Часть 2

      Они застали друг друга врасплох в библиотеке — просторной, тихой комнате, куда Сакура иногда заходила в поисках книг для Мегуми, а Тоджи — чтобы найти минутку покоя от бесконечных звонков. Воздух здесь всегда был другим — густым от знаний и тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц.       Сакура, войдя, не заметила его. Он сидел в глубоком кожаном кресле в тени высокого стеллажа, растворившись в полумраке, и наблюдал, как она бродит между полками, ее пальцы скользят по корешкам. Она остановилась у дальнего шкафа и, встав на цыпочки, безуспешно потянулась к книге на самой верхней полке.       Именно тогда он поднялся, и его тень накрыла ее. Сакура вздрогнула и резко обернулась, от неожиданности чуть подпрыгнув на месте. Она оказалась так близко, что ее глаза уперлись прямо в его грудь, в мягкую ткань его темной кофты.       — Позвольте.       Не дожидаясь ответа, он легко достал книгу. Он чуть навис над ней, его рука протянулась над ее плечом, и на мгновение она оказалась в ловушке между его телом и стеллажом. Его пальцы коснулись ее, когда он передавал книгу, — мимолетное прикосновение, вызвавшее короткую искру тока, пробежавшую по ее руке. Воздух в комнате, казалось, сгустился, наполнившись запахом старой бумаги, кожи и его дорогого одеколона — терпкой смесью сандала и чего-то опасного.       — «Миф о Сизифе», — прочитал он название, поднимая бровь. — Не слишком веселое чтение для ребёнка.       — Это для меня, — ответила Сакура, прижимая книгу к груди, как щит. В его присутствии она всегда чувствовала потребность обороняться, но и одновременно — тянуться к нему. — Иногда нужно напомнить себе, что абсурд — это не приговор, а точка отсчёта.       Тоджи прислонился к стеллажу, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но взгляд — тяжёлым и оценивающим, будто он видел не просто студентку с книгой, а сложный пазл, который ему было интересно разгадать.       — Камю в двадцать три года. Амбициозно, — заметил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти отеческая снисходительность, которая на мгновение задела ее за живое. — И что же вы для себя вынесли, Сакура? В чём ваш личный абсурд?       Он намеренно опустил формальность, и от этого её имя в его устах звучало как вызов и ласка одновременно.       — В том, чтобы пытаться найти справедливость в мире, который её не признаёт, — не сдалась она, глядя ему прямо в глаза, отказываясь быть прочитанной как открытая книга. — А ваш, Фушигуро-сан? В том, чтобы управлять хаосом, который вы сами и создаёте?       Уголки его губ дрогнули в почти невидимой улыбке, от которой по ее спине пробежали мурашки. Он обожал, когда она огрызалась. Большинство людей боялись его, но ее смелость была для него свежим ветром.       — Мой абсурд в другом, — он оттолкнулся от стеллажа и сделал шаг вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Теперь она могла видеть мельчайшие детали его лица — легкую усталость вокруг глаз, идельную линию бровей. — В том, чтобы задавать вопросы, на которые уже знаю ответ.       — Например? — её голос прозвучал тише, почти шепотом. Ее сердце колотилось где-то в горле.       — Например, почему умная, красивая девушка, которая могла бы блистать на любом корпоративе, предпочитает проводить вечера, читая мрачную философию в доме человека, который старше её на шестнадцать лет и чья репутация отталкивает большинство здравомыслящих людей.       Он сказал это без упрёка, с холодным, аналитическим любопытством, будто изучал сложную шахматную позицию. Но в его глазах плясали искры — опасные и заинтересованные, выдававшие, что его интерес далеко не чисто академический.       Сакура чувствовала, как учащённо бьётся её сердце. Он снова делал это — стирал границы, заставляя её одновременно чувствовать себя ученицей на экзамене и единственной женщиной в мире. Она заставила себя не отступать.       — Может быть, потому что «большинство здравомыслящих людей» боятся сложностей, — нашлась она, поднимая подбородок. — А некоторые из нас находят их... притягательными. Возможно, меня просто привлекают вещи, которые отталкивают других.       Ее собственная смелость удивила ее. Это был почти прямой намек. На него. На ту опасность и власть, что исходили от него.       Он замер, и в тишине библиотеки слышалось лишь их дыхание — ее, чуть сбившееся с ритма, и его, ровное и контролируемое. Он был так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу, каждый оттенок синего в его глазах, которые сейчас казались почти черными.       — Опасный путь, Сакура, — тихо прошептал он, и его голос приобрёл бархатистую, интимную окраску, предназначенную только для нее. — Сложности имеют привычку поглощать тех, кто не рассчитал сил.       — А может быть, они просто проверяют их на прочность, — выдохнула она, не отводя взгляда, бросая ему вызов. — Или открывают в них что-то новое.       Он смотрел на неё ещё несколько томительных секунд, его взгляд скользнул по ее губам, а затем медленно, почти нехотя, отступил на шаг. Напряжение спало, но обещание, витавшее в воздухе, осталось — густое и сладкое, как мед.       — Не засиживайтесь допоздна, Хатаке, — сказал он, поворачиваясь к выходу. Его голос снова стал ровным и деловым, но она уловила в нём лёгкую, едва слышную хрипотцу, выдававшую его собственное напряжение. — Завтра Мегуми встанет рано. Ему понадобится вся ваша энергия.       И он вышел, оставив её одну с книгой Камю и с громким стуком собственного сердца, которое отказывалось успокаиваться. Она медленно выдохнула, прислонившись к стеллажу. Каждая их встреча была именно такой — игрой с намёками, где ставки были неизвестны, но выигрыш казался бесконечно желанным. И она, к своему собственному ужасу и восторгу, понимала, что готова играть до конца.       Прохлада вечернего воздуха на застекленном балконе была благословением после душной библиотеки. Сакура сидела в плетеном кресле-коконе, мягко покачивавшемся на цепи, и смотрела на бескрайнее море огней Токио. Мегуми в своей комнате старательно выводил буквы в прописях, а ее мысли, как всегда, возвращались к нему. К Фушигуро старшему.       Между ними, казалось, иногда мелькали искры — те самые, что заставляли сердце биться чаще и воздух сгущаться. Но она не была глупа и отнюдь не наивна. Она не позволяла себе строить воздушные замки на зыбком певу случайных взглядов и завуалированных комплиментов. Должна же быть причина, почему такой мужчина все еще один. Может, ему не нужны отношения, пока Мегуми слишком мал? Или его сердце до сих пор занято призраком прошлого? А может, у него уже есть постоянная партнерша, просто она, Сакура, ее никогда не видела? Она не знала, и эта неизвестность была опаснее любой определенности.       — «Вспомнишь солнышко — а вот и лучик», — иронично подумала она, когда его высокая фигура появилась в проеме двери. Он вышел на балкон, видимо, тоже желая насладиться прохладой и видом ночного города.       — Не помешаю? — его голос прозвучал тише обычного, как будто боялся спугнуть тишину.       Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Ее взгляд невольно прилип к нему. Он прислонился к перилам, повернувшись к ней спиной, и мышцы его спины играли под тонкой тканью темно-синей кофты при каждом движении. Его большие, умелые руки с выступающими венами лежали на холодном металле, и в голове, совершенно неуместно и дико, всплыло слово, которое она слышала от подруг в университете, всегда с хихиканьем и намёками — дилф.       — Вовсе нет, — наконец выдавила она, чувствуя, как горит все лицо.       — «Боже», — пронеслось у неё в голове с приступом паники. — «Он и есть ходячее определение. Взрослый, уверенный, с ребёнком... и чертовски привлекательный».       Эта мысль, такая земная и пошлая в контексте их сложных интеллектуальных игр, заставила кровь прилить к её щекам с такой силой, что она почувствовала жар. Она потупила взгляд, сжимая в пальцах край своего пиджака, словно пытаясь ухватиться за реальность.       Тоджи, почувствовав её взгляд, обернулся. Его глаза сразу же сузились, уловив её необычную реакцию — пылающие щеки, опущенный взгляд, нервные пальцы. Он не был слеп. Он видел, как на нее действует его присутствие, но обычно она держалась с достоинством. Сейчас же она выглядела... пойманной на чем-то. Смущенной до глубины души.       Он медленно повернулся к ней полностью, оперся о перила и скрестил руки на груди. В уголках его губ играла тень улыбки — не насмешливой, а заинтригованной.       — В библиотеке вы спорили со мной без тени сомнения, — начал он, его голос был низким и ровным. — А сейчас выглядите так, будто я застал вас за чем-то предосудительным. Неужели вид ночного города так смущает?       Сакура заставила себя поднять на него глаза, пытаясь вернуть себе былое самообладание.       — Ночной город — нет, — честно ответила она, чувствуя, как жар разливается по шее. — А вот некоторые его обитатели... могут сбить с толку.       Его улыбка стала чуть шире, чуть опаснее.       — Обитатели? — он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе. — И что же в них такого смущающего?       — «То, что они — ходячее воплощение всех моих тайных фантазий, о которых я даже боялась себе признаться. Даже не знала, что они у меня есть», — подумала она. Но вслух она сказала иное, находя опору в их привычной игре:       — Их загадочность. Сложность. Непредсказуемость. С ними никогда не знаешь, чего ожидать.       Он смотрел на нее еще несколько секунд, его взгляд скользнул по ее алым щекам, и он тихо рассмеялся — коротко, глубоко, почти про себя.       — Может быть, в этой непредсказуемости и есть вся прелесть, — сказал он наконец, отталкиваясь от перил. — Спокойной ночи, Сакура. Не замерзните.       И он ушел, оставив ее одну с бешено колотящимся сердцем, с пылающими щеками и с одной-единственной, совершенно обескураживающей мыслью: он видел, какое впечатление производит. И беззастенчиво этим наслаждался.

***

      Спустя пару дней раннее утро окрасило небо в пастельные тона. В один из тех редких случаев, когда Сакура осталась ночевать в гостевой комнате, Шиу, встретив ее за завтраком, предложил:       — Я Мегуми в сад отвезу, а тебя — в универ. Мне по пути.       — Ты уверен? — удивилась Сакура. — Я могу на метро.       — Уверен, — он отхлебнул кофе. — Мне с тобой веселее, чем в одиночку в пробке стоять.       Сакура, благодарно кивнув, была только за. Мегуми, сидевший рядом и аккуратно доедающий омлет, довольно улыбнулся — он обожал поездки, где рядом были и Саку, и дядя Шиу.       Когда они подъехали к садику, Сакура вышла, чтобы проводить Мегуми до самых дверей, как всегда, обменявшись с ним их секретным жестом — плавным движением ладони на прощание. Мальчик, довольно улыбаясь, скрылся за дверью.       Когда она вернулась к машине и устроилась на пассажирском сиденье, Шиу повернулся к ней. На его обычно невозмутимом лице играла хитрая, довольная улыбка.       — Ну что, — начал он, плавно трогаясь с места и бросая на нее искоса насмешливый взгляд. — Как ощущения от статуса «няни из песочницы», которую провожает черный Бэнтли? Должна же быть какая-то привилегия у того, чтобы втереться в доверие к такому боссу.       Сакура фыркнула, но щеки ее предательски порозовели. Она уже привыкла к его колкостям и бросала те же.       — А ты как, Шиу? Не надоело быть личным водителем для няни? Должна же быть какая-то привилегия у того, чтобы быть правой рукой человека, нанявшего эту самую няню.       Он громко рассмеялся, явно получая удовольствие от ее ответа.       — Кажется, ты слишком быстро учишься отвечать ударом на удар, — заметил он, но в его тоне сквозило одобрение. — Ладно, сдаюсь. Признаю, вид был довольно милый. Особенно ваш этот секретный танец руками. Тоджи бы позавидовал.       — Он и так знает про него, — улыбнулась Сакура, глядя в окно. — И, кажется, даже не против.       Шиу на секунду задумался, а затем его лицо снова озарила хитрая улыбка.       — Знаешь, а ведь он в последнее время стал... спокойнее. Меньше громит мебель в кабинете после неудачных звонков. Думаю, это твое влияние, «нянечка».       — Может, ему просто наконец-то прописали успокоительное? — отозвалась она с приподнятой бровью, подыгрывая ему.       — О, нет, дорогая, — Шиу покачал головой, и его взгляд стал на мгновение серьезным. — Это точно не таблетки. Это что-то... другое.       Он не стал развивать тему, но понимающая улыбка говорила сама за себя. Шиу видел в ней не просто наемного работника, а человека, который принес в их строгий, упорядоченный мир что-то ценное. И он, как верный друг и защитник этой семьи, был этому только рад.       Вечером того же дня, когда Мегуми был в ванной перед сном, Сакура сидела на диване гостиной, держа в руках планшет и стилус. Она периодически любила рисовать эскизы, но никогда и никому их не показывала — это было ее личное убежище.       Мимо проплыл Тоджи, направляясь к своему кабинету. Ее взгляд, оторвавшись от экрана, невольно, действительно невольно, скользнул за ним. Сам собой, он обогнул его фигуру, спускаясь от широты его спины, тренированной и мощной даже под свободной футболкой, к сужающейся талии и его ягодицам в темно-синих штанах на ремне. Она не стеснялась иногда бросать взгляды на мужские «пятые точки» — не всё же мужчинам глазеть на девушек в подобном ключе. А ее университетские подруги с ней были солидарны — современные женщины любят глазами точно так же, как и мужчины. Это было просто... объективной оценкой прекрасного.       Однако она не обратила внимание, что Тоджи остановился у двери кабинета и чуть развернулся. Он уловил движение ее головы в периферийном зрении и проследил за ее взглядом. Его брови чуть приподнялись вместе с уголком губ, в его глазах вспыхнула тихая, понимающая усмешка.       — «Дилф. Настоящий, стопроцентный. И он прямо передо мной».       Мысль ударила с такой силой и прямотой, что она резко откашлялась, пытаясь прогнать жар, приливший к лицу. Планшет задрожал в её руках, стилус выскользнул из пальцев.       — Опять.       Его голос прозвучал тихо, но ясно, разрезая тишину, как лезвие. Он развернулся к ней всем корпусом и уставился на неё, и в его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только хищное любопытство и нескрываемое удовольствие от ее замешательства.       — Простите? — отозвалась она, чувствуя, как горит все тело, а не только лицо. Она потупила взгляд, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли.       — Второй раз за неделю ты сидишь и краснеешь, глядя на меня, как школьница, — он не сводил с неё глаз, его голос был ровным, но неумолимым. — В первый раз на балконе я списал это на смущение. Но сейчас... — он медленно, почти бесшумно, сделал несколько шагов в её сторону, сокращая дистанцию. Каждый его шаг отдавался в ее натянутых нервах. — Сегодня я хочу знать, о чём ты думаешь, Сакура. Что за мысли заставляют тебя выглядеть так, будто тебя поймали на месте преступления?       Он остановился прямо перед диваном, его тень накрыла ее. Он расслабленно сунул руку в карман, демонстрируя полный контроль над ситуацией.       — Ну? — он мягко, но настойчиво подтолкнул ее к ответу. — Или тебе нужно время, чтобы придумать правдоподобную отговорку?       Сакура сглотнула, поднимая на него взгляд. Бежать было некуда. Лгать бесполезно — он видел ее насквозь. Оставался только один выход — отчаянная, сумасшедшая честность. Она глубоко вздохнула, сжимая планшет так, что костяшки пальцев побелели.       — Я подумала... — раз он хочет от нее честности, пожалуйста. Пусть получает. Она встала с дивана и сложила руки на груди, приблизившись к нему сама. Разница в возрасте не мешала ей смотреть на него прямо, как и в росте, будто это не он был выше нее почти на голову, а она. Ее сердце колотилось где-то в горле, но гнев и вызов помогали держаться. — Что вы — ходячее определение дилфа.       Она ожидала непонимания, легкого презрения или, в лучшем случае, снисходительной улыбки. Однако вместо этого на его лице промелькнула тень настоящего, живого удивления, а затем он тихо рассмеялся. Низкий, бархатный, глубокий смех, который, казалось, шёл из самой его груди и вибрировал в воздухе между ними. Это был не тот смех, которым смеются над кем-то. Это был смех человека, который получил именно тот ответ, на который тайно надеялся.       — Вот о чём ты думаешь, глядя на меня? — он проговорил, и в его голосе слышалась удивлённая, но откровенно довольная усмешка. Он знал этот термин. Слишком хорошо. Похоже, его мир был куда ближе к ее собственному, чем она могла предположить. А это «ты» прозвучало как обжигающее прикосновение, более интимное, чем его шепот. Оно окончательно снесло хрупкую стену между работодателем и сотрудником, между миром «Фушигуро-сан» и тем, что происходило сейчас.       Её глаза распахнулись чуть шире, а щеки, и без того пылавшие, вспыхнули с новой силой. Это была не та реакция, которую она ожидала.       — Вы... вы знаете, что это значит? — выдохнула она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ее дерзкий план мгновенно рухнул.       Тоджи перестал смеяться, но довольная улыбка не покинула его лица. Он сделал шаг вперед, заставляя ее инстинктивно отступить, пока ее ноги не уперлись в край дивана.       — Милая Сакура, — его голос стал тихим и обволакивающим, как теплый мед. — Я могу быть старше тебя, но я не жил в пещере. И, должен сказать, — его взгляд скользнул по ее фигуре с такой откровенной оценкой, что у нее перехватило дыхание. — Я весьма польщен. Хотя, — он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала прямо у нее над ухом, заставляя ее вздрогнуть, — Любопытно... что в этом термине тебя привлекает больше: первая буква... или последняя?       Он выпрямился, наслаждаясь ее абсолютно потерянным видом. Ее бравада испарилась, оставив лишь смущенную, пунцовую девушку, попавшуюся на собственной дерзости. Она захотела его смутить но сама же напоролась на наставленное против него оружие.        Ее дерзость — выпалить ему прямо в лицо такое слово — и её мгновенная, природная застенчивость создавали притягательное сочетание, сводившее с ума. Она ему нравилась. Не просто как мимолётная прихоть. Она занимала его мысли уже давно. И он знал — будь его интерес хоть каплю менее взаимным, этого диалога никогда бы не случилось. Она не из тех, кого можно заставить.       Но сейчас, глядя в её распахнутые глаза, он ощутил лёгкое, почти аналитическое удивление. Она знала. Она прекрасно осознавала, что между ними шестнадцать лет разницы, что он мужчина с тёмным, сложным прошлым, отец ребёнка. И всё это, судя по всему, не просто не пугало её, а, кажется, даже... притягивало.       — Интересно... — тихо произнёс он, его голос был низким и задумчивым. Его палец медленно провёл по её разгорячённой щеке, затем по линии челюсти, заставляя её содрогнуться. — Тебя должно было бы отталкивать. Или, по крайней мере, настораживать.       Он говорил не как человек, ищущий подтверждения, а как учёный, изучающий любопытный феномен.       — А тебя это... — он сделал крошечную, едва заметную паузу, вглядываясь в её зрачки, — ...привлекает?       Вопрос повис в воздухе, прямой, бесстыдный и лишённый всякой романтики. Но в нём и заключалась их правда — сырая, неудобная и невероятно искренняя. Он не спрашивал, нравится ли он ей, потому что ответ на этот вопрос он уже знал. Он спрашивал о сути, о том самом тёмном притяжении, которое она сама озвучила своим шёпотом. И он ждал ответа, затаив дыхание.       — Вы задаете слишком личные вопросы, Тоджи-сан.       Она произнесла это с внезапной твёрдостью в голосе, прямо глядя ему в глаза. Но её защита была прозрачной, как стекло. И он это видел. Видел, как её взгляд на мгновение дрогнул и ушёл в сторону, как её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, выдавая внутреннюю бурю.       Он медленно, как хищник, оценивающий добычу, склонил голову набок. Уголки его губ поползли вверх в едва уловимой, но безошибочно торжествующей ухмылке.       — Я так и понял, — и его голос прозвучал низко и бархатисто, полный неподдельного удовольствия от её смущения. — Ты уходишь от ответа. А значит, я прав.       Он не стал давить сильнее. Вместо этого он приблизился, и его пальцы заправили ее розовые пряди, притрагиваясь к чувствительной кожи под её ухом.       — Ничего, — выдохнул он прямо в её кожу, заставляя её вздрогнуть. — Мне нравится, что ты пытаешься сохранить лицо. Продолжай в том же духе. Это... привлекательно.       В его словах не было насмешки. Было признание. Признание в том, что эта игра — её попытки быть сильной, её смущение, её неуверенность — была для него частью её очарования. И этот шёпот, это признание, было разоблачительнее и интимнее, чем любой прямой ответ, который он мог бы от неё услышать.       Но пока его пальцы обжигали её кожу, а разум мутился от близости, в голове у Сакуры пронеслась трезвая, холодная мысль.        — «Не заигралась ли я?»       Она слишком молода и неопытна для таких тонких игр с мужчиной, который, казалось, дышал этой опасной границей между искренностью и манипуляцией. Он слишком хорошо знал силу своего воздействия, слишком откровенно наслаждался её смущением. И этот опыт не взялся из ниоткуда.       Сколько ещё женщин теряли голову, глядя в эти пронзительные синие глаза? Есть ли у него сейчас кто-то? Постоянная партнёрша, любовница, о которой она не знает? Вдруг он просто развлекается, а завтра всё вернётся на круги своя, и она останется одна со своим стыдом и разбитым сердцем?       Её тело чуть трепетало от его прикосновения, но в душе уже поселилась крошечная, колючая льдинка сомнения. Он не обязан. Он ничего не должен ей, и между ними не произошло ничего, кроме этого опасного флирта. Но контекст — её смущение, его торжество, эта внезапная близость — давал ей право на дерзость. И она решила воспользоваться этим порывом, пока не передумала.       — У вас кто-то есть? — выдохнула она, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.       — А что, — его голос прозвучал приглушённо, губы всё ещё были опасно близко. — Ты хотела бы оказаться на месте такой женщины? Или же интересуешься, не прилетит ли под окна твоего дома взбешенная фурия?       Он пытался вернуть контроль, снова увести разговор в русло лёгкого флирта. Но Сакура не купилась.       — Я не поведусь на вопрос с выбором без выбора, — усмехнулась она, и в её голосе впервые прозвучали нотки той же уверенности, что была у него. — Вам самому разве неинтересно, — она сделала крошечную, театральную паузу. — Может, у меня вообще есть парень?       Она произнесла это резко, почти вызывающе, наблюдая за его реакцией.       И она её получила. Его насмешливый прищур исчез, сменившись быстрым, почти мгновенным аналитическим взглядом. Он изучал её лицо, ища следы лжи или намёк на игру. Воздух в комнате снова застыл, но на этот раз напряжение было иного рода — это была дуэль, и она только что нанесла неожиданный удар.       Уголок его рта дёрнулся. Не в улыбке, а в непроизвольном спазме интереса и... чего-то ещё, тёмного и притягательного.       — Есть? — его голос прозвучал тише, но твёрже. Один-единственный вопрос, который весил больше, чем все его предыдущие намёки.       — Нет, — легко отозвалась она, и в её глазах плясали смешинки, будто она только что провернула гениальную аферу. — Вы действительно думали, что я бы позволила себе так смотреть на кого-то, будь у меня отношения? — она вздернула бровь с вызывающей невинностью, прямо намекая на свой недавний «аналитический» взгляд.       Её ответ, такой лёгкий и прямой, обезоружил его на секунду. Вместо того чтобы защищаться или оправдываться, она просто... отбросила саму возможность.       Он медленно выдохнул, и твёрдая маска на его лице наконец дрогнула, сменяясь чем-то более тёплым, более настоящим. Низкий, сдержанный смешок вырвался из его груди.       — Нет, не думал, — признался он, и его голос приобрёл новую, бархатистую глубину. Он снова приблизился, но на этот раз его движение было не угрозой, а приглашением. Его рука поднялась, чтобы коснуться её щеки, и большой палец провёл по её скуле. — Но услышать это от тебя... приятно.       В его взгляде читалось не просто удовлетворение, а глубокая, жгучая признательность. Она была честна с ним. В мире, построенном на полуправдах и манипуляциях, её прямоту он ценил больше всего.       — Значит, — он наклонился так близко, что их дыхание смешалось. — Теперь мы выяснили, что мы оба свободны. И оба только что сделали выбор. Однако... Теперь мне стало гораздо интереснее, о чем ты еще думаешь, глядя на меня. Но, пожалуй, оставим это на следующий раз. А то ты совсем сгоришь от стыда, — проговорил он беззаботно, возвращая вечеру видимость непринужденности, прекрасно зная, что ни о какой непринужденности не может идти речи.       Это было его мастерское движение — отступить ровно тогда, когда напряжение достигло пика. Оставить ее одну с этим жаром на щеках, с дрожью в коленях и с тысячью невысказанных мыслей, которые теперь будут терзать ее до следующей их встречи       И, повернувшись, он так же медленно и бесшумно направился к своему кабинету, оставив ее стоять у дивана с пылающим лицом, бешено колотящимся сердцем и с одной-единственной, совершенно обескураживающей мыслью: она только что проиграла эту битву с оглушительным треском. И, что самое ужасное, часть ее не хотела, чтобы эта игра когда-либо заканчивалась.       Сакура медленно опустилась на диван, ее ноги подкосились. Планшет безжизненно лежал рядом. Она провела ладонями по пылающим щекам, пытаясь остыть.       — «Первая буква... или последняя?» — Этот вопрос висел в воздухе, обжигая ее сильнее любого прямого признания.       Она думала, что шокирует его своим знанием этой аббревиатуры, своей «взрослостью». Но он... он был на другом уровне. Он не просто знал значение слова — он играл с ним, с ее собственными мыслями, с ее телом, которое все еще дрожало от его близости. Эта игра была опасной, потому что правила устанавливал он. И самое страшное было то, что ей отчаянно хотелось продолжать играть, даже понимая, что шансов на победу у нее нет. Он был слишком опытен, слишком уверен в себе, слишком... соблазнителен в своей откровенности.       И когда до нее дошла вся глубина его вопроса — намек на отцовство и на скрытое влечение — она с тихим стоном закрыла лицо руками. Она проиграла эту битву. Но война только начиналась.

***

      Мужчина проснулся ранним утром следующего дня от глухого, но ощутимого удара в одной из комнат. Будто на пол упало тело. Он нахмурился и поднялся с постели. Не став утруждаться, он наспех накинул лишь светло-серые домашние штаны и вышел в коридор, прислушиваясь.       Топот ног — быстрый, панический — приближался. Из-за поворота на него вылетела Сакура, врезавшись лицом в его обнаженную грудь. Она испуганно отшатнулась, и Тоджи успел заметить, что она и без ее маневра вся дрожит, а глаза широко раскрыты.       — Простите, пропустите! — она, не глядя, оттолкнула его в сторону и рванула дальше по коридору, к выходу.       — Что произошло? — его голос был хриплым от сна, но твердым.       — Я почти проспала на экзамен! — в отчаянии крикнула она через плечо, продолжая метаться в поисках вещей.       Тоджи скрестил руки на груди, чувствуя, как по коже проходит приятная прохлада после ее горячего прикосновения.       — Сегодня суббота, — нахмурился он, беззастенчиво потирая ладонью мышцы ребер, в которые она впечаталась. Он не играл телом, не красовался — он просто существовал в своей шкуре с такой естественной, неосознанной уверенностью, что это зрелище на мгновение затормозило Сакуру посреди ее хаотичных действий. Ее взгляд, против воли, скользнул по его торсу, задержался на рельефе пресса, и лишь потом взметнулся к лицу. Она почувствовала, как по щекам разливается густой румянец, и резко отвернулась, нагнувшись к сапогам, чтобы шторой розовых волос скрыть пылающее лицо.       — Я учусь по субботам. И у меня осталось не так много времени, чтобы успеть добраться до дома, а после — в институт, — проговорила она в пол, торопливо застегивая сапог.       Тоджи наблюдал за ее суетой, за тем, как дрожат ее пальцы на пряжке.       — Я отвезу тебя, — сказал он просто, поворачиваясь и направляясь к своей спальне за ключами. — Буду через минуту. Сиди и не дергайся.       — Но я уже начала вызывать такси, — попыталась протестовать она, все еще теребя телефон в руках.       — Тогда отменяй, — его голос донесся из глубины апартаментов, не оставляя пространства для споров. Он вернулся через мгновение, уже в просторной черной толстовке и тренировочных штанах, на ходу проверяя ключи от машины. — Чего стоим, кого ждем? Побежали на твой экзамен.       — Сначала ко мне домой, — напомнила она, путаясь в рукавах собственной куртки. — Мне нужны конспекты и зачетка.       — Ага, — коротко кивнул он, и они вышли из квартиры.       В лифте Сакура, отдышавшись, назвала адрес. Тоджи, уже заводивший двигатель своей мощной, но неброской машины, нахмурился.       — Синсэкай? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки неподдельного удивления.       — Да, — отозвалась она, пристегивая ремень. Но, глядя на его лицо, уточнила: — Что-то не так?       — Не самый безопасный район для такой, как ты, — проговорил он, плавно выезжая со стоянки. — Особенно в такое время, когда ты возвращаешься домой отсюда.       Он вел уверенно и быстро — Сакура видела цифры на спидометре, однако комфортабельность машины и его абсолютное спокойствие полностью поглощали пугающее ощущение скорости. Он не хотел давить на нее, но не мог не спросить:       — Почему не переедешь оттуда? Зарплата вроде позволяет уехать в место получше, — он скосил на нее взгляд на мгновение, не отрываясь от дороги. Он знал размер ее зарплаты лучше кого бы то ни было, будучи ее работодателем.       Сакура, сидя в его машине, наконец-то чуть расслабилась. Его присутствие, странным образом, накладывало на нее волну спокойствия. Она понимала, что неизбежное либо уже произошло, либо нет, и теперь все было в руках судьбы. Возможно, одногруппники прикроют ее, оставив ее фамилию на последнюю очередь в списке. Поэтому она позволила себе небольшую откровенность. За время работы они немного сблизились, и ее слова не прозвучали с внезапной навязчивостью.       — Жизнь... слишком непредсказуемая вещь, — тихо начала она, глядя в окно на мелькающие огни. — Когда вчера у тебя была семья, а сегодня уже нет, то и с работой, и с крышей над головой может произойти то же самое.       Слова о семье повисли в воздухе, ударив Тоджи по голове. Мужчина слегка сжал пальцы на руле. Это была не абстрактная фраза. Это была личная история, озвученная с тихой прямотой. Он посмотрел на нее боковым зрением — на ее профиль, озаренный утренним светом, на упрямо сжатый подбородок. В ее словах не было жалости к себе, лишь холодный, обыденный факт.       — «Она говорит так, будто это случилось с ней лично», — пронеслось у него в голове. «Не "если", а "когда". Когда у тебя была семья, а потом ее не стало».       Она не сказала прямым текстом, что боится потерять работу и то хрупкое равновесие, что обрела в его доме, однако ее последующее молчание позволило мужчине осознать всю глубину ее слов. И она продолжила, будто защищая свою позицию:       — Поэтому я не хочу рисковать, въехав в более дорогое жилье, а потом не суметь за него расплачиваться и вновь искать пристанище, поджав хвост. Зато у этого есть плюс: я прекрасно знаю цену деньгам, Тоджи-сан. Я всегда откладываю и, надеюсь, эта разница будет хорошим взносом за уже свое жилье в будущем. Понимаю, что сходу на свое не накопить, но все грандиозное всегда начиналось с малого.       Тоджи молча слушал, его взгляд был прикован к дороге, но ум был полностью поглощен ею. В ее словах не было жалоб — только трезвый, взрослый расчет и упрямая надежда. Это было... неожиданно. Гораздо глубже, чем он предполагал. Он, который сам вырос в хаосе и научился полагаться только на себя, видел в ней родственную душу. Не ту, что ищет спасения, а ту, что строит свою крепость кирпичик за кирпичиком, зная, что никто не придет на помощь. Эта мысль вызвала в нем странное, почти инстинктивное чувство признательности. И желание... не защитить, нет. А скорее, дать опору. Дать ей ту стабильность, которую она так яростно пыталась создать для себя сама.       — Разумно, — наконец произнес он, сворачивая на ее улицу. В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения — лишь тихое уважение к ее прагматизму. Он понял, что за ее мягкостью и розовыми волосами скрывается стальной стержень, выкованный жизнью, которую он знал слишком хорошо. И это заставляло смотреть на нее по-новому.       Сворачивая в ее район, его взгляд скользнул по темным переулкам.       — Но иногда экономия на безопасности — самая дорогая цена.       Сакура чуть нахмурилась, соглашаясь с ним, и кивнула.       — Я быстро.       — Не торопись, — его ответ прозвучал неожиданно мягко.       Она умчала и скрылась за дверью подъезда. Тоджи чуть приподнялся в кресле, рассматривая темноту, в которую шагнула Сакура. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он нахмурился: в ее подъезде даже лампочки не горели. Густая, почти осязаемая тьма, в которой можно было с легкостью спрятаться. А если бы там сидел какой-нибудь алкаш или наркоман, которому бы приспичило пристать к девушке?       Он мысленно поставил этот вопрос на карандаш. Обсудит с ней позже, но не перед экзаменом — и так волнительное событие, которое она чуть не проспала. Но зерно беспокойства, маленькое и настойчивое, уже было посажено.       Сакура появилась через несколько минут, слегка запыхавшись, с туго набитым рюкзаком через плечо. Она погасила фонарик на телефоне, когда дверь за ней захлопнулась, будто это был отработанный до автоматизма жест. Он лишь молча убедился в своей правоте, глядя на то, как она приспособилась к жизни в этом районе. Наверняка у нее даже перцовка в рюкзаке есть — он был в этом абсолютно уверен. Эта мысль почему-то не принесла ему облегчения, а лишь подчеркнула ту пропасть, что лежала между их мирами.       — Все? — спросил он, когда она снова устроилась на пассажирском сиденье, уже более собранная, с конспектами на коленях.       — Все, — она кивнула, проводя ладонью по волосам, будто смахивая с себя атмосферу того темного подъезда. — Спасибо, что подождали.       Тоджи лишь коротко кивнул в ответ, уже направляя машину в сторону ее института. Но в его голове уже зрел план. Тихий, методичный и не терпящий возражений. Он попрощался с ней, коротко кивнув и бросив через плечо лаконичное:       — Удачи.       Сакура, уже выскакивая из машины, обернулась и искренне, по-настоящему тепло улыбнулась ему:       — Большое спасибо вам! За все!       Он постоял на парковке не дольше минуты, наблюдая, как ее розовая голова скрывается среди других студентов. Его взгляд был спокоен и аналитичен. Он заметил присвистывания парочки парней, их удивленные взгляды, скользящие по его машине и его фигуре. Он прекрасно понимал, как это выглядело со стороны: взрослый, состоявшийся мужчина на серьезном автомобиле привозит юную студентку. Папочка. В умах этих зеленых юнцов уже рисовались определенные картины.       И знаете что? Его это абсолютно не смущало. Напротив, в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на холодное, хищное удовлетворение. Ему бы даже доставило определенное удовольствие, если бы часть этих зеленых юнцов отвадилась от нее, завидев эту немую сцену. Пусть знают, что за ней есть глаз, куда более зоркий и опасный, чем их восторженные взгляды. Это был не акт ревности, нет. Это был инстинкт территориальности, тихое, но недвусмысленное предупреждение.       Он тронулся с места, не обращая больше внимания на провожающие взгляды. У него были дела. Но на его лице застыла легкая, почти невидимая улыбка. Очень может быть, что эта утренняя суета принесла неожиданный бонус.