Глава 9

Спор начался с того, что мать заплакала. Полина Каховская знала эту тактику с детства: слезы матери были оружием страшнее любого пистолета: проникали под кожу, застревали в груди и превращали любую попытку сопротивления в пытку совестью. — Поля, — всхлипывала Ирина Дмитриевна, прижимая к губам надушенный платок, — ну сколько можно? Сколько же ты будешь себя мучить? И нас? — Я себя не мучаю, маменька, — ровно ответила Полина, хотя внутри у нее все кипело. — делаю то, что должна. — Что ты должна? — отец, отставной коллежский асессор Григорий Александрович Каховский, стоял у камина, широко расставив ноги, и смотрел на дочь так, будто она была взводом солдат, перешедшим на сторону противника. — Ты должна выйти замуж, родить детей и не позорить нашу фамилию, а не притворяться мертвым братом, который… который… Он запнулся, не в силах договорить. Петя — брат-близнец Полины — умер два года назад. Напился допьяна и шагнул в Неву, где и утонул. Семь дней его искали, три недели не могли похоронить из-за гнилой погоды, а потом жизнь пошла дальше — для всех, кроме Полины. Она не могла отпустить. Не могла забыть, как они в детстве менялись одеждой, как он учил ее драться на кулачках, как они вместе мечтали о море, о путешествиях, о свободе. А когда его не стало, она просто… надела его сюртук. И вышла в люди Петром Каховским. Господин Пестель узнал об этом случайно, а остальные… не придавали значения. Как будто Петя и не умирал. Это чувство согревало душу. — Я не притворяюсь, а помню, — сказала она тихо. — Это другое. — Одно и то же! — рявкнул отец, и ударил кулаком по каминной полке. — Ты носишь мужскую одежду, шляешься по трактирам и тайным обществам, дерешься! Третьего дня какой-то купец жаловался, что ты… что Петр Каховский разбил ему нос! — Он обозвал меня шаромыжником. — Ты и есть шаромыжник! — мать перестала плакать и теперь смотрела на дочь с холодным, почти ненавидящим отчаянием. — Посмотри на себя! Волосы не убраны, про платья ты и вовсе забыла… Кто тебя замуж возьмет? — Я и не хочу замуж. — Неважно! — рыкнул отец. — Важнее то, что о нас и о тебе говорят! «Ах, эти Каховские, у них дочь — переодевается мужчиной, скандалистка и позор семьи…» — Вы не позора боитесь, папенька, — Полина подняла голову, и в ее глазах вспыхнул огонь, — но вам страшно, что я буду счастлива по-своему! — А ты будешь? — спросила мать, и в ее голосе вдруг прорезалась такая усталость, что Полина на мгновение замерла. — Буду, — твердо сказала она. — Обязательно. — Только не с нами, — отец отвернулся к окну. — Ступай и подумай. А завтра мы серьезно поговорим. Полина вышла. В коридоре она остановилась, прижалась лбом к холодной стене и попыталась унять дрожь. Руки тряслись, в груди колотилось что-то огромное, злое, готовое вырваться наружу. Она сдернула с вешалки Петину старую треуголку, которую теперь всегда носила, нахлобучила на голову и выскочила на улицу. Петербург встречал ее сырым ветром и серым небом. Дождь только что кончился, мостовая блестела. Полина шла быстро, не разбирая дороги, и злость росла в ней с каждым шагом. «Ты должна выйти замуж. Ты позоришь семью. Что о тебе подумают?» Она ненавидела эти слова, звучавшие от матери, отца, тетушек, кумушек — всего этого проклятого света, который знал только одно мерило женской добродетели — замужество. Свернув в переулок, потом в другой, Полина выскочила на набережную. Вода Невы была мутной и тяжелой, как ее мысли. Ветер рвал с нее треуголку, она придерживала ее рукой, но в какой-то момент отвлеклась, и головной убор слетел. Полина помчалась за ней, не глядя по сторонам, и врезалась в кого-то плечом так сильно, что отскочила. — Простите! — выдохнула она, поднимая голову. Перед ней стоял молодой человек в темно-синем мундире: жандарм. Высокий и светловолосый, он выглядел устало, потому что возвращался с ночной службы и мечтал о чашке горячего чая. Он смотрел на нее, и вдруг взгляд мужчины изменился. Полина поняла почему. Треуголка упала, и темные волосы рассыпались по плечам, поэтому стало очевидно: перед ним стоял не юноша в мужском сюртуке, а бледная девушка с горящими глазами и прикушенной от злости губой. — Извините, сударыня, — первым опомнился жандарм. Он поднял треуголку, отряхнул и протянул ей. — Ваша шляпа. — Спасибо, — она взяла, но нахлобучивать не стала. Зачем? Тайна все равно раскрыта. — Вас не ушибло? — спросил он, разглядывая ее с таким вниманием, будто она была подозрительным прохожим, которого нужно запомнить на случай очной ставки. — Нет, — ответила Полина. — А вас? Он усмехнулся уголком губ, почти незаметно. — Я живучий, сударыня. Ночные дежурства закаляют. — Вы жандарм? — спросила она, хотя мундир говорил сам за себя. — Так точно. Поручик Кудрин, Дмитрий Дмитриевич. К вашим услугам. Он поклонился слегка неуклюже, будто не привык делать этого в гражданской жизни. Полина вдруг почувствовала, что злость уходит: не сразу, не целиком — но отступает, прячется куда-то вглубь, освобождая место для любопытства. — А вы, простите, — он запнулся, подбирая обращение, — вы… вас как величать? — Каховская, — сказала она. — Полина Григорьевна. Кудрин моргнул, потом перевел взгляд на ее сюртук, потом снова на лицо. — Каховская, — повторил он. — Вы, случайно, не родственница тому… Петру Каховскому, о котором в последнее время столько разговоров? — Родственница, — твердо ответила она. — Очень близкая. Он смотрел на нее, и в его глазах застыли удивление и тепло. — Понимаю, — сказал он наконец. — У меня тоже была сестра. Она… умерла. Я иногда надеваю ее платок на память. Это нормально. Полина не ожидала такого ответа. Понимание от жандарма? Мягкость от человека в мундире? На пару мгновений показалось, что они раньше виделись… да нет, вряд ли. — Спасибо, — сказала она тихо. Жандарм и девушка стояли на набережной, ветер трепал ее волосы, полы его шинели, и почему-то им не хотелось расходиться. — Полина Григорьевна, — сказал он вдруг, — вы не голодны? Она хотела ответить «нет», но в этот момент живот предательски заурчал. Она не ела с утра — еще после вчерашнего спора с родителями кусок в горло не лез. Кудрин улыбнулся — на этот раз шире. — Я понял. Пойдемте. Там, за углом, есть кондитерская. Пирожные там почти все отвратительные, но кофе варят божественный. — Откуда вы знаете? — спросила она, уже шагая рядом. — Я частенько дежурю на этой улице, — он усмехнулся. — Местные достопримечательности изучил досконально. Кондитерская оказалась маленькой, тесной, с засиженными мухами витринами и запахом ванили. Хозяин — толстый лысый мужчина с лицом человека, который видел в этой жизни все и перестал удивляться — при виде жандарма вытянулся по струнке. — Ваше благородие! Чем могу? — Кофе, — сказал Кудрин, — две чашки. И что у вас сегодня свежее? — Эклеры, ваше благородие, с заварным кремом. — Два эклера. Они сели за столик у окна. Полина чувствовала себя неуютно — она привыкла быть Петром, а не девушкой в компании мужчины, который смотрит на нее так… странно, будто она не загадка, которую нужно разгадать, а человек, которого хочется узнать. Эклеры принесли. Кудрин отодвинул свою чашку и смотрел, как она ест. — Вкусно? — спросил он. — Да, — ответила она с набитым ртом и тут же покраснела. — Извините. Я не… — Ешьте, — перебил он мягко. — Я тоже иногда забываю о манерах, когда голоден. Она улыбнулась впервые за это утро. — Вы странный, — сказала она. — Жандармы обычно пугают. А вы… — А я что? — А вы… кормите подозрительных прохожих пирожными. Он рассмеялся — негромко и хрипловато. — Вы не подозрительная, — сказал он. — Просто попались мне на дороге. В прямом смысле. Она допила кофе, отодвинула чашку и вдруг заметила, что хозяин кондитерской смотрит на нее с беспокойством, и нервничает. — Что с ним? — спросила она, кивая. Кудрин обернулся, и хозяин тут же сделал вид, что вытирает стойку. — Боится, — ответил поручик. — Вы, наверное, бывали здесь раньше? — Бывала несколько раз, — не стала врать Полина. — И что вы здесь делали? Она замялась. Потом решилась: — Дралась. — Дрались? — он приподнял бровь. — Да. Один купец обозвал меня… нехорошо. Пришлось объяснить, кто я и где его место. — Понятно, — Кудрин кивнул. — А еще? — Еще один раз я запустила пирожным в какого-то трактирщика. Он солгал, что у него нет сдачи. — Пирожным? — Шоколадным, дорогим. Жалко было, но принципы важнее. Он смотрел на нее, и его усталое лицо вдруг смягчилось. — Полина Григорьевна, — сказал он, — вы, кажется, знатный скандалист. — Знатный, — согласилась она. — Приходится. Он подозвал хозяина. — Голубев, — сказал он строго, — эта барышня — моя знакомая. Если она придет к вам еще раз, вы подадите ей самое лучшее пирожное — бесплатно. И никаких обид. Понял? — Понял, ваше благородие, — хозяин поклонился и поспешно ушел на кухню. Полина смотрела на Кудрина во все глаза. — Вы… не должны были этого делать. — Почему? — Потому что… я не заслужила. — А кто заслужил? — он встал, подал ей руку. — Пойдемте, провожу вас до дома. Только нахлобучьте вашу шляпу, а то меня неправильно поймут. — Что значит — неправильно? — Что жандарм волочится за девицей, вместо того, чтобы служить отечеству, — усмехнулся он. Она надела треуголку, поправила волосы, и они вышли на улицу. Дождь совсем кончился, в разрывах туч показалось солнце. — Знаете, — сказала Полина, глядя на него сбоку, — вы не похожи на жандарма. — А на кого я похож? — спросил он. — На доброго и понимающего человека. Он ничего не ответил. Только шел рядом, молча, но от этого молчания становилось теплее. У ее дома они остановились. Полина сняла треуголку, и ветер снова растрепал волосы. — Дмитрий Дмитриевич, — сказала она, — спасибо вам за кофе и пирожное, и за то, что не побоялись… — Чего мне было бояться? — он улыбнулся. — Я жандарм и ничего не боюсь. — Вы врете, — сказала она задумчиво. — Вру, — согласился Кудрин. — Боюсь, что вы опять начнете драку в кондитерской и мне придется вас выручать. Она рассмеялась — так звонко и легко, так, что он замер, слушая этот смех. — Я постараюсь вести себя тихо, — пообещала она, — но не ручаюсь. — А я рядом, — тихо произнес он. Поднявшись на крыльцо, Полина обернулась. Кудрин все еще стоял, глядя на нее: светловолосый, в синем мундире и с тенью усталости на лице, но от его теплого взгляда у нее защемило в груди. — До свидания, поручик, — сказала она. — До свидания, Полина Ивановна, — ответил он. — Надеюсь, мы встретимся снова. — Обязательно, — вырвалось у нее. Она вошла в дом, прижалась спиной к двери и долго стояла, слушая, как бьется сердце. А на улице Кудрин все еще смотрел на закрытую дверь, и в его голове звучал ее смех — и ее слова: «Я постараюсь вести себя тихо, но не ручаюсь». — Вот беда, — прошептал он. — Кажется, я пропал. И пошел прочь, оглядываясь каждые десять шагов. В кондитерского Голубева с этого дня появился постоянный клиент. Поручика Кудрина теперь можно было застать там в любое время дня и ночи — он пил кофе, смотрел на дверь и ждал. — Голубев, — спросил он однажды, — а вы запомнили, какое пирожное моя спутница заказала в прошлый раз? — Эклер, ваше благородие. — Запомните на будущее. — А она придет? — осторожно спросил хозяин. — Обязательно, — твердо ответил поручик, — она обещала. И продолжал ждать.