Глава 10

Две недели. Четырнадцать дней, каждый час из которых Дмитрий Кудрин отсчитывал как человек, запертый в камере без окон. Каждое утро он надевал мундир, затягивал портупею и отправлялся на службу с единственной мыслью: а вдруг сегодня она войдет в ту самую кондитерскую, сядет за тот самый столик у окна, закажет тот самый кофе и скажет: «Здравствуйте, поручик. Я же обещала»? Но она не приходила. Голубев уже перестал задавать вопросы и просто подавал кофе, как только видел жандарма на пороге. Иногда он осмеливался спросить: «Ждать ли эклеры, ваше благородие?», и Кудрин неизменно кивал, хотя уже начал подозревать, что пирожные будут съедены им в одиночестве. Искать ее он не мог. Жандарм, который разыскивает переодетую мужчиной дворянскую дочь — это скандал, которого она бы ему не простила. Да и что он сказал бы? «Здравствуйте, я все думаю о вас и о том, как вы рассмеялись, когда я назвал вас знатным скандалистом»? Глупо и смешно, но сердце не слушалось рассудка. Больше того — оно билось быстрее каждый раз, когда дверь кондитерской открывалась, и замирало, когда входил кто-то чужой. А потом наступил вечер, который изменил все.

***

Дмитрий уже собирался заканчивать дежурство. Ночь выдалась тихой — обычные пьяные гуляки, пара скандалов в трактирах, мелкий воришка, которого он отпустил с предупреждением. Он стоял на углу Невского и Морской, курил дешевый табак и думал о горячем чае, когда услышал шум. Крики доносились из-за поворота. Женский визг, звон разбитой посуды, и — о, Господи — знакомый бас Голубева, который орал так, будто его резали. Не раздумывая, Дмитрий побежал туда. Кондитерская выглядела так, будто в ней пронесся ураган: стулья валялись на полу, одна витрина была разбита, а по стенам расплывались шоколадные пятна — остатки несчастного эклера В центре этого хаоса, сжимая в руке надколотую тарелку, стояла Полина. Каштановые волосы были растрепаны, сюртук расстегнут на пуговицу, на скуле — красное пятно, которое через пару часов превратится в синяк. Глаза горели, губы сжаты в тонкую линию, а нога в мужском сапоге попирает грудь поверженного противника — здоровенного детины, в купеческой шубе, который хрипел и пытался вдохнуть. — Ты! — заорала Полина и занесла тарелку над головой купца. — Ты посмел сказать, что я… — Полина Григорьевна! — рявкнул Кудрин так громко, что она вздрогнула, и ее руки замерли в воздухе вместе с посудой. Девушка медленно обернулась и уставилась на него так, будто увидела привидение. — Дмитрий Дмитриевич, — выдохнула она. — Это не то, что вы думаете. — Да? — он шагнул ближе, стараясь не наступать на осколки. — А что же? Неужели вы просто решили проверить, держит ли слово Голубев насчет бесплатных пирожных? — Он обозвал меня! — Полина указала тарелкой на купца, который наконец-то смог вдохнуть и теперь жалобно скулил. — Сказал, что я… — Что? — Кудрин подошел ближе. — Что я «не того полета птица» и что «девке не место в мужских портках», — она передразнила купца с такой злостью, что тарелка в ее руке дрогнула. — И добавил кое-что про мою честь. Я не могла стерпеть. — И поэтому разбили витрину? — Витрина разбилась случайно, когда я опрокинула его на стойку! — А эклеры? — Их я запустила в него намеренно, — она гордо вскинула подбородок. — Шоколадный, дорогой. Он даже не попробовал, потому что я попала ему прямо в глаз. Дмитрий смотрел на нее, и в груди странное чувство — нечто среднее между восхищением, ужасом и нежностью. Она стояла перед ним, растрепанная и злая, с тарелкой в руке, синяком на шее и горящим взглядом, и жандарм внезапно понял, что пропал окончательно и бесповоротно. — Голубев, — повернулся он к хозяину, который стоял за прилавком и дрожал, — этот человек угрожал барышне? — В-ваше благородие, я не слышал… — Я переспросил. Угрожал? Голубев перевел взгляд с жандарма на Полину, на купца, снова на жандарма, и выражение его лица стало затравленным. — Угрожал, — твердо сказал он. — Грозил ей расправой. Я все слышал. — Отлично, — Кудрин кивнул и посмотрел на купца, который попытался приподняться на локтях. — Встать. — Да как вы смеете?! — завопил купец, но встал, потому что жандарм смотрел на него так, будто собирался лично отвести его в Петропавловскую крепость. — Я почтенный человек! — Почтенный человек не угрожает девушкам в кондитерских, — отрезал Кудрин. — Имя, звание, адрес. — Я… я… — Имя! — рявкнул Дмитрий так, что купец подпрыгнул. — Савельев! Артемий Савельев! Купец второй гильдии! — Запомнил, — Кудрин вытащил маленькую записную книжку и что-то черкнул. — Сейчас вы пойдете домой, выспитесь, а завтра я приду к вам с официальным визитом. Если вы еще раз приблизитесь к этой барышне или к этой кондитерской, я лично прослежу, чтобы вашу гильдию лишили лицензии. Вы меня поняли? — П-понял, — выдавил Савельев, пятясь к двери. — Но она… она же первая начала! — Я не слышал этого, — ледяным тоном ответил Дмитрий. — Я слышал только то, как вы угрожали и оскорбляли девушку. Или мне доложить начальству, что вы причастны к тайному обществу? У купца отвисла челюсть. — Какому тайному… я ни к какому… — Кто знает, кто знает, — Дмитрий пожал плечами. — В наше время каждый второй — заговорщик. Ступайте, Савельев, и помните, что я наблюдаю за вами. Купец вылетел из кондитерской так быстро, будто за ним гнались черти. Наступила тишина. Голубев бросился собирать осколки. Полина опустила тарелку и уставилась на Дмитрия с выражением, в котором смешались благодарность, изумление и легкая обида. — Это был шантаж, — сказала она. — Нехорошо. — Приказ, — поправил он. — Жандарм имеет право их отдавать. — Вы не имели права говорить о тайных обществах. Вы же не знаете, вдруг он действительно… — Полина Григорьевна, — перебил он, и голос его вдруг стал тихим, почти шепотом, — вы сейчас разбили витрину, избили купца и испортили партию свежих эклеров, но вас больше всего волнует, что я упомянул тайное общество? Она замерла. — Откуда вы… — начала было она, но осеклась. — Я жандарм, — сказал он. — Знаю многое, но мне интересно, почему вы не приходили? — Что? — Я приходил сюда две недели, — он шагнул к ней. — Каждый день пил кофе и смотрел на дверь. Голубев может подтвердить. — Да, ваше благородие! — пискнул хозяин из-за прилавка. — Все так, барышня! Каждый день! Заказывал эклеры, спрашивал, не приходили ли вы… — Замолчите, Голубев, — беззлобно попросил Дмитрий. Он смотрел на Полину, и она смотрела на него. Синяк на ее скуле проступал ярче, а в глазах отражался свет свечей. — Я не приходила, потому что… — она запнулась, — что боялась. — Чего же? — Что вы начнете задавать вопросы и узнаете, кто я на самом деле… Она отвернулась, но Дмитрий взял ее за плечо и мягко развернул к себе. — Я знаю, кто вы, — сказал он. — Вы Полина Каховская, которая носит сюртук брата и ходит в трактиры, потому что так чувствует себя живой. Вы девушка, которая дерется за свою честь и не терпит обид. И вы… — он запнулся, — вы разбили мое сердце, когда рассмеялись две недели назад. Девушка смотрела на него с неподдельной серьезностью. — Дмитрий Дмитриевич, — прошептала она, — но вы жандарм. Я… не могла так… то, чем я занимаюсь… — Я спрашиваю, не чем вы занимаетесь, а где вы были эти две недели. Глядя в его усталые и теплые глаза, Полина рассеянно улыбалась и внезапно поняла, что больше не хочет врать. — Дома, — наконец сказала она. — Меня заперли. Отец сказал, что, если я выйду на улицу в мужском платье, он прикажет слугам запереть меня в комнате до тех пор, пока я не соглашусь выйти замуж. — И вы не согласились? — Нет, — она криво улыбнулась. — Мне удалось сбежать через окно. Сегодня в первый раз за две недели я выбралась и сразу же влезла в драку. Простите. Кудрин легко рассмеялся. — Вы неисправимы, Полина. — Знаю, — она вздохнула, — но я не хочу исправляться. Они стояли друг напротив друга среди разнесенной кондитерской. Голубев уже закончил уборку и тихо скрылся на кухне, оставив их наедине. — Пойдемте, — сказал вдруг Дмитрий, — я провожу вас домой. — Не хочу домой, — капризно сказала она, — хочу гулять с вами. — Но уже ночь… — Поручик, — она взяла его за руку, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног, — я не была на улице две недели. Дышала спертым воздухом своей комнаты и слушала нотации матери, а сейчас я хочу видеть город и дышать воздухом Невского проспекта. Пожалуйста… — Хорошо, — он понял, что не сможет отказать. — Но, если начнется драка, я вынужден буду арестовать вас как нарушительницу общественного порядка. — Согласна, — Полина рассмеялась. — Только обещайте, что эклеры будут моим последним завтраком перед острогом. Они вышли на улицу. Ночь была прохладной, небо — темно-синим, почти черным, а ветер — свежим и соленым, будто сама Нева дышала им в лицо. Вдвоем молча пошли по набережной, и Дмитрий снял шинель, накинул ей на плечи. Полина запахнулась и улыбнулась. — Вы всегда такой заботливый? — Только с теми, кто врезается в меня на набережных, — ответил жандарм, слегка улыбнувшись, — и с теми, кто бьет купцов тарелками. — Это был особый случай. — Я и не сомневаюсь. Вдвоем они прошли мимо Адмиралтейства. Золотой шпиль мерцал в свете фонарей, отражаясь в мокрой мостовой. Где-то вдалеке пробили часы — одиннадцать вечера. — Дмитрий Дмитриевич, — сказала Полина, — а вы не боитесь, что кто-то увидит, как вы гуляете ночью с переодетой девушкой? — Я жандарм, — усмехнулся он. — Могу гулять с кем угодно. Скажу, что вы подозрительная личность, и я веду наблюдение. — Умно, — она улыбнулась в ответ. — А я и правда подозрительная. — Знаю, — Дмитрий взглянул на нее сбоку, — но это не мешает мне… как бы это сказать… — Что? — Желать проводить с вами время, — просто сказал он, — несмотря на ваше необычное поведение. Остановившись, Полина взглянула на него в упор. — Почему вы такой? — спросила она. — Почему вы не пугаетесь и не осуждаете? — А чего мне бояться? — мужчина развел руками. — Я видел в жизни многое, Полина Григорьевна: предательство, ложь и смерть. Но потом увидел вас и понял, что вы не лжете, а живете, как можете. Это прекрасно. Она не знала, что ответить, и в груди девушки колотилось сердце, полное тепла и нежности, которые доселе приходилось прятать под отчаянием и злостью. — Спасибо вам за эти слова, — сказала она тихо.

***

Они прошли еще полчаса. Говорили о пустяках, о погоде, о Петербурге, о том, как прекрасно смотреть на Неву ночью. Полина рассказала, что мечтала стать моряком, но отец сказал, что для женщины это невозможно, и теперь она ходит в сюртуке брата, чтобы хотя бы чувствовать ветер и свободу. — Наверное, это глупо, — сказала она, мимолетно вспомнив, как Пестель раскрыл ее маленькую тайну, — быть девушкой и вести себя, как мужчина. — Ничуть, — твердо ответил Дмитрий. — Вы хотите быть свободной, вот и все. Полина посмотрела на него взглядом, полным отчаянной благодарности, и от такого обожания в ее глазах мужчина смутился. — Вы говорите, как философ, Дмитрий Дмитриевич. — Скорее, как человек, который видел подобное и не смог помочь, — отозвался он, чуть помедлив. — Моя сестра хотела быть художницей, но отец запретил и сказал, что это не женское дело. Она умерла от лихорадки, так и не взяв кисть в руки. — Мне жаль, — прошептала Полина. — Мне тоже, — он вздохнул. — Поэтому, когда я увидел вас, я подумал: «Вот девушка, которая не даст себя сломать». И я хочу быть рядом, хотя бы для того, чтобы смотреть на это чудо. Она покраснела. — Вы говорите слишком красиво, боюсь, я не привыкла. — Привыкайте, — он улыбнулся. Чуть позже они остановились у моста, под которым текла темная и мутная вода Невы, но в свете фонарей казалась жидким серебром. Дмитрий молчал, задумчиво глядя вперед. Ветер трепал его светлые волосы и хлопал полами сюртука. В глазах мужчины танцевали искры. — Пойдемте, — сказал Кудрин наконец, — я провожу вас до на вашу улицу. Но должен предупредить… — О чем? — Полина взглянула на него озадаченно. — Если вы хоть раз ударите кого-то тарелкой в моем присутствии, я закую вас в кандалы. Каховская рассмеялась — и он не выдержал, рассмеялся вместе с ней. Они стояли на мосту, ветер дул в лица, и казалось, что весь мир смотрит на них — двух безумцев, влюбленных в жизнь и друг в друга. Вскоре, неподалеку от своего дома девушка обернулась один раз, махнула рукой, и скрылась в темноте. А жандарм стоял и смотрел вслед, чувствуя, как внутри разгорается что-то великолепное и очень опасное.

***

На следующий день Полина проснулась с мыслью о Дмитрии. Она попыталась прогнать ее — не получилось. Жандарм стоял перед глазами: светловолосый, в синем мундире, с усталым лицом, но теплым взглядом. — Поля! — раздался голос матери из-за двери. — Ты встала? Спускайся к завтраку! — Иду, маменька, — ответила она. Завтрак прошел как обычно — мать вздыхала, отец молчал, но в воздухе висело напряжение. Полина знала: они ждали ее капитуляции, но еще не понимали, что она уже выбрала свой путь. После завтрака она надела платье — впервые за долгое время: светло-голубое, с кружевами, которое мать купила ей год назад, надеясь, что дочь «одумается». Платье было тесновато в груди, но Полина затянула корсет и вышла к родителям. — Ты… — мать замерла с ложкой в руке. — Ты в платье? — Да, маменька, — Полина улыбнулась. — Я подумала, что вы правы и мне нужно бывать в свете. Отец прищурился. — И что же, ты больше не будешь… — Не буду, — перебила она. — Я хочу быть достойной дочерью, чтобы вы гордились мной. Родители смотрели на нее с подозрением, но не могли отказаться от надежды, а Полина мысленно усмехалась, зная, что это платье нужно лишь для отвода глаз. Вечером, когда родители легли спать, она снова переоделась в сюртук брата, нахлобучила треуголку и выскользнула через окно.

***

Собрание Северного общества на этот раз проходило в доме Трубецкого, в небольшой комнате, где за длинным столом сидели молодые мужчины и Ксения Кондратьевна Рылеева. Когда она вошла, все обернулись. — Каховская! — воскликнул Сергей Трубецкой, поднимаясь. — Мы уже начали без вас. Где вы были? — Меня заперли, — коротко ответила она, — но сегодня я пришла. Она села за стол, сняла треуголку и положила на колени. Заседание шло уже около часа — обсуждали планы и распределяли обязанности. Полина слушала вполуха, думая о том, что сказал ей Дмитрий накануне. А потом Трубецкой подошел к ней. — Полина, — сказал он тихо, — мне нужно, чтобы вы сделали одно дело. — Какое? — Мы должны узнать, где находится завещание императора. Пока оно нам не нужно, но иметь дополнительные знания не помешает. Известно, что оно находится в Зимнем дворце, однако где именно, пока является тайной. Полина почувствовала, как сердце забилось быстрее. — Мне нужно отправиться одной? — Да, — без колебаний ответил Сергей Петрович. — Два человека привлекут больше внимания. — Хорошо, — она решительно кивнула, готовая ко всему. — Я справлюсь. — Отлично, — Сергей коснулся ее плеча, — пойдемте, вам потребуется схема дворца, я уже почти начертил ее. Завтра в полночь отправляйтесь туда, но если вас поймают, то вы никого не знаете. — Конечно, — быстро согласилась Полина.

***

Дворец был огромным и темным. Фонари у входа освещали лишь портик, а дальше — сплошная тьма, в которой прятались углы и колонны. Полина шла быстро, стараясь не шуметь, и каждую минуту ждала, что ее кто-то окликнет. Но нет, обошлось. Она дошла до боковой двери, которую ей показал на схеме Трубецкой, и проскользнула внутрь. Коридоры были пусты, лишь где-то вдалеке слышались шаги. Каховская двинулась в кабинет императора, примерно представляя, куда идти. Один поворот, второй, третий — и вот она уже у двери, обитой зеленым сукном. Она положила руку на ручку, но в этот момент за спиной раздался голос. — Стоять. Замерев, Полина медленно обернулась. Нет… не может быть… Прямо перед ней стоял Дмитрий в знакомом мундире, с усталым лицом и твердым взглядом. — Полина Григорьевна, что вы делаете здесь? — Я. — она открыла рот и не знала, что сказать. В голове пронеслась тысяча мыслей, и внезапно она выпалила: — Я искала вас! — Меня? — Да! — она шагнула к нему, стараясь говорить, как можно увереннее. — Я не могла уснуть и думала о вас. Я хотела… — она запнулась, но продолжила, — встретиться с вами опять! Дмитрий смотрел на нее с подозрением, но в его глазах уже загорался теплый свет. — И вы пошли во дворец, чтобы увидеть меня? — Да, — выдохнула Каховская. — Я знала, что вы дежурите сегодня и… ждала, когда выйдете. А потом решила зайти внутрь. Простите, если напугала. — Вы всегда пугаете меня, когда появляетесь неожиданно и без предупреждения, — усмехнулся он. — Простите, — Полина одарила его лукавой улыбкой, впрочем, без капли раскаяния. — Но теперь я здесь. Что вы сделаете? Он посмотрел на нее, на дверь кабинета, снова на нее, и принял решение. — Провожу вас, — сказал он. — Давайте-ка прогуляемся по Петербургу. — Но дежурство… — Если кто-нибудь спросит, что повел подозрительную личность на допрос, — он улыбнулся. — Но едва ли мы встретим любопытствующих в такое время. Они вышли из дворца — так же тихо, как Полина вошла, и довольно скоро оказались на набережной. Ночь была свежей, ветер трепал его плащ и ее сюртук. Жандарм и бунтовщица молча шли рядом, и эта тишина казалась им теплее любых слов.