Часть 3

      В понедельник Сакура вновь переступила порог дома Фушигуро. Она задержалась почти на час, о чем предусмотрительно сообщила Тоджи сообщением. Залетев в квартиру, она хотела сразу пройти к Мегуми и извиниться за опоздание, сжимая в руке шоколадку, купленную в знак извинений. Она думала, что Тоджи еще нет дома или он в своем кабинете.       Однако именно он встретил ее первым, выйдя из гостиной с телефоном в руке. Он успел заметить ее еще в прихожей.       — Привет, — его голос прозвучал ровно, без привычной отстраненности.       — Добрый день, Тоджи-сан, — автоматически ответила она, застегивая замок на куртке.       Мужчина коротко отмахнулся, убирая телефон в карман:       — Ты почти часть семьи. Мегуми, кажется, любит тебя больше, чем меня. Можешь перестать «выкать» и тем более добавлять «-сан».       Сакура улыбнулась, и в груди у нее разлилась теплая, щемящая волна. Он нравился ей, определенно. И его самостоятельная инициатива — хотя бы немного, хоть на чуть-чуть сократить дистанцию между ними — порадовала сильнее, чем она готова была признать.       Прежде чем она успела что-то сказать, он продолжил, его тон стал деловым, но в глазах читалась непоколебимая решимость:       — И вот что. Мы с тобой договоримся, — он сузил глаза, как человек с деловой хваткой, который должен продавить свое предложение. — Ты меняешь жилье.       Сакура удивленно подняла брови. Он ответил тяжелым, весомым взглядом, не оставлявшим пространства для возражений.       — Можешь обратиться к Конгу или найти сама — неважно. Разницу в аренде я закрою сам.       Он не ставил ультиматум, но в то же время и совершенно не спрашивал. Это была констатация факта. Сакуре не нужны были разъяснения, она не стала упираться и разыгрывать невинность. Их диалог в машине был вполне содержательным и привел их к этой точке.       Однако, невзирая на ее рациональную часть, ту, что была полностью согласна с Тоджи, ее чувственная часть была смущена. Щеки предательски запылали, и она кивнула, поправив волосы в попытке скрыть легкое волнение. Это предложение было не просто щедрым — оно было глубоко заботливым, и ей потребовалось все ее мужество, чтобы просто принять его, ответить тем согласием, которого он от нее ожидал.       — Договорились, — тихо, но четко сказала она, встречая его взгляд.       Уголок его рта дрогнул в почти невидимом одобрении. Он выдержал небольшую паузу, прежде чем спросить уже совсем другим тоном — без прежней деловой резкости, скорее с легкой, почти незаметной заинтересованностью:       — Как твой экзамен?       Будто того серьезного разговора между ними и не было.       — Я сдала, — кивнула она, и на ее лице наконец расцвела свободная, немного уставшая улыбка. — В субботу на четыре, но ни я, ни преподаватель не были согласны с результатом, поэтому сегодня была пересдача. Закрыла на пять. Поэтому я сегодня и задержалась.       — Молодец, — произнес он просто, без лишних эмоций, но в этом коротком слове прозвучало искреннее признание. — Топай к Гуми. Он весь день ходил и спрашивал, когда ты придешь.

***

      Мегуми, порывшись в глубине одного из шкафов, откопал старинную шахматную доску. Сакура, устроившись с ним на диване гостиной, терпеливо объясняла основы: как ходит слон, почему король такой важный, но неуклюжий.       Мимо с телефоном в руках проходил Шиу Конг. Деловая переписка на экране оборвалась на полуслове. Он замедлил шаг, с любопытством оглядев неожиданную картину: серьезный, как всегда, Мегуми, склонившийся над доской, и Сакура, ее розовые волосы падали на плечи, пока она расставляла фигуры.       — Присоединяйся, — предложила Сакура, заметив его взгляд.       Шиу усмехнулся, заблокировав экран телефона.       — Я обведу тебя в два счета, — бросил он с привычной снисходительностью.       — А вот и нет, дядя Шиу! — Мегуми тут же вступился за свою няню, его серьезные глаза вспыхнули. — Саку очень хорошо играет!       — Правда? — Шиу с внезапным интересом убрал телефон в карман брюк. — Ну, давай проверим.       Он расстегнул манжеты своей черной рубашки, чуть закатал рукава, демонстрируя дорогие часы, и устроился напротив нее с видом человека, готового быстро и эффектно закончить партию.       Спустя полтора часа и несколько сокрушительных партий Шиу сидел, запустив руки в свои идеально уложенные волосы, и едва не застонал. Очередная его, казалось бы, безупречная атака закончилась матом в три хода. Он смотрел на доску, словно не веря собственным глазам.       — Да как ты это делаешь? — в его голосе звучало не столько раздражение, сколько откровенное изумление. Он, человек, привыкший просчитывать ситуации на десятки шагов вперед, был разгромлен.       Сакура лишь хитро хмыкнула, притворно-печально пожав плечами. Ее глаза, однако, весело поблескивали.       — Не знаю, — ответила она с притворной невинностью, за которой скрывался острый, стратегический ум, достойный настоящего игрока.       — А я говорил, что она хорошо играет! — довольно подначил Мегуми.       — Зря я тебя не послушал.       В этот момент из кабинета вышел Тоджи. Он остановился на пороге, наблюдая за сценой: его друг и правая рука в состоянии легкого шока, его сын, с восхищением смотрящий на Сакуру, и она сама — спокойная и немного загадочная с этой своей хитрой улыбкой. Он ничего не сказал, просто стоял и смотрел, и в его обычно невозмутимом взгляде читалось нечто новое — глубокая, тихая заинтересованность.       Эта маленькая победа Сакуры над Шиу стала еще одним кирпичиком в стене его растущего уважения и влечения к ней. Она была не просто доброй и заботливой. Он всегда знал, что она умна, но сейчас он видел в ней силу, которую не показывали в резюме. Силу, которая могла не только убаюкать ребенка, но и на равных сразиться с одним из самых пытливых умов, которые он знал.       — Что, тебя обскакали? — Тоджи, стоявший в дверях, поднял бровь, и в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. Вид его слегка помятого и озадаченного друга был зрелищем редким и приятным.       — Ну давай, попробуй победить ее сам. Не выйдет, — буркнул Шиу, сгребая фигуры обратно на доску. Но в его глазах, вопреки поражению, вспыхнула искра хитрости и веселья. Он явно получал какое-то извращенное удовольствие от того, что сейчас на его месте окажется кто-то другой, а именно — его непобедимый босс. Он повернулся к Мегуми, который начинал слегка скучать от долгой интеллектуальной битвы.       — Пойдем мультики посмотрим, пока они тут занудствуют?       — Пойдем! — повеселел мальчик, тут же соскочив с места и доверчиво взял протянутую руку Шиу.       Оставшись наедине, Тоджи медленно подошел к шахматной доске и опустился напротив Сакуры. Его движения были плавными, полными скрытой силы. Он неспеша начал расставлять фигуры на своей стороне.       — Ну что, Хатаке, — его голос прозвучал низко и заинтересованно. — Покажешь класс?       Сакура почувствовала, как по спине пробежал легкий трепет. Игра с Шиу была шутливым вызовом. Игра с Тоджи... чувствовалась иначе. Более личной. Более значимой.       — Не обещаю, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и передвигая свою первую пешку. — Но постараюсь.       Он уступил ей играть белыми, а на свою сторону расставил черные фигуры. Они сыграли первую партию почти молча. Он играл агрессивно, атаковал, жертвовал фигуры без сожаления. Она — выстраивала оборону, терпеливая и расчетливая. Он выиграл, поставив мат за три хода.       — Ты играешь, как бульдозер, — заметила она, переставляя фигуры. — Сносишь все на своем пути.       — Самый прямой путь — обычно самый эффективный, — парировал он, развалившись на подушке дивана. — А ты слишком осторожна. Боишься терять.       — Я ценю то, что имею, — ответила она, делая первый ход во второй партии. — В отличие от некоторых.       На этот раз новая игра затянулась. Фигуры двигались по доске, как две враждующие армии, а за окном садилось солнце, окрашивая комнату в багровые тона. Воздух сгустился, наполненный щелчками фигур и тишиной, более красноречивой, чем любые слова.       В решающий момент она пожертвовала ладью, чтобы открыть его короля для атаки. Тоджи наклонился вперед, его внимание полностью приковано к доске. Он видел ловушку, но и восхищался ее смелостью.       — Опрометчиво, — прошептал он, больше для себя.       — Или гениально? — бросила она вызов, ловя его взгляд.       Их глаза встретились над шахматной доской, и в этот миг игра вышла далеко за рамки простого соперничества. Это была метафора. Он — неудержимая сила. Она — непоколебимая преграда, которая училась контратаковать.       Он сделал ход, уклонившись от ловушки, но ослабив свою защиту. Она не стала медлить. Ее легкая фигура, которую он счел незначительной, прошлась по диагонали, поставив мат.       Тишина повисла в комнате. Тоджи смотрел на доску, а затем медленно поднял на нее взгляд. В его глазах не было досады. Было удивление, уважение и то самое, опасное осознание, которое витало между ними с самого начала.       — Кажется, я недооценил тебя, — его голос был низким и обволакивающим.       — Многие так делают, — она улыбнулась, собрав свои фигуры. Ее сердце бешено колотилось. Она не просто выиграла партию. Она доказала ему что-то. И себе тоже. — Потом и удивляются.       Они замолчали, погрузившись в игру. Воздух наполнился напряжением, совсем иным, чем с Шиу. Здесь не было места легкому флирту или дружескому соперничеству. Каждый ход был безмолвным диалогом, изучением друг друга на самом глубинном уровне. Тоджи играл так же, как и жил — расчетливо, агрессивно, но с холодной, неспешной уверенностью. Сакура отвечала терпением и неожиданными, почти интуитивными комбинациями, которые заставляли его на секунду задумываться, его взгляд становился пристальнее, острее.       Он не просто играл в шахматы. Он читал ее. И она, в свою очередь, начинала читать его. И в этой тихой битве умов, под приглушенные звуки мультфильма из соседней комнаты, рождалось что-то новое — взаимное уважение, переходящее в нечто гораздо более теплое и опасное. Проиграет ли он ей, как Шиу, было уже не так важно. Гораздо важнее было то, что он нашел в ней достойного соперника. И, возможно, нечто большее.       Он проводил ее до двери в тот вечер. И когда она уже выходила, его рука легла на косяк, ненадолго блокируя ей путь.       — В следующий раз, — сказал он, и в его тоне снова зазвучали те самые, опасные нотки. — Я не буду столь снисходителен.       — Я на это и надеюсь, — ответила она, не опуская глаз.       Дверь закрылась, оставив его одного в тишине опустевшей прихожей. Тоджи вернулся в гостиную и еще долго смотрел на шахматную доску, где несколько минут назад его король признал свое поражение. Он улыбнулся. Впервые за долгие годы он встретил соперника, который заставлял его чувствовать себя живым. И этот соперник был хрупкой девушкой с розовыми волосами, которая поставила ему мат не только на доске, но и в его собственной, тщательно выстроенной обороне.       Он прошел в детскую, где в углу комнаты мягко светился экран телевизора, а Мегуми, уснувший после мультиков, лежал в кресле-мешке, укрытый пледом. Шиу, растянувшись в таком же кресле рядом, с прищуром изучал друга.       — Ну что, великий стратег? — лениво поинтересовался Шиу. — Поделишься впечатлениями?       Тоджи провел пальцами по черным волосам, вспоминая фигуры, все еще стоявшие на проигравшем поле.       — Она... неожиданна, — произнес он наконец, и в его голосе звучала не досада, а глубокая заинтересованность.       — Расшифруй для простых смертных, — усмехнулся Шиу.       — Она не играет, чтобы победить. Она играет, чтобы пережить, — Тоджи поднял взгляд, его глаза были темными и серьезными. — Ее защита... это не трусость. Это терпение. Она ждет, пока твоя атака исчерпает себя, и только тогда наносит удар. В самый уязвимый момент.       — Я атаковал, как всегда. Прямо и без лишних церемоний. А она... ждала. И когда я уже почти праздновал победу, она нашла единственную слабость, которую я сам же и создал.       Шиу свистнул и встал, тихо покидая детскую. Мужчины неспешно вернулись обратно в гостиную.       — Звучит знакомо. Напоминает тебя в молодости, пока ты не понял, что грубая сила решает больше проблем, чем хитрость.       — Возможно, — Тоджи снова уставился на доску, словно пытаясь разгадать загадку, которую ему только что загадали. — Но в ее игре нет цинизма. Только... упрямая надежда, что если продержаться достаточно долго, то решение найдется. Глупо.       — Глупо, — согласился Шиу. — Но сработало против тебя. Интересно, почему?       Тоджи не ответил. Он смотрел на шахматную доску, но видел не ее. Он видел темный подъезд в Синсэкае, где она автоматически гасила фонарик. Видел ее смущение, когда она назвала его дилфом. Видел ее спокойную улыбку, когда она ставила ему мат.       Она была полной ему противоположностью. Где он видел слабость — уничтожал, она видела — защищала. Где он шел напролом, она ждала. И сегодня вечером она доказала, что ее способ не просто имеет право на существование. Он может быть победоносным.       Он отодвинул от доски свою побежденную фигуру.       — Она напоминает мне, кем я мог бы стать, если бы выбрал другой путь, — тихо произнес он, больше сам для себя.       Шиу поднял бровь, но промолчал. Он понимал, что стал свидетелем чего-то важного. Не просто проигрыша в шахматы. А начала фундаментального сдвига.       Тоджи наконец оторвался от доски и посмотрел на спящего сына. Потом его взгляд медленно переместился на закрытую дверь, за которой исчезла Сакура.       — В следующий раз, — повторил он свои же слова, но на этот раз с иным оттенком — не вызовом, а обещанием. Обещанием более сложной, более глубокой игры. Игры, в которую он вдруг очень, очень захотел играть.       Он улыбнулся. Впервые за долгие годы он встретил соперника, который заставлял его чувствовать себя живым. И этот соперник был хрупкой девушкой с розовыми волосами, которая поставила ему мат не только на доске, но и в его собственной, тщательно выстроенной обороне.

***

      — Саку, смотри!       Мегуми вбежал в гостиную, сжимая в руке лист бумаги. Его обычно серьезные глаза сияли торжеством. Сакура отложила учебник по международному праву и улыбнулась, видя его восторг.       — Что у тебя там, показывай!       Он важно развернул перед ней рисунок. На нем были изображены три фигурки. Одна — большая, с торчащими вверх черными волосами. Другая — поменьше, с синими точками-глазами. И третья — с клубком длинных розовых линий на голове. Все они держались за руки. А в углу, выведенное неуверенной рукой, но с огромным старанием, было написано: «Саку, Гуми и Папа».       — Это мы? — прошептала Сакура, и у нее защемило сердце от нежности.       — Угу, — кивнул он, забираясь к ней на диван и уютно устраиваясь под боком. — Это наша семья. Воспитательница сказала, что можно нарисовать свою семью. Я нарисовал нас.       Он произнес это так просто, как констатацию самого очевидного факта в мире. Для него это была правда. Абсолютная и неоспоримая.       Сакура обняла его за плечи, прижимая к себе.       — Это самый лучший рисунок на свете, Гуми. Я его сберегу. Можно я его повешу у себя в комнате?       Его лицо озарилось такой яркой улыбкой, что она затмила все огни Токио за окном.       — Да! — затем он нахмурился, в его глазах мелькнула тень беспокойства. — А папа... он тоже в семье? На рисунке?       Вопрос был не в том, есть ли папа в семье. Вопрос был в том, принимает ли она папу в их общую, нарисованную реальность.       — Конечно, — Сакура уверенно ткнула пальцем в черноволосую фигурку. — Без папы это была бы не семья, а так... компания. А папа — он самый главный. Он наш... наш защитник.       Мегуми внимательно посмотрел на нее, как будто проверяя, говорит ли она правду. Убедившись, что в ее глазах нет ни капли сомнения, он снова расслабился и прижался к ней.       — Я тоже так думаю, — прошептал он. Потом, после паузы, добавил: — Саку... а мы с тобой друзья навеки, правда?       — Правда, — она поцеловала его в макушку, пахнущую детским шампунем. — Самые лучшие друзья. И это навсегда.       Он вздохнул счастливо и закрыл глаза, полностью доверяя ей свое маленькое сердце. В этот момент Сакура поняла: какие бы сложные, взрослые игры ни велись между ней и Тоджи, эта хрупкая, чистая связь с его сыном была самой настоящей и ценной вещью, которая у нее сейчас была. И она готова была защищать ее любой ценой.       Мегуми убежал обратно в комнату по своим делам, а сидящий у барной стойки Шиу, неторопливо пьющий кофе, тихо присвистнул, хохотнув. Он наблюдал за ними из кухни, прилегающей к просторной гостиной.       — Ну все, — протянул он, и в его глазах заплясали веселые чертики. — Теперь ты обязана быть и с папой. Навсегда, как сказал Мегуми. Поздравляю, тебя только что официально усыновили. Или удочерили. В общем, приняли в клан.       Сакура, все еще державшая в руках рисунок, почувствовала, как щеки вновь наливаются румянцем. Она аккуратно положила лист на журнальный столик.       — Он просто ребенок, Шиу. Он рисует то, что чувствует, — попыталась она парировать, но ее голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.       — Именно, — Шиу поднял палец, словно лектор, делающий важное замечание. — Дети — самые честные существа на планете. Они не умеют врать в таких вещах. Для него ты уже семья. А значит, — он сделал паузу для драматизма. — Ты теперь часть пакета «Семья Фушигуро». Возврату и обмену не подлежит. Сложно быть просто няней, когда твой работодатель вписал тебя в свой личный мирок, да еще и нарисовал рядом с папой.       Он отхлебнул кофе, с наслаждением наблюдая, как она переваривает его слова.       — И если честно, — добавил он уже серьезнее. — Я давно не видел, чтобы Тоджи кого-то так... терпел в своем пространстве. Не то чтобы приглашал, но и не выставляет за дверь. А с тобой он даже в шахматы играет. Это, считай, высшая форма лести в его мире.       Сакура молча смотрела на рисунок. Три фигурки. Держатся за руки. Ее розовые волосы, его черные. И мальчик между ними, связавший их воедино своим детским восприятием.       — Он просто привык ко мне, — наконец выдохнула она, больше пытаясь убедить себя, чем его.       — Привыкнуть можно к утреннему кофе, Сакура, — мягко возразил Шиу, ставя чашку на стойку. — А к людям... так не привыкают. Так впускают. И, судя по всему, ты уже внутри. Так что готовься. Твоя жизнь только что стала значительно сложнее и, осмелюсь предположить, интереснее.       Он подмигнул ей и вышел из кухни, оставив ее наедине с рисунком и с нарастающим осознанием того, что он, как всегда, абсолютно прав.

***

      Сакуре пришлось отменить один из визитов в дом Фушигуро. Ей требовалось больше времени, чем она предполагала, для подготовки к важным лекциям. На носу через несколько месяцев маячило окончание учебного года. Тоджи дал ей несколько выходных.       — Ничего страшного, Саку, зато у меня было чуть больше времени, чтобы доделать кое-что, — улыбнулся он, ведя ее в свою комнату, когда она вручила ему шоколадку.       — Что же там? — улыбнулась она.       — Закрой глаза и потом увидишь.       Сакура послушала его и позволила себя вести, слыша, как он осторожно открывает дверь в свою комнату.       — Можно смотреть, — сказал он, и в его голосе слышалась редкая, сдерживаемая гордость.       На полу, посреди комнаты, стояла... целая страна. Не просто поделка, а целый ландшафт, собранный из конструктора, картона и пластилина. В центре возвышались два динозавра — большой и поменьше, из зеленого пластилина, точь-в-точь как на их первой раскраске. Рядом из конструктора был собран дом с высокой башней. Но самое трогательное было на самом верху башни: три крошечные фигурки из проволоки и разноцветного пластилина. Две из них соединенные носиками. Их ритуал. Их «носик-носик».       И тут Сакура заметила деталь, от которой ее щеки мгновенно вспыхнули. Рядом с фигуркой, олицетворявшей ее саму, стояла еще одна — выше ростом, из черного пластилина, с торчащим вверх иссиня-черным чубом. Она смахивала на Фушигуро старшего с поразительным, почти комичным сходством.       — Это... наш мир? — прошептала Сакура, опускаясь на колени перед его творением, пытаясь скрыть смущение. Мегуми кивнул, его серьезные глаза сияли.       — Это наша крепость. Чтобы ты всегда знала, где твое место. Вот тут, — он ткнул пальчиком в башню, — наше секретное место. А динозавры — это мы, когда играем.       Он перевел взгляд на черную фигурку и совершенно невозмутимо, словно констатируя погоду, добавил:       — А это папа с тобой. Он тоже тут живет.       Он произнес это так просто, так беззаботно, даже не понимая, какую бурю вызывал в ее груди. Ее сердце учащенно забилось.       Пребывание Сакуры в доме не всегда заканчивалось ее молчаливыми уходами — так было лишь поначалу. Но спустя время она чаще встречала Тоджи, они могли недолго болтать на кухне и изредка готовить пасту, хотя он ни для кого из гостей не готовил с тех пор, как случился развод. Маленький Мегуми иногда, когда еще не засыпал, подкрадывался к кухне и заставал, как Сакура и Тоджи смотрели друг на друга, держа в своих руках по бокалам с чем-то красным. И он так же тихо и незаметно убегал, а после хихикал в своей комнате, пряча лицо в подушку.       — Он получился прям как в жизни, — сказала Сакура, чуть погладив фигурку, изображавшую Тоджи. Ее голос дрогнул. — Такой же красивый.       В этих словах прозвучала такая нежность, которую она никогда бы не позволила себе в его присутствии. Но здесь, в комнате его сына, перед пластилиновым миром, где они все были вместе, это сорвалось с ее губ само собой.       — Зачем тебе куда-то переезжать? — внезапно спросил Мегуми, его голос прозвучал тихо, но четко в тишине комнаты. Он смотрел на свой пластилиновый мир, а не на нее. — Оставайся жить с нами. У папы очень много места здесь.       — Гуми... — ее голос дрогнул, став всего лишь шепотом. Она не нашла, что ответить. Сердце сжалось от внезапной, острой боли.       Он наконец поднял на нее свои огромные, серьезные глаза, и в них читалась такая глубокая, недетская тоска, что у Сакуры перехватило дыхание.       — Знаешь, — прошептал он, отводя взгляд к своим коленям, и его голосок стал тихим-тихим, словно он делился самым большим секретом в мире. — Когда ты читаешь мне сказку, у тебя голос мягкий, как одеяло. А папин... он грубый, как асфальт. Он не умеет делать разные голоса для драконов и принцесс.       Он замолчал, собираясь с мыслями, его маленькие пальцы теребили край футболки.       — А еще... помнишь, в прошлом месяце, когда я обжегся? Ты дула на ранку, чтобы не болело и обнимала. Так раньше... так раньше наверное делала мама. Я почти не помню, но... но я помню это. Тепло. А папа... он тоже дует, но потом просто заклеивает пластырем и говорит «не реви». Он не плохой, он просто... он не знает, как иначе.       Его голос дрогнул, и он поднял на Сакуру свои огромные, синие глаза, в которых плескалась целая вселенная детской тоски и надежды.       — Я бы хотел, чтобы ты была моей мамой.       Слова повисли в воздухе, хрупкие и оглушительные. Сначала Сакура просто не смогла их осознать. Они легли на сердце горячим камнем, растопив что-то внутри, что она так тщательно пыталась сдерживать. Слезы подступили к глазам внезапно и неудержимо, как весенний паводок. Она не смогла сдержать тихого, сдавленного всхлипа, и первая слеза скатилась по ее щеке, оставив влажный след.       Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, в которых плескалось целое море невысказанных эмоций — нежность, боль, бесконечная жалость к этому маленькому человеку и какое-то щемящее, горькое счастье.       — П-правда? — выдохнула она, и голос ее сломался на полуслове.       Мегуми кивнул, его собственные глазки блеснули от навернувшейся влаги. Он видел ее слезы, и его собственное личико исказилось от грусти, но в то же время в его взгляде читалось странное облегчение — наконец-то он сказал это вслух.       — Правда, — прошептал он. — Когда ты здесь, в доме пахнет... печеньем. И смехом. А когда тебя нет — только тишиной. Она гудит в ушах, как холодильник.       И в его голосе прозвучала такая по-детски чистая, безусловная надежда, что у Сакуры оборвалось сердце. Она не стала ничего говорить. Не стала объяснять, что так не бывает, что все сложно. Вместо этого она просто раскрыла объятия. Мегуми бросился к ней, вжавшись лицом в ее плечо, и она прижала его к себе так крепко, как только могла, чувствуя, как мелкая дрожь проходит по его маленькому телу. Ее слезы текли по его черным волосам, а она тихо шептала ему в макушку одно-единственное слово, полное безграничной любви и обещания, которое она знала — не могла не сдержать:       — Гуми... мой хороший мальчик. Я всегда буду дуть на твои ранки. Всегда.       И в этот момент, держа его в объятиях, Сакура поняла, что это уже не просто работа. Это стало ее жизнью. Ее выбором. Ее сыном. А что делать с его отцом со всеми его сложностями — она решит потом. Обязательно решит.        В его объятиях была не просто детская привязанность. В них была вся тишина тех лет, что он провел в этой стерильной крепости, где единственными голосами были голоса наемных работников и редкие, деловые разговоры отца. Сакура была первым, кто не просто выполнял обязанности. Она видела его. Она знала, что он боится громких звуков, но обожает динозавров. Она понимала, что его молчание — это не упрямство, а тщательно выстроенная стена, и она не ломала ее, а тихо сидела рядом, предлагая свою компанию, пока он сам не решался выйти. Она пахла не сумками и не деньгами, а чем-то теплым и домашним — какао, ее любимыми духами и добротой. Для Мегуми, чья память о матери была смутным, размытым пятном, а мир состоял из двух цветов — серого одиночества и строгой, но далекой любви отца — Сакура стала тем самым недостающим цветом. Радугой, ворвавшейся в его монохромное небо.       На всхлип Сакуры дверь в комнату приоткрылась. В проеме стоял Тоджи. Он не входил, просто наблюдал за ними с тем самым привычным слегка хмурым, но теперь еще и заинтересованным выражением лица. В его руке был стакан с водой — видимо, он принес его Мегуми, но застыл на пороге, услышав непривычные звуки. Когда Тоджи появился в дверях, ребенок прижался к Сакуре еще сильнее, как будто ища у нее защиты от возможного непонимания со стороны отца.       — Вы чего тут? — его голос прозвучал ровно, без осуждения, но с легкой настороженностью. Взгляд скользнул по заплаканному лицу Сакуры, по тому, как она прижимает к себе его сына, а потом вернулся к ее глазам, пытаясь прочесть ответ. Мегуми оторвался от ее плеча, его собственные глаза были красными.       — Папа... — начал он, но замолчал, не зная, как объяснить.       Сакура, не отпуская мальчика, поспешно вытерла ладонью слезы, пытаясь взять себя в руки. Вид Тоджи, заставшего ее в таком состоянии, заставил ее внутренне сжаться. Она искала слова, но нашла только правду, выдохнув ее тихо и сбивчиво:       — Он... Гуми просто сказал мне что-то очень важное. И очень доброе.       Она чуть отодвинулась — ровно настолько, чтобы взглянуть ему в глаза, ища подтверждения в их бездонной синеве.       — Да же? — тихо выдохнула она, повторяя его детское слово, превратив его в самый важный вопрос в мире. И его лицо озарилось самым настоящим, безоблачным счастьем.       — Да же! — просиял он, и его объятия снова сомкнулись вокруг ее шеи.       А потом, повернув голову к отцу, стоявшему в дверях, Мегуми выпалил радостно и совершенно непринужденно, словно сообщал о самой обычной вещи на свете:       — А Сакура тоже! Представляешь, она сказала, что ты красивый!       Воздух в комнате застыл. Слова мальчика повисли в тишине, звонкие и оглушительные. Сакура почувствовала, как жаркая волна стыда и смущения накатывает на нее с новой силой, сжигая щеки. Она не посмела поднять взгляд на Тоджи, чувствуя на себе тяжесть его молчаливого взгляда.       Тоджи коротко усмехнулся и присоединился к ним, шагнув в комнату. Он присел рядом с ними, вытянув одну ногу, а вторую согнув в колене. Руку он положил на колено, а другой оперся о пол. Его движение было плавным, лишенным привычной резкости. Он не нарушил их пространство, а просто занял в нем свое место.       — Прям так и сказала? — он удивленно для Мегуми поднял брови и перевел взгляд на Сакуру. В нем уже угадывались смешинки и тихое удовлетворение от услышанного. Этого Мегуми уже увидеть не мог — этот тихий безмолвный взгляд предназначался только Сакуре.       Он наклонился чуть ближе, и его голос прозвучал тихо, почти интимно, чтобы только она услышала:       — А знаешь, что я тебе скажу, Сакура? Это взаимно.       Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наполненными многогранным смыслом. Это было и признание в том, что он тоже находит ее красивой, и восхищение ее добротой к его сыну, и что-то еще более глубокое — признание ее места в их жизни. Сакура почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки, а щеки вспыхнули с новой силой. Она не смогла отвести взгляд от его темных зрачков, в которых сейчас плясали искорки. Затем он повернулся к Мегуми, его тон снова стал легким и обращенным к ребенку:       — Но если ты хочешь, чтобы она осталась сегодня подольше, может, не стоит ее так смущать, а? Иначе она сбежит от нас от таких комплиментов.       В его шутке сквозила нежная забота, но взгляд, который он снова бросил Сакуре, говорил ясно: «Я не дам тебе сбежать».       Тоджи посмотрел на своего ребенка, его выражение лица стало мягким, почти просящим.       — Позволишь мне забрать у тебя Сакуру ненадолго? — его голос прозвучал нежно, но в нем слышалась твердая уверенность.       Мегуми чуть нахмурился, его маленькие пальцы вцепились в рукав Сакуры. В его огромных синих глазах вспыхнула тень ревности и беспокойства.       — Только ненадолго, — выдохнул он, и в его голосе слышалась вся серьезность этого условия. Он доверял отцу, но Сакура была его Сакурой.       — Обещаю, — Тоджи кивнул с непривычной для него серьезностью, заключая договор. Он мягко коснулся плеча Сакуры, помогая ей подняться. Его пальцы, обхватившие ее локоть, были твердыми и теплыми, и это простое прикосновение заставило ее сердце бешено заколотиться.              Он провел ее из комнаты, и дверь тихо закрылась за ними, оставив Мегуми наедине с его пластилиновым миром, где они все были вместе. В тишине коридора Тоджи не отпустил ее руку сразу. Он по пути повернулся к ней, и его взгляд снова стал пристальным, изучающим, но теперь без тени насмешки. Они шагали к просторному балкону с видом на вечерний город в свете желтых и оранжевых огней, и тишина между ними была густой, наполненной невысказанным. Шаги отдавались эхом в пустом пространстве.