Глава 5

Кабинет в Аничковом дворце в этот предвечерний час походил на раковину, в которую медленно заполняется туман. Холодные сумерки липли к высоким стрельчатым окнам, превращая Невский проспект в мутную реку с редкими огоньками фонарей. Внутри же было тепло, пахло воском, мастикой для дерева и тонким голландским табаком. Александр Павлович с усталым полулежал в кресле с низкой спинкой, позволив себе редкую вольность — расстегнуть верхнюю пуговицу мундира. Напротив, вытянувшись в струну, как струна, но при этом с лицом каменным и непроницаемым, застыл великий князь Николай Павлович. — Брат, перестань изображать статую, — устало усмехнулся Александр, помешивая ложечкой остывший чай в фарфоровой чашке, расписанной синими драконами. — Матушка не видит, можешь расслабить плечи. Мы говорим о деле семейном, а не о смотре в Гатчине. Николай едва заметно переменил позу, но взгляд его темных глаз оставался твердым. — Дело семейное, государь, требует военной четкости, — ответил он, чуть картавя, но чеканя каждое слово. — Мы говорим о женитьбе Алексея Павловича, моего милого брата-близнеца. А потому, извините, заботиться об этом наполовину я себе позволить не могу. Он ведь всегда подражает мне: если я женился, то и ему пора, а если я делаю военную карьеру, он преуспевает в дипломатии. Александр отставил чашку. Разговор о брате-близнеце Николая, великом князе Алексее, был штукой деликатной. Два мальчика, родившиеся в один день, с разницей в минуту, хоть внешне и по характерам различались, но цеплялись друг за друга до последнего. Глупо было бы разлучать их теперь и даже пытаться научить Алексея военному делу, даже после того, как он простил близнецов за все их выходки. — Я думал о принцессе Шарлотте Вюртембергской, — негромко начал Александр, барабаня пальцами по полированному столу. — Девушка она неглупая, с характером, а это важно. Алексею нужна не фрейлина, что будет кивать на каждый вздох, а та, кто сможет осадить его, когда он в очередной раз полезет в какие-нибудь глупости. — Шарлотта? — Николай прищурился. — Это королевский дом, не спорю, но упряма. Алексей с ней перессорится в первую же неделю. Он ведь как? Сначала душу наизнанку, потом «простите, мадам, я погорячился». Ему нужна немка более… покладистая. Например, принцесса Луиза Баденская, она тиха и спокойно. — Тихая?! — Александр даже привстал. — Ты предлагаешь привязать ураган к колышку? У Алексея темперамент бунтовщика, а ты хочешь надеть на него узду из шелка. Он зачахнет, брат. Или, что хуже, возненавидит государство, которое навяжет ему такую жизнь. — Государство, — жестко отрезал Николай, — не пирожное. Его не обязаны любить, но обязаны служить. Женить Алексея нужно быстро, не дожидаясь, пока он влюбится в какую-нибудь фрейлину или, упаси боже, в графиню из обедневшего рода. Мы Романовы, брат, это выше всех чувств. — Чудовищную ты вещь сказал, — тихо, почти ласково выдохнул Александр. — Именно поэтому я император, а ты великий князь. Потому что я еще помню, что над нами есть небо, а под сердцем — живая кровь. А у тебя там вместо сердца — табель о рангах. Николай не обиделся, лишь чуть склонил голову, принимая слова старшего брата как должное. Он бы и на плаху пошел с таким же выражением лица. — Тогда кто? — спросил он, разряжая паузу. — Если не Шарлотта и не Луиза. Может, Мария Саксен-Веймарская, что смотрит на мир так, будто читает роман? Алексею это понравится, он же у нас романтик. — Мария слишком мечтательна. Им двоим нужен будет третий, который будет подавать им завтрак и напоминать, что за окном зима, а не «Песнь о Нибелунгах». Нет, надо думать. Может быть, принцесса Фредерика Мекленбург-Стрелицкая? Говорят, она бойка, как кошка, и умеет вязать морские узлы. Ее брат, адмирал, а Алексей интересовался флотом. Николай усмехнулся одними уголками губ: — Узлы? Тогда уж сразу предложите ему жениться на шхуне «Победославе». Будет больше толку. Разговор тек по накатанной, они перебирали имена, титулы и приданое, словно монисто. «Венский двор», «лондонский вариант», «взгляды лютеранские и православные», «порода», «характер», «способность рожать наследников». Скука канцелярская, если бы не одно «но»: за стеной, в Малой гостиной, где висели портреты петровского времени и стоял массивный китайский сервиз, подаренный еще Екатериной, раздался звук. Такого в Аничковом не слышали давно. Это был не звон, а целая симфония крушения. Сначала раздался короткий, почти воздушный вздох, будто сам воздух испугался, а затем — дребезжащий, долгий, с переливами, как разбитое фортепиано, удар. Фарфор, который собирали три поколения, встретился с дубовым паркетом. Грохот раздался такой, что на хрустальной люстре в кабинете тонко и жалобно зазвенели подвески. Александр побледнел от негодования. Николай же вскочил, и его рука инстинктивно потянулась к эфесу, которого на боку не было. В коридоре уже слышались встревоженные голоса лакеев и топот гвардейца, дежурившего у дверей. — Демоны! — выдохнул государь, хватая тяжелый подсвечник. — Что там? Неужто новый лакей Дмитрий, решил, что ваза — это мишень для учебной стрельбы? Николай уже был у двери — в голове вспыхнула мысль о Светлане Муравьевой — и отворил ее с таким видом, словно собирался идти на штурм, и замер. В Малой гостиной, залитой слабым светом камина, который чадил и метал тени, царило запустение. На полу, среди осколков голубого с золотом фарфора, лежала растерзанная кисть сирени — откуда она взялась в августе, бог весть. Но главное было не в осколках, а — в центре комнаты, прямо над грудой черепков, висел призрак. Подозрительно знакомый призрак. И потому в помещении стало одновременно тяжело и душно, как перед грозой и одновременно пронзительно-холодно, словно у Невы в январе. — Кто здесь? — глухо спросил Николай. Александр, перекрестившись на маленькую, походную икону в углу, шагнул следом. Оба переглянулись, ничего друг другу не говоря, но понимая происходящее без слов. И конечно не ошиблись. Первый голос походил на скрежет ржавого якоря по граниту — хриплый, надтреснутый, с ударением на букву «р». — Кто?! — рявкнуло привидение, соткавшееся из сизого дыма в углу, где висел портрет Петра Алексеевича в кожухе и с трубкой. Призрак стал огромным, почти под потолок, с неестественно вытянутой рукой, которой он, казалось, только что и вымел злополучную вазу. — Опять смеете срамить дом Романовых нелепой возней?! Женить! Обсуждать, кого заарканить! А флот? Вместо того чтобы учить княжича строить корабли, вы его под венец толкаете, как овцу на стрижку! Призрак Петра Великого тряхнул невидимой шапкой, и от этого движения в камине взметнулось пламя, вырвавшись огненным языком на ковер. — Шведы на горизонте! Турки не дремлют! А у вас — свахи! Сва-а-а-хи! — последнее слово он выл, как борей в трубе. — Стыд! Позор! Я прорубил окно, а вы для него невест рассматриваете?! Нет, женитьба, конечно, дело славное, но и когда княжич себя достойно проявляет, а этот еще таких ли дел может наворотить! Николай Павлович, ко всеобщему удивлению, не отшатнулся. Напротив — выпрямился и, глядя в сизые, налитые яростью глаза предка, четко произнес, будто рапортуя на плацу: — Ваше величество. Государь Петр Алексеевич. Изволите ли видеть, что Алексей — брат мой — сам без памяти от кораблей? Но закон престолонаследия… династический брак… это тоже государственная необходимость, не меньшая, чем внешняя политика. Призрак Петра замер. На секунду в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. А затем из противоположного угла, где в полумраке висела другая картина — поменьше, раздался вздох: нежный, долгий, полный такой вселенской печали и нежности, что у Александра Павловича вдруг защемило под ложечкой. Из темноты выступила фигура — невысокая и тонкая, с печальным лицом. Призрак царевича Алексея, как и его отец, давно не давали о себе знать, и вот снова решили появиться, дабы смутить покой и порядок во дворце. Иного объяснения ни Николай, ни все остальные, кто видел призраков, дать этому явлению не могли. Тем временем Алексей смотрел на осколки вазы, и в его призрачных глазах светилось такое глубокое умиление, что это было страшнее крика императора. — Ах… — прошептал призрак Алексея Петровича, наклоняясь к черепкам. — Ваза… голубая… с цветами. Я помню такую. У матушки в Преображенском была. Как хорошо… — он повернул прозрачное лицо к императору, и впервые на нем появилось нечто похожее на светлую улыбку. — Вы говорите о свадьбе и о том, чтобы он… наш мальчик Алексей… нашел себе пару по сердцу. Никто об этом не говорил при мне. Призрак отца-преобразователя досадливо крякнул и зашевелил усами, но сын поднял прозрачную, как утренний лед, руку, и продолжил: — Жените его, государь. Только не по расчету, а по любви, чтобы она смотрела на него, как на человека, а не пункт в договоре. Чтобы в час, когда ему будет страшно или больно, она не предала, не оболгала, не написала донос. При этих словах призрак Петра Первого, который еще секунду назад сверкал молниями, вдруг потупился. Огромная сизая туча, бывшая его воротником, медленно посерела и он сделал шаг к сыну, протянул было руку, но ожегся о собственную память и отдернул. — Алешка… — глухо, совсем не императорским тоном, сказал Петр. — А ты не… не о том… — О том, батюшка, — тихо ответил призрак царевича. — Все о том… — он снова посмотрел на осколки. — Но эта ваза разбилась так красиво и звонко, словно кто-то сломал цепь, на которой мы все висим. Пусть и для этого Алексея, и для последующих все будет иначе. Призрак царевича поклонился Александру и Николаю — низко, по-старинному, и начал таять, как иней на солнце. Вместе с ним рассеивалась и сизая фигура Петра, который на прощание буркнул что-то неразборчивое про «ох, уж эти бабы» и «верфь нужно строить, а не женить». В гостиной остались только живые люди, осколки и запах паленого от камина. Великий князь Николай Павлович медленно, очень медленно перевел взгляд на брата-императора. Губы его подрагивали. — Ваше величество, — произнес он тем особенным, ледяным тоном, который означал, что он взбешен до крайности и скрывает это из последних сил. — Я сейчас все это видел? Снова? — Видели, братец, — Александр опустился на стул, который чудом уцелел. — И слышали. И вазу эту, между прочим, Екатерина Великая из Мейсена выписала. Три года ждали, — он вздохнул, потер переносицу и вдруг — совершенно не по-царски — рассмеялся. — Знаешь, что я подумал? — Что у нас слишком сырой август, что даже мертвым неймется? — предположил Николай. — Нет. Что Алексею мы не будем искать невесту через послов, — император устало поднял глаза. — А если в ближайшие пять лет не определится с выбором, объявим смотр невест, как встарь. Пусть едут со всей Европы, а Алексей наш сам выбирает. Чтобы не повторилось… — он кивнул на угол, где только что растворился призрак Алексея Петровича. Николай хотел возразить по военной привычке, но осекся и вздохнул. — Хорошо, — сказал он, — но, если выберет фрейлину с дурным нравом или скверной родословной, пеняйте на себя. А я в этом участвовать не буду. — Участвовать, брат, мы будем во всем, — мягко ответил Александр. — Мы же Романовы и нам на роду написано отвечать за каждую разбитую вазу, — он позвонил в колокольчик. — Пусть здесь все уберут. А призрак царевича велел нам не повторять ошибок. За окном окончательно стемнело. Невский горел огнями, и в Аничковом дворце еще долго витала потусторонняя прохлада, фарфоровая пыль и странная, тревожная надежда. А еще Николаю чудилось, что за стеной кто-то тихо, по-детски, всхлипывает: то ли от смеха, то ли от столетней боли, которая наконец начала отступать.