Глава 8

Солдаты южного полка еще никогда не видели своего командира в таком состоянии. Поручик Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, известный в полку острослов и отчаянный храбрец, носился за самым нерадивым, страшно ругаясь. — Это что такое?! — вопил он, тыча пальцем в покореженный инструмент. — Это, я вас спрашиваю, что?! Кто это сделал?! Рядовой Семенов и рядовой Петров стояли по стойке «смирно» с лицами людей, которых уже мысленно расстреляли, похоронили и помянули. Поручик тем временем совершал круги вокруг них, размахивая руками, как ветряная мельница. — Объясните мне, — продолжал он, подлетая к Семенову, — как, черт возьми, пианино, которое мне вчера занесли в казарму для… Он вовремя прикусил язык, не договорив: «для Сергея Ивановича». Рядовые переглянулись, но промолчали. — Оно, ваше благородие, — начал Семенов, — само того… — Само?! — взвыл поручик и рванул к нему. — Само разбилось?! Пианино?! Которое стоит девяносто рублей?! Само?! — Никак нет, — вступил Петров, надеясь смягчить гнев. — Мы с Семеновым переставляли. Оно… пошатнулось. — Пошатнулось? — поручик замер на полпути и уставился на Петрова с таким видом, будто тот сказал что-то на древнегреческом. — Пошатнулось? А вы, простите, его переставляли зачем? — Так вы же сами приказали, ваше благородие, место освободить для… — Семенов запнулся, — для учебных целей. — Для учебных целей! — подхватил поручик и снова сорвался с места. — Для учебных целей я вам вот эту дубину дам, и вы будете с ней переставлять что хотите! А пианино… пианино… где оно?! Он резко развернулся и нос к носу столкнулся с капитаном Сергеем Муравьевым-Апостол, ей же Светланой Ивановной, которая стояла в двух шагах и наблюдала за всей этой сценой с видом человека, который случайно зашел в балаган и теперь не знает, то ли смеяться, то ли уходить. Поручик замер. Краска медленно, но верно залила его лицо — от шеи до корней волос. — Капитан, — выдавил он. — Поручик, — спокойно ответила Муравьева-Апостол, и перевел взгляд на покореженный инструмент. — Пианино? — Было, — прохрипел Бестужев-Рюмин. — А теперь? — А теперь… — поручик хором, — можно считать, дрова за девяносто рублей. Солдаты за его спиной синхронно выдохнули. Светлана подошла к инструменту, наклонилась, коснулась одной клавиши и внимательно осмотрела. — Свысока упало? — поинтересовалась она. — Свысока и сильно, — мрачно ответил поручик. — Семенов с Петровым переставляли. — Неосторожно несли, а потом уронили, — предположила Светлана, снова глядя на солдат. Те стояли ни живы, ни мертвы. — Ловко, метко и в цель. — Капитан, — взмолился поручик, — я их накажу! Неделю нарядов! Месяц! Год! — А что, — задумчиво сказала Муравьев-Апостол, все еще разглядывая клавиши, — пианино от этого настроится? Поручик открыл рот, закрыл, снова открыл. Солдаты за его спиной почти молились всем известным богам. — Так точно, не настроится, — наконец выдохнул Бестужев-Рюмин. — Тогда идите сюда, — капитан поманила его пальцем, — и перестаньте орать на солдат. У них, между прочим, нервная работа. Поручик, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, подошел, и Светлана ободряюще ему улыбнулась. — Не таскайте пианино в казарму, лучше принесите в сад. Там точно будет в безопасности, да и поиграть я смогу… когда захочется. Она развернулась и пошла прочь, даже не взглянув на солдат. Поручик остался стоять посреди плаца, глядя ей вслед, с глупой улыбкой на лице. — Ваше благородие, — осторожно позвал Семенов, — а наряд? — Какой наряд? — рассеянно спросил Бестужев-Рюмин. — Так вы же сказали… неделю… месяц… год… — Отставить, — махнул рукой поручик. — Идите в казарму и пейте чай. И не трогайте больше пианино. Солдаты не заставили себя упрашивать и исчезли быстрее, чем можно было произнести «девяносто рублей». Кто-то заиграл на гитаре. Михаил прислушался — показалось? — и улыбнулся. Завтра он поедет к капитану с пирожными, а затем они возьмут ноты и отправятся в сад. А потом… Что именно случится, он не знал, но не сомневался, что обязательно произойдет. И влюбленное сердце молодого офицера не переставало восторженно петь от счастья.

***

Через три дня пианино, чудом починенное полковым столяром за бутылку портвейна и искреннюю благодарность поручика, водрузили наконец в саду — под старой липой, где ветки сплетались в живой шатер, а солнечные зайчики плясали по клавишам. Светлана Ивановна села за инструмент ближе к вечеру, когда жара спала и от земли потянуло прохладой. Михаил Павлович, само собой, оказался тут как тут — с чисто выбритым подбородком, в свежем мундире и с букетом полевых цветов, который он всю дорогу мял в руках и в итоге вручил так неловко, что два стебля упали к ногам. — Вы невыносимы, поручик, — усмехнулась она, поднимая цветы и не глядя на него. — Садитесь вон на ту скамью и не мешайте. Он сел. И замолчал — потому что говорить вдруг расхотелось совершенно. Светлана коснулась клавиш. Пальцы у нее были длинные, сильные, и двигались они не так, как у обычных барышень, нежно и жеманно, но уверенно, даже властно. Сначала полилась простая гамма — словно инструмент привыкал к новому месту. Потом — что-то медленное, печальное, с низкими басами, от которых у Михаила защемило под ложечкой. Он смотрел на ее красивый профиль и думал: «Боже мой, как же она…» Мысль не закончилась, потому что слов не хватало. Не было на свете таких слов, чтобы описать, как падает свет на ее плечо, как она чуть склоняет голову к правому плечу, когда берет высокую ноту, как ее губы чуть заметно шевелятся, словно она пыталась напевать в такт музыке. Сердце поручика колотилось, потом проваливалось в пятки, потом снова взлетало. Он вдруг понял, что дышит в такт мелодии, что мелодия эта теперь навсегда с ним, куда бы он ни поехал, под какими бы пулями ни лег. Музыка внезапно оборвалась. Светлана отняла руки от клавиш, повернулась и посмотрела на него с легким удивлением. — Почему вы покраснели, Мишель? Я плохо играю? — Лучше, чем ангелы в раю, — выпалил он, а потом ужаснулся собственной глупости. Она звонко рассмеялась, по-мальчишески запрокинув голову. — Ну и комплименты у вас, поручик, прямо хоть венок лавровый выдавай, — она похлопала по скамье рядом с собой. — Идите сюда. Хотите, научу вас играть? Он поднялся, подошел, сел рядом, и уже в который раз почувствовал: она смотрит на него как на друга, славного, немного смешного мальчишку, которого нужно пригреть и поучить. Влюбленное сердце Михаила на секунду замерло от обиды, но тут же забилось с новой силой. «Ничего, — подумал он, глядя на ее руки, которые легли на клавиши поверх его неуклюжих пальцев. — Я подожду. Буду рядом и сыграю ей что-нибудь — когда-нибудь. А пока…» А пока Светлана Ивановна терпеливо объясняла ему, где «до», а где «си», и дышала ему в щеку, и не замечала, что поручик уже не слушает — он запоминает наизусть каждую секунду этого вечера, чтобы хранить потом под сердцем всю жизнь. Солнце садилось за деревьями, и где-то в казарме опять заиграла гитара — ту же самую печальную мелодию, которую только что наигрывала капитан. Михаил покосился в ту сторону и улыбнулся. Сослуживцы уже подхватили. И внезапно он вспомнил полузабытые слова старца-гадателя — о нем, еще маленьком белоголовом мальчике, о том, что апостол однажды может увести его в рай. Муравьева-Апостол… Апостол… Поэтому он и имел неосторожность упомянуть ангелов в раю. И к сердцу тут же прилила теплая истома, слова о которой он пока сохранит в тайне. Ведь как бы не были очаровательны эти прекрасные темные очи, смешивать чувства со службой и ставить Светлану под удар он не вправе, а потому постарается смириться и нести свой крест дальше. И возможно — однажды — сумеет рассказать красавице о прекрасном и леденящем душу предсказании.