончить раньше, то будешь переписывать указы, изданные при вашей бабушке, императрице Екатерине Алексеевны. — Зато не на дыбу! — весело ответил Алексей, послав призраку насмешливый взгляд и очень радостную улыбку. — Надо переписать — перепишу. Главное, чтобы это не повлияло на мои прямые обязанности. Дипломатия не терпит отлагательств. — Кстати, — Николай нахмурился, — я надеюсь, что мои обязанности тоже не окажутся под угрозой. Его Величество будет не в восторге, и тогда достанется всем, если что-то в армии пойдет не по плану. Да, Александр Христофорович, вам тоже, — добавил он уверенно, поймав на себе озадаченный взгляд жандарма. — Ну а пока — в крепость, так в крепость, — Алексей быстро встал на ноги и не удержался от того, чтобы подмигнуть Петру. Им пришлось подождать за дверью — Александр Христофорович убирал бумаги, а покойный реформатор что-то ворчал про дерзких неслухов. — Между прочим, — подал голос Николай, — мои дела важнее твоих, значит послабления дадут мне, а не тебе. — Да ладно, Николя, — Алексей задорно улыбнулся. — Сейчас войны нет и армия не так много значит, как мирная дипломатия. — И все-таки я настаиваю. Военное дело важнее. — Ничуть! — Алексей от такой обиды хлопнул брата по плечу. — Прошу, руки не распускай, — тот щелкнул его по носу. — Сам не распускай! — попытка дать легкий подзатыльник. — Не лезь! — Сам не лезь! — Ладно, — услышав красноречивое покашливание Бенкендорфа из кабинета, сказал Николай, — заканчиваем этот балаган и бежим во дворец. Времени у нас немного. — Токаревы, — сказал сурово Бенкендорф, привлекая внимание жандармов, что стояли тут, несмотря на то что провинившиеся вышли и могли сбежать в любой момент — Да, Александр Христофорович? — вопросительно сказал Антон, инстинктивно становясь по стойке смирно вместе с братом — А вас не смущает то, что великие князья сейчас за дверью. Одни. Без присмотра? — тихо, но очень опасно спросио Бенкендорф Братья Токаревы переглянулись, подумали и пулей вылетели из кабинета, надеясь, что близнецы стоят на месте и никуда не сбежали. Если бы все в этом мире было так просто, то вольнодумцы бы сами шли в тайную канцелярию с повинной, а Александр Христофорович не требовал бы от них работы. Они вышли в коридор как раз в тот момент, когда топот великих князей был слышен, Виктор тут же бросился за ними, а Антон остановился на секунду обдумывая «Николай Павлович военный человек, быстрый, догнать будет трудно, но если схватить Алексея Павловича, то тот точно остановится…» — думал Токарев-старший уже на бегу, совсем скоро тот почти поравнялся с Виктором, который, к слову, словно прочитал мысли Антона и гнался именно за Алексеем. Если Николай Романов бежал, как резвый молодой слоник, то Алексей Романов, не особенно обремененный военной подготовкой, бежал, как не очень резвый молодой слоник. Тем более, что выпил он намного больше, чем брат, хмель еще не выветрился из буйной рыжей головушки, и это сильно мешало бегству. Время от времени его заносило то вправо, то влево, и в какой-то момент под ноги бросился каменный выступ. — Ах ты ж твоего ежа через пятое колено!!! — выругался Алексей Павлович фразой, услышанной когда-то давно в лицее. То ли от слуги, то ли от учителя русского языка. А может Модест Корф изволил проявить свои познания в русской культуре. Сейчас уже вспоминалось с трудом. Главное, что серые камни улицы бросились навстречу — сам он полетел куда-то вниз. Возможно на эти самые камни. Но перед глазами все плыло. — Мой ты соколик сердешный! — к Алексею подплыл призрак царевича Алексея с прытью голодного кота и причитаниями любящей бабушки. — Я б помог подняться-то, коли в теле был! — Спасибо… — пробормотал Алексей, одновременно пытаясь подняться, не морщиться от боли в ушибленных коленях и героически отбиваясь от жандарма, который пытался его схватить. Виктор Токарев очень быстро скрутил рыжего не очень резвого слоника, а вот с не рыжим, но резвым слоником все же появились проблемы у Антона. Да Николай Павлович, увидев в каком положении находится Алексей Павлович, тут же остановился буквально на долю секунды, этой доли хватило Токареву старшему, чтобы настигнуть более быстрого наглеца. Но одно дело настигнуть, другое удержать и не дать сбежать. Николай Павлович, как человек военный, боролся, пытался вырваться, да Алексея скрутить легко, ведь он слабее жандарма, но Токарев и Николай равны по силе… Вот так и боролись жандарм и великий князь минуты три, пока не пришел им на помощь Сергей, вместе они довольно быстро скрутили более резвого слоника и повели его к Бенкендорфу. Виктор тоже потащил брыкающегося Алексея, вслед за братьями Александр Христофорович ждал их у кабинета с очень и очень разочарованным видом — Как пробежка? — спросил он, глядя прямо в душу близнецам. Краем глаза Алексей уловил движение. Покорного Николая подвели к Бенкендофу. Придется принять это досадное поражение и ему. Сам Алексей, сердце которого колотилось, как птица в клетке, еще пытался выдать протест — беспомощный, чисто инстинктивный порыв. Он попытался брыкнуться, но его взгляд столкнулся с взглядом Бенкендорфа. Это был обледеневший шквал, абсолютная власть, не оставляющая места даже для мысли о сопротивлении. Все легкомысленные идеи разом покинула Алексея, сменившись жутким пониманием. И тогда он опустил плечи, смиренно поник головой, и в целом постарался притвориться невинной овечкой — добродушным, законопослушным великим князем, жестоко и несправедливо оскорбленного судьбой и жандармами. — Извините, Александр Христофорович, — выдохнул он. — Этого больше не повторится, — неуверенно улыбнулся Николай, стараясь говорить твердо. И в этот момент Алексей поймал на себе новый взгляд Бенкендорфа, медленный и неумолимый, тяжелый и укоризненный. — А пробежка нам понравилась, — звонко, с нарочитой бодростью вклинился Николай, пытаясь стать живым щитом между жандармом и его любимым братом. — Очень отрезвляет. — Да! — тут же подхватил Алексей, с облегчением хватаясь за эту соломинку. Его лицо, секунду назад бывшее маской смирения, расплылось в широкой улыбке, такой же фальшивой, как и предыдущее раскаяние. — Мы бы и еще побегали. — Побегали, — тихо сказал Бенкендорф, — хорошо побегаете, физический труд облагораживает, после прогулки по крепости будете бегать двадцать круг по экскарпному двору. Понятно? Бенкендорфа начинало раздражать такое поведение близнецов, его кулаки были сжаты, губы напоминали тонкую полоску, а брови сведены. Великие князья ходили по очень тонкому льду, где единственной подстраховкой был только титул… — В крепость. Немедленно. Посмотрите хоть, что с людьми творит зеленый змей, — сурово сказал Бенкендорф, делая едва заметный жест рукой жандармам, чтобы те отпустили этих двоих, но далеко от них не отходили. Хотя сомнений, что великие князья попробуют сбежать у Бенкендорфа не было. Не дураки ведь, поймут, что следующая попытка сбежать закончится для них еще одним дополнительным наказанием. Дорога в крепость сопровождалась ворчанием императора Петра, что надо бы этих обормотов совсем оставить в крепости, а не гулять по ней отправлять, что наказание слишком легкое, что слишком мягкие нынче нравы, тем самым действуя на нервы и Бенкендорфу, и великим князьям, и жандармам. — А давайте-ка мы вас здесь и оставим, Петр Алексеевич? — не выдержал Алексей. Его, великого князя и дипломата, час назад бесцеремонно впихнули в арестантскую карету, и это возмущало его до глубины души. — В крепости-то вам будет идеально: ни холода, ни зноя. Сможете в свое удовольствие навещать опальных вельмож и действовать им на нервы. Ностальгировать о старых порядках, вещать о былых казнях… Николай молчал. Его взгляд был прикован к окну, за которым проплывал великий город. Он испытывал тихую, смутную гордость за эту державу и предпочитал не встревать в словесные баталии между братом и реформатором. К тому же, Петр, казалось, относился к нему с некоторой симпатией, а Николай платил за это искренним уважением. Впрочем, и Алексей был опасным оппонентом; его отточенные дипломатические навыки позволяли вдеть колкое слово так, что даже Петр Великий на мгновение умолкал, что-то невнятно ворча себе под нос. Резкий стук колес о булыжник сменился гулкой тишиной. Они остановились у самых ворот. — Вот и все, — констатировал Николай, и ощущение было словно от резкого толчка. Гордый трепет сменился внезапной досадой, а в горле затлела красным угольком тревога. Что до Алексея, то его пыл неожиданно угас. Пока другие напряженно молчали, он, укачанный дорогой, задремал в своем углу. — Алексей Павлович, — слегка потряс за плечо рыжего, не очень шустрого воспитанника Бенкендорф, — Алексей Павлович! — уже громче сказал мужчина Уже через минуту великие князья, дрожащие от холода, жандармы Токаревы, Бенкендорф и призрак шли по внутреннему двору крепости… Их дорога шла к Трубецкому бастиону, там в одном из казематов, когда находился Радищев Александр Николаевич, который вызвал на себя гнев императрицы Екатерины Великой. Везде были слякоть, холод и тишина ночная… внутри бастиона стало еще холоднее. Казалось само время остановилось и в этих стенах до сих пор томится вольнодумец, где-то послышалось тихое завывание сквозняка, которое легко можно было принять за стон боли… — Алексей Павлович, Николай Павлович, — сказал Бенкендорф достаточно зловеще, — знаете ли вы, кто когда сидел за этой решеткой? Кто ожидал здесь своей участи? — Бунтовщик? — сразу спросил Николай, не задумываясь. — Радищев Александр Николаевич, — произнес Алексей отчего-то с печалью и тоской в голосе. Никто не заметил, как к нему из ниоткуда подплыл одинокий серебристый силуэт, и кое-что выдохнул с холодом и туманом на ухо. Слабо улыбнувшись, Алексей кивнул, а на глазах отчего-то выступили горькие слезы. Как будто все внутри покрывается льдом, и он сам превращается в призрака. — Какая разница, что за человек, — продолжал Николай, — главное, что отправлен сюда за дело. И тут же заслужил одобрительный взгляд Петра. — За дело? — медленно спросил Алексей. — Что же, ты и того юношу отправил бы сюда, который назвал меня рыжим чертом? — Ему не помешало бы, — буркнул Николай, сначала отвернувшись, потом с надеждой глядя на Алексея. Тот даже не взглянул на брата и закрыл глаза, сдерживая слезы. Сейчас заплакать нельзя, хоть царевич Алексей и нашептывает, что не стоит стесняться переживаний. Он никогда не задумывался, что его плоть и кровь думает именно так. — Наверное, мне тоже не помешало на твой взгляд получить лишние плети, — глухо сказал Алексей Павлович. Николай Павлович хотел что-то сказать, но лишь бессильно опустил руки. Не при жандармах бы… — Великие князья, — сказал строго Бенкендорф, обращая на себя внимание, — конечно Радищева никто не пытал. Физически. Но вскоре он был отправлен на десять лет в острог. Это «физически» звучало очень зловеще, ведь если не били, если не пытали, то, что же делали с человеком? Ответ прост: уничтожали душу допросами, угрозами, незавидной судьбой — Конечно вольнодумный путь ни к чему хорошему не привел, — добавил зловеще Токарев старший, — Когда господин Радищев был возвращен, он выпил яду. А перед этим он предал свою жизнь пьянству, поняв, что его идеи и мысли были ошибочны. Воцарилась тишина. Зловещая. Напряженная. Ее, казалось, можно было резать ножом, Бенкендорф жестом велел идти дальше, к каземату, где содержался Артемий Волынский, государственный деятель при Анне Иоанновне, которого сгубил Бирон. Чем дольше звучал мерный, властный голос Бенкендорфа, тем незримо ближе сдвигались братья. Прежняя ссора показалась вдруг мелкой и бессмысленной, растаяв в сгущающемся воздухе каземата. Теперь они словно стали просто двумя испуганными мальчишками, которые, не сговариваясь, уставились на Александра Христофоровича, озадаченно хлопая глазами. В звенящей тишине каждый остро осознавал, как призрачная, казалось бы, тень вольнодумца Радищева обретала плоть и кровь. — Десять лет… — выдохнул Николай, и в его голосе было не столько сочувствие, сколько леденящий душу ужас перед бездной, которая внезапно разверзлась у его ног. — Вольнодумный путь ни к чему хорошему не приводит только в нашей стране, — горько возразил Алексей. Он и сам поймал себя на мысли: скажи эти слова Бенкендорф — и он, Алексей, почтительно бы склонил голову. Но перед Токаревым бояться нечего. — Пока власти боятся вольной мысли, пока они готовы рвать и терзать за единое свободное слово… никакого процветания, никакого счастья народу не видать. Он видел, как от этих слов Петр Алексеевич нахохлился, точно раненый ястреб, и прорычал что-то гневное. И он же слышал, как следом, нарушая тягостное молчание, заливисто и горестно засмеялся Алексей Петрович. — Ваше высочество… — очень тихо, опасно и предупреждающе сказал Бенкендорф, который все еще был здесь и никуда не отходил от них, — Антон прав. Вольнодумие есть беззаконие, которое само же потом и покарает того, кто пойдет по пути этому, — жестко сказал Бенкендорф. Мужчина поймал себя на мысли о том, что великие князья ведут себя совсем как тогда, когда Алексея еще не отдали в лицей, а Николай не спрашивал почти ежедневно о нем. В тот день близнецов оставили у Бенкендорфа в первый раз, была гроза, а эти двое точно также прижавшись друг к другу смотрели на него прямо так, как сейчас. — Идемте-ка дальше, нас ждет еще очень занимательная история Артемия Волынского, — направил всех к нужному каземату Бенкендорф. Дошли они достаточно скоро, то ли от желания поскорее закончить все это дело, то ли от пронизывающего холода, что стоял на улице. — А вот тут, господа, находился талантливый дипломат, человек, который быстро взлетел и также быстро упал, — начал Бенкендорф свой рассказ, — Артемий Волынский был очень талантливым вельможей, дипломатом, но увы. Оказался он вольнодумцем, Анна Иоанновна приняла очень быстрое решение: после допроса с пытками, Артемию сначала отсекли язык, а после и голову Воцарилась тишина. И в этой тишине Алексей напряженно думал. Дипломатом был и он, причем весьма талантливым. Даже государь Александр, уж на что любил поворчать на великого князя, а все чаще признавал, что Алексей способен выиграть самые безнадежные переговоры и умилостивить самого недовольного дипломата из другой страны. Но очень скоро он осознал кое-что необычное и интересное. Впервые! В самый первый раз за все время их знакомства с Петром последний не кричал в голос, не выл и не захлебывался яростными словами о верности пыток. Это подтолкнуло Алексея медленно обернуться к реформатору. — Петр Алексеевич… — начал было он, ласково и вместе с тем немного хищно. — Алексей Павлович, Христом, Богом прошу — не надо… — тут же подплыл царевич Алексей. Великий князь сделал вид, что не услышал. — …что же вы не восхваляете пытку, да казнь? — продолжал вкрадчиво вопрошать Алексей Павлович. — Или не нравится что-то? Как же так вышло, что призрак самого Петра Великого не переворачивается в воздухе от счастья при подобных известиях? — Алешка, хватит, — подтолкнул его Николай. — Да, — согласился тот. — В целом я все уже сказал и спросил, нам остается только ждать ответа. — Казнила… Артемку… — тихо сказал Петр Великий, вспоминая своих птенцов, своих друзей, своих оплотов империи Вспомнил он также и нелюбимую племянницу, Анну, дочку брата его слабоумного Ивана, которую он отправил в далекую Курляндию, которую часто ограничивал сильно, которую заставил выйти замуж… И эта бестия казнила его Волынского?! Бенкендорф довольно долго вглядывался в обычно громогласного царя, но лишь хмыкнул и, решив, сто лучше будет не расспрашивать, велел идти дальше. К каземату, где закончил свой путь царевич Алексей Петрович. К самому зловещему месту в Петропавловской крепости. Ветер тревожно завывал в холодных стенах, где-то далеко каркали вороны, предвестники горя, тучи сгущались над крепостью, скрывая луну, дарующую путь заблудшим. Где-то вдали, в месте, где когда-то загубили царевича, послышался крик боли. Но уж давно никого не пытали в этих местах… И вдруг пространство наполнилось тихими звуками, словно воздух стал вибрировать от невыносимой печали. Этот почти неслышный шепот страданий проник глубоко внутрь, растревожив самые потаенные струны души каждого присутствующего. Николай застыл, пораженный болью, исходящей от призрака, и даже его каменное спокойствие дрогнуло перед лицом столь искреннего отчаяния. Его твердая рука бессильно упала вдоль тела, пальцы слегка дрожали, будто пытались удержать нечто эфемерное, растворившееся в воздухе. Алексей же стоял неподвижно, ощущая, как слезы незаметно наполняют глаза, грозя выплеснуться наружу. Противостоять этому было непросто: все вокруг казалось преисполненным необъяснимой грусти. Взгляд Алексея невольно задерживался на еле различимых каплях серебряного света, медленно стекающих с прозрачных щек призрачного облика Алексея. Эти маленькие жемчужины боли заставляли внутренне содрогаться, вызывая желание немедленно броситься вперед, утешить бесплотного собеседника, разделить тяжесть пережитых мук. Но голос царевича звучал ровно и отчужденно, лишь немного сдавленно: — Простите великодушно мою слабость… Мне действительно трудно сдерживаться. Это были тяжелые времена, отец мой… Время, когда казни царили повсюду, обрушивая страдания на каждого живущего. Меня тоже не миновала эта участь… Петр Великий никак не отреагировал. Точнее внешне могло показаться, что он все еще горюет по Артемию Волынскому… Но такая буря была в отцовской душе Петра. Ой, загубил он сына своего, свою кровинку родную. Накатили, как шторм на Балтийское море, воспоминания на реформатора. О сыне. О детстве его. О пытках. О том дне, когда не стало Алексея. Петр тогда махнул рукой, траура на объявил, а зачем плакать по бунтовщику? Но что-то в сердце Петра екало каждый раз, когда он ложился спать. Он вспоминал тот взгляд Алексея, когда та девка выдала все ему. Этот взгляд навсегда въелся в душу Петра. — Алексей Петрович, господа великие князья, — начал свой рассказ Бенкендорф, — пошел против отца. Против отца. Против империи. И получил за это наказание, можно излишне жестокое, но нужное. Это должно быть для вас уроком. Вы должны всегда помнить о долге. Всегда. Что-то глубоко внутри сжималось и у Бенкендорфа, который даже не представлял, как бы он сына родного бы на пытки отдал. Это ему жгло всю душу. Как можно? А в ушах Петра стоял зловещий свист кнута. Атмосферу трагической обреченности резко, как удар хлыста, нарушил сам Алексей Петрович. Сперва — лишь назойливый дождь, накрапывающий по воде. Потом — медленное, неотвратимое движение призрака к Бенкендорфу. Вглядевшись в его стальные, бесчувственные глаза, царевич ощутил жгучую потребность проявиться, возникнуть во всей своей призрачной мощи, чтобы воспылать гневом, который ждал своего часа целую вечность. -Я если против кого и шел, то лишь против внутреннего голоса, любезный мой сударь! — Алексей был давно мертв, но голос его хрипел и срывался, еще не остыв от недавнего плача. — Орал он мне: «Не езжай, Алешка, в Россию, худо тебе там придется!» А я? Внял посулам, воротился на свою погибель! Вы говорите — «нужное наказание»? А кому нужно наказание, обрекающее малое дитя на сиротство? Сумели бы вы его лишить жизни? — он резко, не глядя, махнул прозрачной рукой в сторону Николая. — Нет? Тогда и не бросайтесь словами. Вы жандарм. Вам бы не болтать, а дело делать. Бенкендорф посмотрел на призрака с таким же выражением лица, как и до этого. Годы службы научили его реагировать на всякие неожиданности, даже на самые сверхъестественные, холодной головой — Это лишь официальный анализ тех событий, который используется уже не один десяток лет. — оправдался Бенкендорф, но в его голосе поскальзывалась, сквозь толщу холодности, какая-то грусть. Бенкендорф все-таки не монстр. У него тоже имелись чувства, история цесаревича еще с юности отложилась в голове мужчины, как одна из самых страшных страниц истории империи На лице призрачного императора, если приглядеться можно было бы заметить две жемчужины слез… Алексей пошел против него, но все же вернулся… Может и зря Петр так был жесток? Может будь он хоть каплю милее с маленьким Алексеем, все было бы иначе? Но все равно, что было, того не воротишь. Воздух в этом проклятом месте, казалось, впитал в себя всю пыль веков и тяжесть былых предательств. И в гнетущей тишине прозвучал шепот Алексея, обращенный к его близнецу: — Видимо, у него на роду написано языком молоть, а не руками дело спорить, — с едва уловимой язвительностью изрек Алексей. Уголки губ братьев дрогнули, вычертив на их бледных лицах нечто среднее между улыбками и гримасами. Это был не смех — на него не хватило ни душевных сил, ни желания. Да и радость, та самая, что могла бы вырваться наружу звонким эхом, затерялась и пересохла где-то в глубине, будто родник в безводной пустыне. Как, впрочем, и слезы — они окаменели где-то в горле, не в силах принести облегчения. И вдруг, словно призрачный огонек над болотом, Алексей Петрович внезапно развеселился. Его голос, подобный шелесту старинных свитков, прошелестел в затхлом воздухе: — Бегите, глупцы, не искушайте судьбу. Я, помнится, нечто похожее как-то бросил Меншикову, так он… Но дальнейшие воспоминания призрачного царевича о его похождениях при дворе были безжалостно прерваны. Словно тяжелая дубинка обрушилась на хрустальный колпак. Стены, казалось, содрогнулись от громоподобной, грубоватой тирады, которую изрек не кто иной, как Петр Великий. Его голос, знакомый и ужасающий, вновь напомнил всем присутствующим, кто здесь — и при жизни, и после нее — считает себя настоящим хозяином. Тирада Петра Великого, обладающего действительно величественным и громоподобным голосом, была полна всякой ругани по отношению к близнецам, словами о долге сыновьем перед отечеством, которым Алексей Петрович пренебрег, а также о важности наказаний для таких как он. А по сердцу Петра словно кошки скребли… Ведь обрекать на смерть дитя свое, плоть и кровь свою, каким бы не было это дитя, больно. Петр уверял себя сотни раз, что не горько ему без Алексея, находил сотни оправданий себе, но как-то сердце его сжалось в тот самый день, когда Алексей приказал долго жить им всем… Может зря он это?.. Нет. Не зря. Он правитель. Он должен защищать свою империю от яда бунта. Даже если этим ядом является его родной сын… Александр Христофорович Бенкендорф всегда видел в людях и, как выяснилось, в призраках чуть больше, чем они хотели бы показывать. Ему прекрасно было видна эта двойственность в чувствах Петра Алексеевича. Петр-император и Петр-отец стояли друг напротив друга, никак не находя баланс и тем самым мучая реформатора. Отец или император. Император или отец. Но одного взгляда в глаза Петра хватило Бенкендорфу, чтобы понять. Император. Для сына от нелюбимой Евдокии, всегда император. — Великие князья, — сказал Бенкендорф, решив, что лучше сейчас будет закончить экскурсию, — мы закончили. Идемте на выход.