Глава 18

Бенкендорф подскочил так резко, что стул, на котором тот сидел, упал. В несколько шагов преодолев расстояние до обморочной Пушкиной, тот опустился перед ней на колени и легонько похлопал по щекам. — Пушкина… — слегка потряс ту за плечо Бенкендорф. Мужчина поднял безвольное тело поэтессы на руки и понес к диванчику, что стоял в кабинете для тех случаев, когда Бенкендорф засиживался допоздна на работе. А в мыслях у него стояла одно. Она. Популярна. Среди. Юнцов. Этот факт был логичен, ведь Пушкина обладала очень притягательными аурой, харизмой и, хоть она и не первая красавица, она недурна. Но вот почему-то этот самый факт заставлял кипеть кровь Бенкендорфа от… От чего же? Ну не от ревности это точно, он конечно же не влюблен и не ревнует, у него своих любовниц полно, но вот мысль о том, что она может быть в объятиях какого-то юнца, была для него невыносима и ужасна для него…

***

Едва домчав до салона, где должен был проводить время Василий Андреевич Жуковский, Иванка ворвалась внутрь, тяжело дыша, и резко остановилась перед столом, за которым горделиво восседал поэт, читая стихи. Он тут же обратил внимание на молодую судью, который с трудом хватал ртом воздух и не мог произнести ни единого слова, а потому Жуковский терпеливо ждал. — Саша… Пушкина… — выдохнула Иванка. — Арестована… Тайная канцелярия… — Это было предсказуемо, — покачал головой поэт, но в темных глазах Василия Андреевича светились теплота и участие. — Не волнуйтесь. Сейчас мы с вами быстро отыщем княгиню Голицыну. Поедемте. У нас очень мало времени. Видимо он был прав. Во всяком случае, пока господин Жуковский подгонял возницу, Иванка изо всех сил пыталась бороться со слезами — она не представляла, что будет делать, если с ее чудесной кудрявой Сашенькой что-нибудь случится. И только спасительные мысли о том, что еще ничего не случилось, помогали ей держаться и мысленно молиться мирозданию за успех. Княгиня была пьяна, видимо, не справилась с предсказаниями Киргхоф, но все-таки сумела принять их. — Ночью я не сплю, — сбивчиво объяснила она, — а устраивать второй прием за сутки неприлично. Склонившись к ней, Жуковский стал что-то горячо описывать и рассказывать, но опечаленная женщина лишь махнула рукой. — Ах, оставьте. Дайте бумагу и чернила… Она долго выводила красивый текст, но руки у Евдокии не страдали, и вот уже Иванка несется вместе с поэтом в тайную канцелярию. Эх, хороша ночка! Весь хмель выветрился из растрепанной рыжей головушки, а потом еще они долго плутали по темным коридорам. Но вот, наконец-то Иванка распахнула тяжелую дверь, благо при виде Жуковского жандармы почтительно расступились. — Доброго вечера, — склонила она голову и застенчиво улыбнулась. Нарвалась на острый взгляд Бенкендорфа и замерла. — Что происходит? — услышала строгий голос хозяина кабинета. Как будто в лицей к Пилецкому вернулась, ей-богу. Бенкендорфа, отошедший от обморочной Пушкиной, едва заметно вздрогнул от звука открывающейся двери, которая стукнулась о стенку, но тут же принял свое обыкновенное холодное выражение лица — Что происходит? — строго спросил мужчина, внимательно оглядывая юнца Что-то вспыхнуло в его глазах. Юноша. Но это что-то быстро ушло, Бенкендорф вспомнил его, это Пущин, который снимал квартиру вместе с кузиной и Пушкиной. Понятно: друг пришел просить за свою крамольную подругу. Бенкендорф уже хотел было начать говорить Пущину про неотвратимость закона и про вольнодумие, что несла Пушкина и которое могло бы принести проблемы для Пущина и его будущей семьи, но вдруг вошел Жуковский. Покровитель, судя по донесениям, Пушкиной. Бенкендорф даже не удивился, конечно, этот юноша бы привел сюда всех покровителей поэтессы, не хватало для полноты картины княгини Голицыной, в салоне которой зажглась звезда Пушкиной. — Василий Андреевич, — поприветствовал холодно Бенкендорф поэта. — Александр Христофорович, — в тон жандарму ответил Жуковский, глядя на него снисходительно и в то же время вызывающе, но достаточно сдержанно, чтобы не высказать истинного отношения к его жестокой персоне. — Когда уже на новый кабинет людей насажаете? — спросил с легкой ухмылкой, и окинул красноречивым взглядом низкий потолок и тесные стены темного помещения. Хорош герой! Участвовал в войне, а почестей от государя не дождался. И теперь всеми силами, и средствами пытается выслужиться, ломая чужие жизни, даже если эти жизни принадлежат слабым пожилым людям или юным безусым студентам или многодетным отцам. Бенкендорф в понимании Василия Андреевича мог пустить большую семью по миру так же охотно и спокойно, как съесть пирожок на ярмарке. Но Иванка Пущина не участвовала в их начинающихся препирательствах. — Где Саша? Сашенька… — она обогнула стол, испытывая желание отпихнуть Бенкендорфа локтем в бок. Добежала до диванчика, в ужасе замерла, увидев Пушкину лежавшей без сознания. — Господин… Бенкендорф… — хорошее воспитание и муштра на службе не давали Иванке разразиться потоком бранных слов. — Что вы сделали с госпожой Пушкиной?! — воскликнула она, и проверила пульс подруги. Бьется… Жива… Счастливо улыбнувшись, Иванка убрала с Сашиного лица две темные завитушки кудрей. — Все с госпожой Пушкиной в порядке, — холодно сказал Бенкендорф, наблюдая за тем, как суетился Пущин вокруг поэтессы, — она просто наконец осознала насколько губительно вольнодумие, — спокойно ответил мужчина, переводя взгляд на Жуковского, — в процессе, Василий Андреевич. Его зрачки чуть сузились. Поэт. Романтик. Благонадежен. Воспитатель великой княгини. Но все же человек вольный, в каждом его жесте Бенкендорф видел эту тягу к свободе, к воле, но это сочеталось в нем с верноподданничеством. Жуковский никогда не лез на рожон как Пушкина, он никого не звал на дуэли, не устраивал скандалы, но его авторитет и тихая сила были несгибаемы. И Бенкендорф не мог не уважать его за это, а еще мужчина понимал, что хоть и поэт относится к нему с таким же уважением, для того он все равно будет если не чудовищем, то не самой приятной личностью, хотя куда поэту понять жандарма? Бенкендорф ссылает вольнодумцев, нарушителей закона из чувства долга перед государством. Это его работа. А тем временем Пушкина на диване зашевелилась и все взгляды были обращены к ней. Сознание возвращалось рывками, понемногу. Саша зашевелилась, когда поняла, что больше не провалится в глубокую черную яму, полную холода и забвения. И как только туман в голове рассеялся, с дрожью осознала: она не вернулась в их уютную просторную квартиру. Она лишь очнулась в тайной канцелярии. Но надо было проверить. Открыв глаза, девушка кое-как села на диване, прислушиваясь к ощущениям. Головокружение отступило, дрожь осталась. — Иван… Иванович? — спросила она тихо, увидев подругу, но помня, как к ней необходимо обращаться. — Саша, — Иванка очень обрадовалась, в темных глазах сверкнуло яркое облегчение. — Ты очнулась, какое это счастье! — проговорила она с искренней девичьей радостью, которая могла ее сейчас погубить. — Все будет хорошо, — и, склонившись к ее уху, добавила: — господин Жуковский принес для тебя помилование. — В таком случае переезд придется отложить, — бодро ответил Жуковский начальнику тайной канцелярии, протягивая конверт Бенкендорфу Мужчина с настороженностью взял конверт и бегло прошелся глазами по содержимому письма. Минута чтения была полна напряжения и облегчения. Вступаюсь за Пушкину. Мое покровительство ценно. Княгиня Голицына. — Благодарите Господа, что княгиня Голицына еще не поняла за кого ее попросили вступиться, — сказал холодно Бенкендорф, бросая колючие взгляды в сторону Пушкиной, — но я вам обещаю: она поймет, и я дождусь момента. — прозвучало с предостережением — Ждите, а мы пока дадим молодости шанс, — улыбнулся Жуковский, уже поворачиваясь вместе с Пущиным и Пушкиной в сторону двери. — Василий Андреевич, — окликнул их начальник тайной полиции, и все трое очень нехотя повернулись, — а в столице не сложно ли будет использовать этот шанс? — теперь улыбался Бенкендорф, — все-таки кровь горячая, а соблазнов много, — в этот момент в памяти Бенкендорфа всплыла та фраза про молодых людей у Пушкиной, ревность вновь ударила в голову, но он тут же ее подавил мыслями о том, что там, куда он отправит Пушкину, молодых людей не будет. Уже успев спрятаться за широкую спину господина Жуковского, Саша осторожно высунула из-за его плеча любопытный смуглый носик. И — о чудо! — в голове, еще минуту назад затянутой пьяной дымкой, воцарились удивительная ясность и полнейшее просветление. В том, что Александр Христофорович Бенкендорф учинит какую-нибудь каверзу, сомнений у нее не было никогда. Даже когда мысли спутывались, это знание оставалось твердым и незыблемым. Но чтобы настолько… Когда чернила на просьбе о помиловании уже высохли… — И где же, по-вашему, будет несложно? — вызывающе сорвалось с ее уст, хотя Иванка тут же стала делать страшные глаза. — Александра Сергеевна… — устало вздохнул Жуковский. — Да, я уже двадцать один год Александра Сергеевна, — парировала она, вовсе не возмущаясь, а одарив собравшихся ослепительной, почти детской улыбкой. — Пойдем-ка, солнышко, поболтаем в менее сырой обстановке, — вдруг проворковала Иванка, мягко, но настойчиво увлекая Сашу в коридор. На прощание, уже из-за порога, она успела бросить обнадеживающую фразу: — Мы далеко не уйдем, Александр Христофорович, мы здесь, около двери. Василий Андреевич тяжело вздохнул, оставшись наедине с главой тайной канцелярии. Дело продолжало отдавать неприятностью — он понимал, что Бенкендорф просто так не отступится. — На все воля Божья, Александр Христофорович… — ответил Жуковский, настороженно — Да-да, все в его власти, — снисходительно кивнул Бенкендорф, — ну так и мы можем помочь юному дарованию, отправить его куда-нибудь подальше от столицы, от соблазнов, чтобы охладить пыл молодости, — говорил Бенкендорф мягко, но сталь в его голосе звучала, — княгиня же не сочтет пренебрежением ее просьбе, если мы отправим Пушкину, ну скажем на юг? В кабинете повисла недолгая, но все же очень напряженная тишина. Жуковский смотрел на Бенкендорфа, стараясь придумать выход из ситуации, а Бенкендорф на Жуковского с легкой полуулыбкой человека, который знает, что правда на его стороне. Юг. Это идеально! Там нет никаких мужчин, ну если не считать Воронцова и его человека Браницкого, но Пушкина явно не устремит на них свой взор. В этом Бенкендорф был уверен. — Господин Пущин, вернитесь с госпожой Пушкиной в кабинет! — прикрикнул он в сторону двери, за которой скрылись друзья Саша вернулась. И все слышала. Но остатки опьянения не слишком-то помогали здравомыслию. — Подождите… Вы высылаете меня из Петербурга? — спросила она озадаченно. — Но куда? Зачем? Ладно бы, если б я была мужчиной — но мне даже служить не нужно. Так в чем смысл? — Сошлите лучше на юг меня! — встряла Иванка, прежде чем Саша успела наступить ей на ногу. — А Саша будет вести себя примерно. Воспитанно. Подобающе. Пушкина закивала быстро-быстро, будто китайский болванчик. До головокружения, до боли в мышцах шеи — лишь бы убедить злого крокодила. — Буду! Обязательно и всенепременно! — затараторила она бойко, больше всего боясь, что перебьют и не дадут высказаться. — Можете даже не сомневаться! Я стану примером нравственности и культурности! Да. Нравственности. Да станет. Ради Иванки. Хотя так не хотелось отпускать подругу… И было мучительно стыдно, что Пущиной приходится вот так просить. — Вы? — скептически изогнул бровь Бенкендорф Сама мысль о примерной и послушной Пушкиной была абсурдной, смех подкатил к горлу начальника тайной полиции, но годы работы над силой воли и армейской муштры помогли мужчине сдержаться — Иван Иванович, — снисходительно начал Бенкендорф, — у вас кузина, служба тут, я не смогу вас сослать вместо Пушкиной без серьезных на то оснований. Это было твердое и непоколебимое решение, что на юг сошлют именно Пушкину, но все же это почти фанатичное желание помочь Пущина Пушкиной показалось Бенкендорфу немного странным… Но тут в памяти всплыли лицейские года, первый арест Пушкиной. Бенкендорф видел, как взаимодействуют юноша и девушка, как брат с сестрой, видимо со временем им удалось сохранить такие же теплее отношения, что сделать трудно даже братьям и сестрам по крови. — Александра Сергеевна, вас отправляют на юг. В Одессу. На неопределенный срок, — твердо сказал Бенкендорф, — но перед этим вы вернете Трубецким всех их животных. Саше Пушкиной показалось, что ее ударили со всего размаху палкой по темени. Причем два раза. На самом деле — едва ли не искры посыпались из глаз, а по щекам тихо поползла мокрая влага. Она ни разу в жизни не плакала, даже когда маменька трепала за кудри и давала подзатыльники, а то и на розги не скупилась. А теперь стало еще больнее, когда ей, девице двадцати одного году, такое высказали. — В Одессу? — сорвалось с непослушных уст. — В Малороссию? Но помилуйте, что я там должна делать? Вышивать и молиться? Гулять чинно в благородном обществе генеральских дочек? Что за скука смертная… Но тут же сама себя перебила. — Постойте… — теперь показалось, будто на нежной смуглой шейке принялись затягивать удавку. — Животных… Как вы узнали… Всех? И даже львеночка? А можно взять малыша с собой? Он ко мне очень привязался! — горячо заверила она. И озадачила этими словами даже Иванку. Львенок оказался ревнивцем — как учуял от Иванки кошачий дух, сразу принялся недовольно урчать, махать хвостом с кисточкой и лязгать зубами возле ее руки. А у Василия Андреевича округлились глаза от изумления. Про львеночка по имени Сандро ему не докладывали и не хвастались. Но Саше было сейчас все равно — она то ли ждала, то ли требовала от жандарма ответа и согласия. Жуковский был искренне удивлен львенку, он конечно слыхал о прочих животных, но лев?! Как хрупкая Александра Сергеевна смогла это сделать? Поэт-романтик бросил удивленный взгляд на Пущина, а тот в ответ ему кивнул, мол позже все объяснят ему. Уже более менее успокоившийся Жуковский лишь покачал головой и обратил свой взор на Бенкендорфа, ожидая решения того — Александра Сергеевна, во-первых, вышивать и молиться это то, что делать обязана каждая приличная девица. — сказал холодно Бенкендорф. — Во-вторых, Льва тем более нужно вернуть хозяевам. Это опасное животное, Пушкина, не игрушка и не милый питомец. А внутренне он дивился, как эта хрупкая девушка смогла выкрасть целого льва… Но этого никто не видел, по выражению лица Бенкендорфа очень редко можно было точно сказать, что на уме у мужчины, казалось нет человека, который мог бы понять, что на душе у мужчины. А чаще всего там было желание служить императору и тяжкое бремя долга. Но очень редко там проскальзывала не свойственная ему нежность, вот и сейчас в самых дебрях его бездонных глаз можно было заметить искорку любви, когда он смотрел на Пушкину — У вас есть два дня, чтобы вернуть животных хозяевам и выехать в Одессу, — строго сказал Бенкендорф, давая понять, что решение принято и обжалованию не подлежит Но внутри него еще зрело семя сомнения, с одной стороны она будет вдали от Петербурга, от этих всех юношей, которые вызывали ревность внутри Бенкендорфа, она будет вдали от салонов, где читала свои вольные стихи, вдали от света, но с другой стороны — вдали и от него… И он не услышит долгое время этот дерзкий голос, не увидит легкий завиток кудрей, не посмотрит в эти прекрасные глаза… — Ой, ладно, ладно, — всплеснула руками Александра, закатив глаза, — верну я Сандро, не переживайте так! Других тоже верну, не смотрите на меня с подозрением, не оставим мы их у родственников Ивана Ивановича! Хотя те уже привязались к котикам, но что поделать, — вздохнула Пушкина, — закон есть закон… Отдать она отдаст. А вот в Одессу не поедет. Не для того ее воспитывали папенька с маменькой, не для того отправили в лицей, чтобы сейчас ее, такое хорошее, прекрасное, а главное очень кудрявое и растрепанное солнышко, куда-то ссылали. Но Бенкендорфу она об этом не скажет. Иванка знала поэтессу больше, чем Бенкендорф, поэтому уловила по ее тону и жестикуляции: Саша удумала что-то интересное и невообразимо каверзное. Но и виду не подала, что догадалась. Лишь склонила голову перед самым страшным жандармом. — Как служащий уголовного суда, — сказала она спокойно и учтиво, — я прослежу, чтобы все предписания были выполнены в срок, господин Бенкендорф. Уверяю, вам не придется жалеть о своем милосердии. — Милосердии?! — задохнулась от гнева Саша. — У твоей сестры Марии придется забрать котенка и щенка! — Я это уже понял, — улыбнулась Иванка уголками губ. — С вашего дозволения мы откланяемся, Александр Христофорович. Поняв, что он не имеет возражений, обе девушки мигом выскользнули за дверь, попрощались с расступившимися жандармами, и оставили Бенкендорфу и господину Жуковскому возможность немного побеседовать по душам. Бенкендорф с полуулыбкой бросил взгляд на дверь, где исчезали Пущин и Пушкина. Его долг исполнен. Осталось только рапорт написать о выполненной работе, но что-то внутри, наверное, отточенное за годы усердной службы чутье, подсказывало, что не все так просто будет, но так как Пущин, который исправно нес свою службу, заверил его в выполнении решения Бенкендорфа в срок, мужчина решил пока что на беспокоится. — Василий Андреевич. Вам что-то нужно еще? — сказал начальник тайной канцелярии, внимательно смотря на поэта, воспитателя великой княгини, — я полагал, что все вопросы решены, но мне кажется, что у вас они еще остались, Александра Сергеевна нарушила закон и получила справедливое наказание, я уверен, вы со мной согласны, — с улыбкой сказал Бенкендорф, тем самым показывая, что никакие уговоры Жуковского не изменят его решения.