Глава 6

Великого князя Алексея Павловича Романова, близнеца Николая, четвертого сына Павла Петровича, в Зимнем дворце не любили. Это не являлось ненавистью — у придворных, погрязших в интригах, не хватило бы на нее сил. Алексея старались не замечать. Он и сам не стремился вписываться в золотые рамы и просто выполнял обязанности и задания, даваемые старшим братом. После окончания лицея и последующих за этим печальных прошло несколько лет, и он все больше походил на печального ангела, которого по ошибке облачили в гвардейский мундир. Совсем не принадлежать к армии он не мог, хоть и являлся дипломатом. Тонкие, испачканные чернилами пальцы, острый и насмешливый взгляд, страсть к кораблям и игре в теннис — вот первое, что бросалось в глаза, и никто не знал, что творится в его душе на самом деле. После того вечера в кабинете Александра, когда призраки разбили вазу и представления Романовых о мироустройстве, братья вызвали Алексея на разговор. Николай, сохранивший зачем-то тот фарфоровый осколок с синим лепестком, начал речь издалека: о долге и династии Романовых, о том, что сердце не всегда должно быть главным советчиком. Алексей слушал вежливо, не перебивая, с легкой улыбкой, не сводя внимательного взгляда. Когда же Александр закончил, Николай спросил суровее, чем следовало: — Ну? Кого хочешь в жены? Назови имя, и мы все решим. Подняв на них темные глаза, Алексей произнес тихо, но звучно, слова замерли на несколько мгновений музыкальной нотой в воздухе: — Ее зовут Иванка Пущина. Мы… вместе с ее братом, — великий князь затаил дыхание, говоря одновременно и сладкую ложь, и горькую правду, — учились в лицее. — И я люблю ее, как не любил ни одной женщины на этой грешной земле. Огромную тайну Иванки открывать он не собирался. Их хрупкая любовь, зародившаяся в лицее и возобновившаяся после недавней встречи на Невском проспекте, где Алексей оказался совершенно случайно, дала крепкие ростки и, похоже, они ушли глубоко в благодатную почву. Пауза затянулась. Александр отложил недописанное письмо. Николай перестал грызть мундштук. — Пущина? — спросил Александр, и его глаза сузились. — Дочь обедневших дворян? — Да, — мечтательно улыбнулся Алексей. — Она смеется, как звенит колокольчик на почтовой тройке и любит бегать босиком по утренней росе. И для меня она — единственная женщина, способная затмить солнце. Николай Павлович медленно выдохнул и закрыл глаза ладонью. — Это конец, — сказал он без всякой надежды. — Боже, это просто ужасно.

***

Их встреча произошла полгода назад, в Зимнем дворце. Алексей тогда вернулся с дипломатической миссии — усталый, раздраженный, готовый лишь к одному: запереться в библиотеке и не выходить до утра. Но государь Александр велел ему присутствовать на приеме «малых чинов» скучном и формальном, где мелкие служащие вытягивались по струнке и боялись дышать. Поэтому он сбежал под предлогом мигрени в угол кабинета, где и встретился со смутно знакомым чиновником. — Ваше императорское высочество, — сказал вошедший, низким, с хрипотцой, но нетипичным для мужчины голосом. — Документы из уголовной палаты. Велено передать лично в руки. Алексей поднял голову и замер. Перед ним стоял молодой человек в тесноватом мундире, с коротко стриженными рыжими волосами, которые слегка завивались на концах, с теплым и добрым взглядом. Высокий, широкоплечий, но шея слишком тонка для мужской, а запястья слишком изящны. И темные глубокие глаза сверкали огоньками, которые он уже где-то видел. Но где и когда? — Вы… — Алексей взял бумаги, не отводя взгляда. — Как ваше имя? — Иван Пущин, ваше высочество, секретарь уголовной палаты, — визитер легко поклонился. — Не извольте беспокоиться, бумаги в порядке. Он говорил по-мужски, держался по-мужски — но Алексей вдруг понял, что сейчас, как и тогда, перед ним стоит не Иван Пущин, а девушка в мундире. Тогда ее называли «большой Жанно», чтобы скрыть тайну Иванки, а после лицея их пути так стремительно разлетелись, что и узнать о ее дальнейшей судьбе было не у кого. И вот, они встретились опять. — Пущин, — медленно повторил он, чувствуя, как сердце камнем падает вниз. — Как же вы… — и чуть не выронил бумаги. — Семейная тайна, подкрепленная протекцией и поддельными бумагами о рождении. Директор лицея знал, государь не знает, и очень хорошо, — она шагнула ближе, и он ощутил слабый аромат яблоневого цвета — или почудилось? — А теперь, ваше высочество, извольте подписать вот здесь. — Но… — Алексей почти не слушал, только смотрел на нее во все глаза. — Вы меня помните? Мы в лицее… — Гуляли по саду, когда все спали, — сказала она внезапно дрогнувшим голосом. — Пытались сбежать в Петербург и были схвачены жандармами Бенкендорфа. Веселая получилась история, немного печальная и поучительная, но это было очень давно, Алексей Павлович. Она хотела отступить, но он поймал ее за руку и нежно сжал теплую, чуть шершавую ладонь. В памяти слабо шевельнулось воспоминание. — Вы играете на гитаре? — спросил он. — Иногда, — ответила она, не отнимая руки, — когда никто не слышит. — А поете? Она улыбнулась и у него защемило в груди. — Ваше высочество, я пою только под гитару. Тогда, в том кабинете, посреди скучного приема, он поцеловал ее впервые за все время знакомства — в лицее так и не сложилось, и не в губы — в тыльную сторону ладони. Иванка не отдернула руку, только тихо произнесла: — Алексей Павлович, вы безумны… ты безумен… Я — Иван - Пущин, чиновник уголовной палаты. Меня за такие вещи в Сибирь, а тебя… тебя заставят жениться на немецкой принцессе с кукольным лицом. — Пусть! — выдохнул он, глядя на эту невероятную женщину с величайшим восторгом. — Я буду писать тебе письма и отправлять любыми способами! Почтовые голуби, дымоходы… Иванка звонко рассмеялась и ткнула его кулаком в плечо. — Дымоходы, говоришь? Договорились. С тех пор прошло полгода. Она уходила и приходила — то с бумагами, то без, то под видом курьера, то просто так, под вечер, когда дворец затихал. Ее пропускали: кто по неведению, кто за взятку, кто потому, что «Иван Пущин» был мелкой, но полезной шестеренкой в петербургской бюрократии. Алексей никому не говорил, кем она была на самом деле, и теперь, стоя перед братьями, он знал: тайна Иванки останется с ним навсегда. Первый побег совершился через три дня после разговора в кабинете. Алексей дождался, когда караульный сменится, переоделся в платье камердинера, вышел черным ходом, прыгнул в пролетку, стоявшую у служебного входа, и сказал кучеру адрес. Иванка жила с подругами в квартире, которую они снимали у Бенкендорфа, и там встречаться более чем опасно. Но ничто не могло помешать забрать ее с набережной реки Мойка. Иванка Пущина, большой Жанно — без шляпы, в дорожном сюртуке, держала в руках гитару, и знакомо улыбалась. — Ты пришла, — выдохнул он. — А ты хорош в камердинерском платье. И они обнялись так, что пролетка скрипнула всеми рессорами. Кучер только крякнул и отвернулся: «Этих бар не разберешь — то ли брат с сестрой, то ли любовь на сто верст». Они ехали всю ночь и остановились на далекой почтовой станции. Иван откинулась на спинку сиденья с порванной обивкой, положила голову ему на плечо и сказала: — Сама судьба свела вместе большого Жанно и великого Подсолнуха. Ты же не забыл свою лицейскую кличку? — Ни за что, — он обнял ее за плечи и притянул к себе. — Я так соскучился, милая… Усмехнувшись, она достала гитару. Сначала играла испанские мотивы, от которых веяло страстью, а потом тихо запела так, чтобы слышал только он: «Не велят тебе, соколику, За любовью прилетать, Не велят тебе, голубчику, Ко мне в терем припадать…» Слушая ее чудесный голос, Алексей неумолимо прослезился. Его огромное счастье не помещалось в одно сердце. — Жанно, — прошептал он, когда она закончила, и назвал ее так, как называл только в самые сокровенные минуты, — я не откажусь от тебя ни за какую власть. Она положила гитару, взяла его лицо шершавыми ладонями и произнесла тихо. — А я не откажусь от тебя, даже если меня за это повесят. Договорились, великий Подсолнух? — Договорились, — ответил он, и оба рассмеялись.

***

За месяц их поймали трижды. Первый раз — на чердаке Зимнего дворца, куда большой Жанно пробралась через крышу, рискуя сломать шею на мокрой черепице. Их накрыл комендант, вызванный бдительной фрейлиной. Алексей стоял у слухового окна, одной рукой держась за косяк, другой — за руку Пущиной. — Если вы доложите государю, — сказал он коменданту, — скажу, будто вы застали нас за молитвой. Мне, как великому князю, поверят. А вам? Комендант, старый служака, посмотрел на их сплетенные пальцы, на гитару, на высокую девушку в мужском сюртуке, вздохнул и ушел, ничего не поняв, и постаравшись как можно скорее забыть об этом. Второй раз — на конюшне. Они планировали ускакать в ночь, но лошади отчего-то встали на дыбы и отказались подчиняться. — Плохой знак, — оценил Алексей. — Наверное, призраки шалят. — Призраки? — озадачилась Иванка, поднимаясь из стога сена, куда упала, спасаясь от коня, и выбирая из волос сухую траву. Третий раз был самым страшным — их застал врасплох Николай, случайно явившись в маленькую гостиную, где влюбленные пили чай и тихо разговаривая. Он долго смотрел на «Ивана», о чем-то размышляя, но придраться было не к чему и изобличить невозможно. — Марш отсюда, — сказал он, прежде чем развернуться и выйти. — И чтобы я вас тут больше не видел.

***

Четвертая встреча стала последней. То ли донес тот же комендант, что промолчал в первый раз, а возможно, кто-то из лакеев, завидевший, как великий князь крадется по черной лестнице с женским плащом под мышкой. Александр, который до последнего закрывал глаза, получил докладную записку от Бенкендорфа. Тогда император вызвал Алексея к себе — для короткого и опасного разговора. — Послушай, ты ставишь под удар не только свою репутацию и карьеру господина Пущина, но и честь императорской семьи, — Александр говорил устало, почти равнодушно, но Алексей чувствовал под этой усталостью дрожь. — Лицейской дружбе лучше остаться в прошлом, иначе это даст слишком многим пищу для сплетен. Особенно после того, что уже случилось… — царь явно намекал на торт. — Как угодно, — ответил Алексей. — Мне все равно. — Вот поэтому ты посидишь дома. Дома означало — в малой анфиладе Зимнего, три комнаты с окнами во внутренний двор — без возможности выйти, писем и книг, кроме молитвенника, под надзором двух камердинеров, которые менялись каждые четыре часа. Время шло слишком медленно. Алексей сидел у окна, упершись лбом в холодное стекло, и считал кирпичи на стене напротив. Три дня. Четыре. Пять. На пятую ночь, когда Петербург затянуло сизым туманом, а караульный задремал в кресле у двери, он услышал тихий, неуверенный акорд. Алексей поднял голову. Окно выходило в сад — чахлый, зимний, с голыми кустами сирени и заиндевевшей скамейкой, на которой летом никто не сидел. И там, под жидким светом фонаря стояла растрепанная Иванка Пущина — одетая в распахнутую шубу, из-под которой выглядывал сюртук. В руках девушка держала гитару, и ее пальцы, замерзшие до синевы, срывали со струн испанскую мелодию. Алексей открыл окно и в комнату резко ворвался холодный ветер. — Жанно! — крикнул он шепотом, потому что кричать было нельзя. — Ты с ума сошла! Тебя арестуют! Она подняла голову и посмотрела на него с дерзкой улыбкой. — Значит, такова судьба! — сказала она, не прекращая играть. — Но ты должен знать — от меня тебя не удержит никакой император, сколько бы у него не было солдат. Слышишь меня, Алексей? — Слышу! — у него перехватило дыхание. — Я буду приходить каждый вечер и играть тебе, пока струны не лопнут. Стану петь, пока не охрипну! — заявила Жанно. — А если меня прогонят, то приползу на четвереньках и буду играть снова! Не в силах ответить, он стоял у окна и молча смотрел на нее, которая ради него играла на гитаре под окнами Зимнего дворца, рискуя всем, что у нее было. Раздались шаги караульного, и Алексей быстро приложил палец к губам. Она кивнула и музыка стала почти неслышной. Иванка сыграла еще одну мелодию, которую Алексей нигде не слышал. Потом гитара замолчала. Иванка Пущина, она же большой Жанно, постояла секунду, глядя на него снизу вверх — фонарь освещал ее лицо сбоку, и он увидел, что на ее щеке застыла слеза, превратившаяся в льдинку. Впервые на его памяти она плакала. — Я приду завтра, — сказала одними губами. И бесшумно ушла, ступая по мерзлой траве, не оглядываясь. Алексей закрыл окно, сел на пол, прямо на паркет, и просидел так до утра, обхватив колени руками, думая о том, что где-то в туманном Петербурге по пустым набережным идет девушка с гитарой. Завтра она вернется, и он будет ждать, к тому же, никакой домашний арест не длится вечно. А еще у него есть верный секретарь Дмитрий, способный передать любое послание без лишних вопросов. Следующим днем он взял лист разлинованной бумаги и очень мелко написал на полях карандашом: «Жанно, жду в четверг. Твой А.».