Глава 19

Жаркая ночь стояла в Одессе. Пахло специями и морем, покоем, в кабинете генерал-губернатора Михаила Воронцова, героя войны тысяча восемьсот двенадцатого года, стояла тишина, но не напряженная, а такая тихая, немного усталая, Воронцов перечитывал донесения, подписывал бумаги, напевая под нос незатейливый мотив и вспоминая прекрасные черты Екатерины Браницкой, старшей сестры его помощника, верного Елисея, с которой совершенно недавно была заключена помолвка — Михаил Семенович, — послышался бархатный голос Елисея Ксавьеровича — Вам письмо из Петербурга, от Александра Христофоровича Бенкендорфа. — сказал тот, протягивая генералу письмо Удивленный Воронцов очень быстро пробежался глазами по письму. Юная вольнодумка. Присмотр Воронцова. Горячая кровь. Вольные мысли. Выходки, повергающие свет в шок. Пушкина, чья слава добралась до этих земель. Михаил Семенович усмехнулся, под его строгим и внимательным присмотром уж точно исправится и превратится в послушную и кроткую девицу, ожидающую замужества, кем и полагается быть Пушкиной, а не бегать по салонам да амуры разводить. — Готовьтесь, Елисей Ксавьерович, к нам едет госпожа Пушкина, — сказал Воронцов помощнику, в его голосе проскользнуло любопытство.

***

В комнате пахло чаем, чернилами и порохом. Официальный конверт с печатью, который вручили жандармы, лежал на столе, как окончательный приговор. В нем предписания и подорожная. Одесса. Мало того, что ссылка, так еще и под присмотр графа Воронцова. Ее, Александру, в южную ссылку, как какую-нибудь провинившуюся институтку! Будто ее стихи — это крамола, а не правда. Будто смеяться над чопорными чиновниками и писать о свободе — государственное преступление. Она ходила по комнате, как тигрица по клетке. Как львеночек Сандро, который недовольно порыкивал и беспокойно бил хвостом, когда понял, что Саша больше не придет и не погладит его роскошную золотую гриву. Дверь скрипнула. На пороге — Иванка и Катя, ее спасительницы, ее сообщницы, и обе смотрели на девушку с тревогой. — Саша, дыши, — тихо произнесла Иванка. — Это не навсегда. Там море и солнце. — Солнце! — вырвалось у Саши, и голос зазвенел, как надтреснутый хрусталь. — Мне нужны северное солнце, белые ночи, стук колес по Невскому! Мне нужен наш дождь в окно, наши дикие ночные танцы! Что я буду делать там, между дорожной пылью и чужим морем? — Флиртовать с красавцами-капитанами, — ухмыльнулась Катя, — и писать об этом сонеты. Заводить скандалы, устраивать дуэль. Ты же везде найдешь, чем отличиться! Они пытались ее утешить и найти преимущества в создавшейся ситуации, но от этого Саше было еще больнее. Потому что это означало — они уже смирились и мысленно прощаются. Пушкина остановилась посреди комнаты. В голове что-то щелкнуло, сердце забилось сильнее, щеки запылали ярким румянцем. Не страх — гнев и упрямство. Та самая волшебная сила, что заставляла писать строчки, чувствуя, как творчество бежит по жилам огненной лавой. Саша тихо вздохнула и выдохнула: — Девочки, забудьте. Я не еду. Они замерли. — Саш, приказ… — начала, было, Иванка. — К черту приказ! — перебила Пушкина с дерзкой улыбкой на губах. — Я — не офицер, я — поэтесса. А ссылать девиц неправомерно, — и она порывисто шагнула к окну, за которым простиралась суровая красота Петербурга, успевшая стать родной. — Буду прятаться и писать под псевдонимом. Буду носить твои платья, Катя, и притворяться твоей кузиной из провинции, Иванка. Они ищут бунтарку Александру Пушкину. Пусть ищут, ее тут не будет. Будет просто Саша, живет с подругами и пишет… ну, скажем, романтические баллады о цветах. И радостно повернулась к ним. — Граф Воронцов может ждать меня в Одессе, сколько угодно! А мы, мои милые, будем пить чай, спорить о Байроне и жить так, как хотим. Согласны? Тишина. А потом — взрыв смеха, смешанного с ужасом и восторгом. Катя хлопала в ладоши. Иванка качала головой, но в ее взгляде расцветала гордость. Вот так. Одессе не видать Сашу. Ее Петербург, ее друзья, ее воля — вот то, что по-настоящему ей дорого, и от чего она никогда не отречется!

***

— Ссыльная девица выходит в парадный зал! — топ ножкой, обутой в красивый сапожок. — Саша, ты не хочешь просто посидеть и поесть пирог? — Да я уже поела! — И выпила… Такие очень интересные и познавательные беседы проходили в заведении «У Беранже» всякий раз, когда Саша, Иванка и Катя посещали ресторан. Как только начиналась веселая, живая музыка, Сашу несло в пляс. На полу ли, на столе ли, неважно. И так же неважно, что теперь ей приходилось купить объемный парик и прятать пышные кудри под белыми искусственными волосами. «Бойся белой головы», — иногда звучали в ее памяти предостерегающие слова мудрой гадалки. Но Саше было проще отмахиваться от этих воспоминаний, ведь эта самая белая голова где-то там, в далеком и туманном будущем. А теперь она здесь. Причем не она, а веселая девушка Оксана, откуда-то из украинской глубинки. Такова была легенда, написанная на поддельных бумагах. Бенкендорф узнает — ой, что будет… Но он не узнает. Из квартиры Саша съехала в другую, попроще и потише, для всех родственников уехала в ссылку. Папенька на радостях аж написал письмо Жуковскому, рассыпаясь в благодарностях. Маменька написала письмо Бенкендорфу — почти такое же, но выражающее искреннюю надежду, что дочка-ветрогонка выйдет замуж и остепенится. Да выйдет. Да замуж. — Опальная девица танцует и веселится! — объявила Саша Пушкина, прежде чем закружиться в танце с симпатичным молодым офицером. Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом, Иль трупами своих всю брешь завалим! Сцепите зубы и раздуйте ноздри; Дыханье придержите; словно лук. Дух напрягите! — Рыцари, вперед! В вас кровь отцов, испытанных в бою, Поселяне! Вас Англия взрастила, — так теперь Явите мощь свою, нам показав, Что вы ее сыны. Я в том уверен; Ведь нет средь вас столь низких, в чьих бы взорах Теперь огонь не вспыхнул благородный. Стоите, вижу, вы, как своры гончих, На травлю рвущиеся! Декламируя отрывок из Шекспира, юная Александра металась по литературному салону с горящими глазами, жестикулируя и придавая своему хрипловатому от восторга голосу неповторимое выражение. Именно оно заставляло всех присутствующих не спускать глаз с прекрасной Оксаны, затаив дыхание. Эпиграммы не придумаешь — слишком будут заметны пушкинские уши. Да и господин Жуковский, который, узнав о происходящем, долго качал головой, попросил не вытворять хотя бы эту глупость, если уж все остальные все равно вытворены. Отрывок резко закончился. Саша застыла на месте и резко поклонилась, вызвав тем самым шквал аплодисментов. А потом выпрямилась и поняла, что кудри больше ничего не стягивает и голова стала свободнее. — Экая неожиданность, — посетовала она, натянуто улыбаясь, а сама так и норовя разразиться бранью. Но вместо этого резво выскочила в коридор, оставив позади подвыпивших студентов и вольнодумно настроенных барышень. Иванка с Катей подхватили ее под руки и потащили за собой. А белый парик из прямых длинных волос остался лежать на деревянном истоптанном полу. Император Александр Первый Павлович Благословенный, сидящий в самом дальнем углу салона в темном, но явно дорогом сюртуке, с интересом наблюдал за происходящим, за весельем, смехом, радостью, и сам невольно улыбался этому. Ведь он просвещенный монарх, который воспитан в душе либерализма и от которого все ждали реформ, но не все знали о подозрительности, появившейся у императора после той победы над корсиканским чудовищем, никто не знал о тех кошмарах, связанных с его отцом, со смертью Павла Петровича, никто не знал, как император боялся общественного мнения и порицания. Но вдруг вышла некая девица с белоснежными волосами, она весело начала что-то декламировать, сначала император слушал в пол уха, а потом до него стал доходить истинный смысл того, что говорила немного пьяная красавица. Шекспир, конечно это неплохо, но как она пьяна… Император чуть нахмурился. Разве жандармы не должны следить за тем, чтобы в обществе был порядок? Чтобы девицы из порядочных семей не вели себя таким образом?! А что было дальше повергло императора в самый настоящий шок. Светлые волосы веселой девушки спали и открыли темные кудри. Как у той Пушкиной, что писала всякие эпиграммы на него, на помазанника божьего. И эта девица давно уже должна быть сослана. Но отчего же она еще здесь? Разве не должна была его тайная канцелярия за этим следить? Разве Бенкендорф не обязан все это контролировать? Вот так трудятся жандармы, вот так ему служит Бенкендорф. Вскоре разгневанный император ушел в след за Пушкиной и направился к своей карете без гербов, уже мысленно строча письмо, в котором велит явиться Бенкендорфа к нему. Дело это Александр берет на себя. Он станет просвещенным монархом, который задушит неугодную мысль.

***

— Ай да Саша, ай да львица! — приговаривала Катя с выражением искреннего восхищения на разрумянившемся от танцев и вина лице. Иванка понуро молчала, из последних сил пытаясь улыбаться. «Вот такая у нас Сашенька!» — было написано на ее лице. На самом деле Иванке было страшно. За Сашу, за Катю, за Василия Андреевича, которого вмешали в это дело, за себя в конце концов. Если их выселят из квартиры за такую вопиющую дерзость — а с каждой Сашиной выходкой вероятность становилась на один-два процента больше — возникнут проблемы с жильем и с репутацией Кати. Насчет службы Иванка знала, что проблем быть не может — ее ценили, как прекрасного и справедливого судью. Если только разоблачат, но она настолько вжилась в роль, что даже в кругу Союза Спасения никогда не догадаются. Кое-как они проводили Сашу Пушкину до квартиры, помогли зайти внутрь и улечься на кровать. — И днем и ночью кот ученый… — Подожди, Сашенька, я сниму туфли… — Все ходит по… цепи… кругом… — Да, да, ходит, — хмыкнула Катя, и, не сдержавшись, погладила густые кудри. — Спи, отдыхай, — Иванка накрыла подругу одеялом. Они сидели в комнате, пока не услышали тихое сопение и не увидели умильную улыбку на смуглом лице. С облегчением вздохнув, обе девушки переглянулись и после небольшого спора было решено остаться здесь, пока Саша не проснется. Мало ли, что может произойти. — Тебе же утром на службу, — нервно заметила Катя, хмуря густые черные брови. — Напишу записку, отправлю с курьером, — Иванка постаралась беззаботно улыбнуться. Но настроение у обеих было отвратительное. Надвигалась большая беда.

***

Александр Христофорович Бенкендорф направлялся к кабинету императора, а сердце его съедала смутная тревога, будто что-то сейчас произойдет или уже произошло. Вот он вошел. Император сидел задумчивый и не сразу обратил внимания на начальника тайной канцелярии. — Ваше величество, — с легким поклоном сказал Бенкендорф — Александр Христофорович, а что там по делу той кудрявой поэтессы? — спросил император, переводя свой взор на мужчину. — Пушкина?.. Так она сослана под надзор графа Воронцова в Одессу, — настороженно ответил генерал, пытаясь понять, чего же такого учудило это прекрасное и кудрявое чудо. Ну не могла же она ослушаться его приказа… Хотя вера в это таяла у Бенкендорфа буквально на глазах. — А вот вы знаете, что появилась в свете некая ссыльная девица? Оксаной зовут, поет, веселится она, у девушки такие белоснежные волосы еще. — продолжил император. — Работа по ней уже идет, ваше величество, но я не совсем понимаю… — сказал Бенкендорф, пытаясь соотнести эту Оксану с Пушкиной. — А мне сегодня выпала честь лично узреть эту Оксану и обнаружить, что эти волосы — парик. А под ним находятся темные кудри, — с нажимом ответил император Бенкендорф замер. Не уехала. Навлекла на себя гнев самого императора… И Бенкендорфу надо будет как-то данную ситуацию унять, мозг уже лихорадочно работал, разрабатывая план — Виноват. Я исправлю… — хотел было сказать Бенкендорф, но его остановил император одним властным жестом — Непременно, вы прикажете жандармам выяснить ее местонахождение, обыщите то место, где она живет, а потом приведете ее ко мне на разговор. И вы будете при нем присутствовать, — отдал приказ император, показывая, что тема закрыта и обсуждению не подлежит Это был один из тех немногих случаев, когда император Александр Первый показывал свое истинное лицо. Либерал Александр или самодержец Александр? Личина или нет? Сказав «Будет исполнено» и поклонившись, Бенкендорф удалился выполнять приказ, но лишь самый меткий взор мог бы увидеть, как сузились его глаза, как сжались кулаки, когда он вышел, вокруг него будто сгустилась эта темная и очень опасная аура злости. Лакеи старались обходить Бенкендорфа, фрейлины тише переговаривались, чувствуя настроение мужчины, слуги, снующие туда-сюда, замирали словно кролики перед удавом В третьем отделении моментально почувствовали эту атмосферу, кружившую вокруг Бенкендорфа, тот к слову хлопнул с такой силой дверь, что огонь на некоторых подсвечниках заколебался в тревожном танце. — МИРОНОВА И КУДРИНА КО МНЕ! НЕМЕДЛЕННО! — прокричал он секретарю, а сам стал ходить из угла в угол комнаты, весь пыхтя от злости. Пушкина. Эта Пушкина опять посмела ослушаться. Ох увидит ее Бенкендорф и устроит ей такое… Как она вообще посмела?! Что за наглость? Да эту девицу надо… Бенкендорф сам не знал, что за «надо» стоит было сделать с Пушкиной, чтобы та вела себя прилично и слушалась его. А в крови тем временем бурлили злость и ярость. — Наконец-то! Где вас черти носят?! — прогремел голос Бенкендорфа, когда вошли двое жандармов. Из его рта полилась привычная немецкая брань, которая хоть и в самом начале их пути пугала, но сейчас уже стала привычна — Вы и еще несколько жандармов сейчас вместе со мной поедете в квартиру, что снимала Пушкина, провести там обыск. После повезем Пушкину к императору. Без лишних вопросов. Она ослушалась, — коротко и гневно заявил начальник тайной канцелярии Никита и Дмитрий быстро поняли, что сейчас задавать лишних вопросов себе же дороже, быстро нашли пару жандармов, и уже через тридцать минут они были готовы идти вылавливать Пушкину. Кажется, кому-то придется несладко.

***

Пробуждение наступило резко, будто от толчка. Саша несколько минут лежала с закрытыми глазами, стараясь поменьше двигаться, а в идеале совсем не дышать — настолько сильно болела ее буйная кудрявая головушка. Но делать нечего, нужно вставать и звать служанку. — Дарья, принеси воды. И мой сюртук. И… — простонала девушка, пытаясь не слишком сильно кривиться от ноющей боли в висках, — что-то от головной боли найди. Хоть лопату, чтобы оглушить ее. Во рту пересохло, сил не было совсем. Сколько она вчера выпила? Парик… стихи… ночная улица… Все смешалось в одно целое, перевернулось с ног на голову… Запоздало Саша обнаружила на столе завтрак и чашку остывшего чая, оставленные заботливыми подругами. Иванка еще оставила записку, где сообщала про то, что идет на службу и очень просила Пушкину отсидеться дома. Ну да, где бы ей еще находиться в таком-то скверном состоянии. — Чтобы еще хоть раз… — простонала она, с жадностью набросившись на чай. В это время Дарья принесла графин с водой и стакан. Проигнорировав посуду, Саша схватила сосуд и принялась жадно пить прямо из горлышка, рискуя облиться. И наконец по белой рубашке потекли прозрачные струйки. — Принеси сухую рубаху, — девушка вытерла ладонью рот. — И огуречный рассол раздобудь.

***

— И почему государь простил ее? — ворчал Александр Христофорович Бенкендорф, тем же вечером подписывая нужные бумаги для Александры Сергеевны. Найти нынешнюю квартиру поэтессы было делом не самым трудным, но достаточно долгим, пока выяснить то, под каким же именем скрывается Пушкина, пока отследить все перемещения девицы. Но жандармы, подогретые состоянием своего шефа, довольно быстро все нашли и сделали. Уже через полчаса жандармы во главе начальника тайной канцелярии шли к квартире, что снимала Пушкина, Бенкендорф немного усмирил свой гнев. На смену ему пришла ледяная, отточенная ярость, а жандармы, ловля настрой своего шефа, тоже проникались этой атмосферой холода и власти, что люди шарахались от них как от огня. Сразу было понятно: перейдешь им дорогу и будет плохо. За считанные минуты они преодолели расстояние от входа в парадную до двери в жилище поэтессы и ее друзей. Их шаги, громкие и размеренные, казалось отдавались по всему зданию, как неотвратимость, как воля самого государя. — Именем его императорского величества! Открывайте! — прогремел Бенкендорф, громко и четко простучав в дверь. Он не стал приказывать ломать дверь. Он хотел дать Пушкиной шанс самой выйти к нему. По-хорошему. Секунда. Еще одна секунда. И еще одна. Терпение Александра Христофоровича, и без того до краев переполненное, стало подходить к концу. Чем дольше не открывали, тем больше сжимались в тонкую полоску губы, тем больше сужались глаза, тем яростнее становилась аура вокруг него. — Не хочешь по-хорошему, Пушкина, будет по-плохому… — тихо сказал Бенкендорф больше себе — Ломайте! — твердо прозвучал приказ мужчины.