Часть 8

      Сакура осторожно припарковала машину у подъезда, до сих пор не веря, что этот мощный, блестящий автомобиль принадлежит ей. Всего месяц назад Тоджи, вертевший ключи на пальце, подошёл к ней с самой хитрой и довольной улыбкой, какую она только видела.       — Ну что, — произнёс он тогда, заставляя её кровь прилить к щекам одним лишь намёком в голосе. — Кто твой папочка?       Она до сих пор краснела, вспоминая эту фразу. Но сейчас, войдя в прихожую пентхауса, её мысли резко переключились. Воздух был другим. Пахло незнакомыми духами — тяжелыми, сложными, дорогими. И рядом с аккуратно расставленной обувью Тоджи и Мегуми стояла пара изящных женских туфель на каблуке. Чужих.       Сакура нахмурилась и прошла в гостиную. И замерла.       У панорамного окна стояла женщина. Её короткая стрижка чёрных волос была безупречной, платье облегало стройную фигуру, а в позе читалась уверенность, которая бывает только у тех, кто давно привык владеть пространством. Она повернулась, и её взгляд, тёмный и оценивающий, скользнул по Сакуре с ног до головы. От неё исходила аура зрелой, неоспоримой женственности, и Сакура на мгновение почувствовала себя нескладным подростком.       — «Мама Мегуми».       Мысль ударила с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Но это было невозможно. Она должна быть далеко, за границей.       Незнакомка сделала лёгкий, почти танцующий шаг вперёд, и её губы тронула едва заметная улыбка.       — Тоджи не изменяет своим привычкам, я смотрю, — её голос был чуть низким и бархатистым. Она кивнула в сторону окна, за которым стояла новая машина Сакуры. — Все так же щедр к... своим подругам.       — Добрый день, — ответила Сакура, заставив свой голос звучать ровно, хотя внутри всё сжалось. Она не стала оправдываться, не стала ничего объяснять. Она просто стояла, чувствуя, как стены этого, ставшего уже почти родным, дома внезапно сомкнулись вокруг неё, наполнившись холодком чужого присутствия и невысказанной угрозы.       — Здравствуй, — кивнула женщина, и в её взгляде мелькнуло лёгкое удивление, смешанное с одобрением. Она оценила выдержку Сакуры. — Как Мегуми?       — Он на занятиях, — прохладно ответила Сакура, двинувшись в сторону кухни, прилегающей к гостиной. Она чувствовала на себе спиной тяжёлый, изучающий взгляд. — Хочешь чай?       Она намеренно пересекла черту, обратившись на «ты», отвечая на панибратство тем же. Эта женщина, ровесница Тоджи, излучала ауру полной принадлежности этому месту, словно она и была его настоящей, единственной хозяйкой, вернувшейся из долгого отсутствия. Ее мимика, осанка, аура… все излучало хищность — доминантную и притягательную. Но пока что в её манерах не было открытой агрессии — лишь спокойная, уверенная проверка границ.       — Не откажусь, — улыбнулась женщина, плавно двигаясь за ней следом. Её пальцы с аккуратным маникюром лениво провели по ткани диванной подушки, словно поглаживая дорогую, но слегка забытую вещь. Этот жест был красноречивее любых слов: «Я помню здесь каждую деталь».       На кухне Сакура, включив чайник, чувствовала каждое движение за своей спиной. Незнакомка обошла стол, её взгляд скользнул по столешницам, по посуде, будто сверяя, всё ли осталось на своих местах.       — Тоджи всегда любил порядок, — заметила она задумчиво. — И чтобы всё было... на своих местах.       Сакура, доставая чашки, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был уже не просто визит. Это была проверка. И она понимала, что главный вопрос ещё не задан.       — Ты была бы отличной гейшей пару столетий назад, — прокомментировала женщина, сделав глоток чая. В её голосе звучала неподдельная оценка — ей действительно понравилось, как Сакура умело и со вкусом его заварила.       Сакура отпила из своей кружки, поставила её на стол с тихим, но чётким стуком и расставила ладони на краю столешницы. Прямолинейность всегда была одной из её ярких черт, и сейчас она не собиралась ходить вокруг да около.       — Зачем ты здесь?       Женщина коротко хмыкнула — она не ожидала от этой юной особы такой прямоты и смелости. Возможно, именно поэтому она и понравилась Тоджи, хотя разница в возрасте всё ещё вызывала у неё лёгкое недоумение.       — Я хочу забрать Мегуми.       — Нет.       — Что, прости? — она снисходительно приподняла бровь, улыбнувшись одним уголком губ. Улыбка была насмешливой и прохладной.       — Этого не будет.       — Это решать не тебе, девочка.       — Я не девочка, — отрезала Сакура. Ее начинало раздражать то, что ей указывали на ее возраст.       — Тоджи это... исправил? — женщина мягко подчеркнула слово, и её взгляд скользнул по Сакуре с вызывающей откровенностью. Эта женщина выглядела роскошно и определенно она чувствовала и умело управляла своей сексуальностью. Сакура даже испытала легкую зависть — наверняка она сводила мужчин с ума толпами, ловко балансируя на грани.       Сакура запнулась, возмутившись от такой прямолинейности теперь со стороны этой женщины. Она даже не знала, как точно попала в цель. И знать ей об этом не обязательно.       — Мы не отдадим Мегуми. Ни тебе, ни кому-либо ещё.       Женщина медленно обвела Сакуру взглядом. Та была уверена в своей позиции, и, видимо, их связь оказалась крепче, чем она предполагала. Пора было менять тактику. Пришло время действовать точно, хитро и жёстко.       — А Тоджи разве тебе не говорил, — начала она, растягивая слова. — Что я не только мама Мегуми, но и всё ещё прихожусь ему женой?       Сакура отпрянула. Едва заметно, почти рефлекторно, но женщина уловила это мгновенное напряжение, эту крошечную трещину в её уверенности.       — Как думаешь, с кем захочет остаться ребёнок и его отец? — продолжила она, её голос стал сладким и ядовитым. — Официальная жена и настоящая мама, думаю, в приоритете.       — Ты лжёшь, — выдохнула Сакура, но в её голосе уже не было прежней твёрдости.       — Проверь его паспорт, — мягко подмигнула ей женщина и поднялась со стула с видом полной победы. Её стрела достигла цели. Она направилась к выходу, оставляя за собой гробовую тишину и Сакуру, в глазах которой бушевала смесь шока, неверия и подступающего ужаса.       Дело сделано. Сакура слишком молода, чтобы бросаться на Тоджи справедливыми обвинениями в обмане. Наверняка она самоустранится. Маме Мегуми осталось бы только одно — вновь возникнуть в жизни Фушигуро. Их многое связывало, а для недоверчивого по жизни Тоджи было бы куда проще вернуться в знакомую гавань, чем вновь искать очередную пассию.       Сакура не была особо эмоциональной — её аффективный диапазон всегда оставался в строгих рамках, что позволяло ей сохранять контроль почти с ледяной отстранённостью Тоджи. По крайней мере, ей хотелось в это верить.       Но сейчас ей пришлось закопать свои мысли и переживания так глубоко, будто она хоронила что-то живое. Она не позволяла себе интенсивно размышлять о случившемся, направляя все силы на то, чтобы сохранить уверенность и подготовиться к встрече с Гуми. Он не должен был увидеть её расстроенной, униженной. Она должна была защитить его — даже от тени правды.       И она справилась. Встретила Мегуми с улыбкой, спросила, как день, помогла с уроками. Лишь во время поездки домой из садика её лицо в зеркале заднего вида было серьёзнее обычного, а взгляд, бросаемый на его детский профиль, — чуть более пристальным и печальным.       Тоджи в тот вечер сильно задерживался. Сакура, исчерпав все силы на подавление эмоций, чувствовала себя выжатой. Она повалилась на постель и пролежала так несколько часов, не двигаясь, зарывшись лицом в подушку. Внутри всё рвалось наружу — комок обиды, гнева, неуверенности и жгучего вопроса, который она боялась задать вслух. Но её воля была непреклонна. Слёзы так и не пролились, вместо них пришла тяжёлая, давящая боль в висках.       В конце концов, физическое истощение взяло верх над душевным — у неё раскалывалась голова. Она провалилась в глубокий, безрадостный сон, сжавшись на самом краю своей стороны кровати, будто не желая занимать место, которое, как она теперь сомневалась, по-настоящему принадлежало ей.       Сакура проснулась с ощущением свинцовой тяжести во всём теле, словно её сознание с трудом вынырнуло из глубин нездорового, липкого сна. Веки слипались, и несколько секунд ушло на то, чтобы разлепить их. Голова была мутной, и всё существо протестовало против пробуждения — казалось, она проснулась не в ту фазу сна, и теперь ещё несколько часов будет чувствовать себя разбитой.       Первой мыслью было, что Тоджи так и не пришёл домой. В комнате царила тишина, его половина кровати была пуста и, на первый взгляд, нетронута. Но затем взгляд упал на мелкие детали, выдавшие его ночное присутствие: его домашние тапочки стояли не у шкафа, а у кресла, куда он обычно бросал их, придя под утро. На тумбочке лежал его привычный кожаный ежедневник, а не тот, что он брал только для ранних, срочных совещаний. И самое главное — из квартиры не доносилось мерного голоса Мегуми, собиравшегося в садик. Значит, Тоджи всё-таки был дома ночью и сам отвёз сына.       Она медленно поднялась, взгляд быстро упал на часы. Время было уже позднее, чем она планировала. Сердце упало, превратившись в холодный, тяжёлый камень. Сегодня у неё была назначена встреча, которую она ждала с трепетной надеждой и одновременно боялась до тошноты — приём у гинеколога. Тот самый, результат которого мог навсегда изменить их с Тоджи жизнь. А теперь ей предстояло ехать туда с тяжёлой, не выспавшейся головой, пустым, сжавшимся в комок желудком и кашей из вчерашних переживаний в душе.

***

      Сакура вернулась домой, не помня дороги. Она двигалась на автопилоте, её сознание было пустым и гудело, как ракушка, в которой слышен лишь шум океанской пустоты. Голодная, до костей уставшая и испытывающая горькое, щемящее переживание, которое пронизывало каждую клетку.       Она бледной тенью прошла на кухню, скинув с себя пальто на первое попавшееся кресло в коридоре. Внутри засел ледяной, плотный узел, вызывавший тошноту при одной мысли о еде, но живот сводила мучительная, физиологическая пустота. Надо было заставить себя съесть хоть кусочек.       Она механически достала из холодильника брусок твёрдого сыра. Слеза застилала глаза, преломляя свет. Она не заметила, что взяла нож тупой стороной к продукту. Сжав рукоятку до побеления костяшек, она с силой надавила на лезвие левой рукой, пытаясь справиться с упрямой твёрдостью сыра.       Острая, жгучая боль пронзила ладонь. Она мгновенно осознала ошибку — лезвие, не встретив сопротивления на сыре, легко и глубоко вошло в её плоть       И тут что-то в ней щёлкнуло. Боль стала последней каплей. Глухая, копившаяся часами ярость вырвалась наружу. Она не закричала. Она зашипела.       Она отдернула окровавленную руку, и всё происходящее приобрело сюрреалистичную, пугающую скорость. Её правая, целая рука, сама по себе, схватила первую попавшуюся тарелку с гарнитура и с размаху швырнула её на кафельный пол. Звон разбитой керамики прозвучал как выстрел.       — Твою мать! — это был не визг, а хриплый, сорвавшийся крик, полный такой ненависти ко всему миру, что её собственное тело содрогнулось.       Её злость требовала выхода, физического уничтожения чего-либо. Она злобно шипела ругательства, смахивая на пол всё, что попадалось под руку: чашки, блюдца, стеклянную салатницу. Каждый новый удар о кафель был попыткой разбить вдребезги не посуду, а ту страшную мысль, что сидела в её голове, вцепившись мёртвой хваткой.       — «Бесплодна. Вы не сможете иметь детей».       Фраза врача, произнесённая спокойным, почти сочувственным тоном, крутилась в мозгу, как заевшая пластинка, и с каждым оборотом вгоняла её во всё большее отчаяние. Она проваливалась в чёрную, бездонную яму, из которой не было видно просвета.       — Черт! — в пылу отчаяния она замахнулась и со всей силы вмазала кулаком в бетонную стену. Раздался глухой, кошмарный звук и в запястье вспыхнула ослепительная, белая боль.       Она осела на пол, посреди осколков и хаоса, безвольно уронив руки на колени тыльной стороной вверх. Две травмы. Две пульсирующие раны. Она даже не могла прикоснуться к лицу, чтобы стереть слёзы, потому что, очевидно, только что сломала запястье. Она сидела, сгорбившись, глядя на кровь, сочащуюся из разреза на ладони, и слушала, как тикают часы в полной тишине опустевшего дома. Она была одна. Совершенно одна со своим горем, своей яростью и своим сломанным, неспособным дать жизнь телом.       Сакура рыдала, осев на полу и смотрела на свои руки, между которых срывались капли слез на пол. Сквозь собственную бурю она совершенно не расслышала, как в замке повернулся ключ. Как Тоджи крикнул из коридора «Доброе утро». Не услышала она и то, как он приблизился, открывая дверь на кухню.       — Что происходит? — его голос прозвучал тихо, но не мягко. В нём была стальная нить, готовая взорваться в любой момент. Он опустился перед ней на колени, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в ткань брюк. Его руки замерли в воздухе, ладонями вверх — беспомощный жест, несвойственный ему. Взгляд метнулся с её искривлённого, неестественно выгнутого запястья на глубокий, всё ещё сочащийся порез на ладони. Он не знал, за что хвататься в первую очередь.       Сакура не смотрела на него. Более того, она отвернула голову, уткнувшись взглядом в разбитую тарелку у своих ног. Плечи её мелко и предательски вздрагивали. Она пыталась сдержать рыдания, зажимая губы до побеления, но тихие, душащие её всхлипы вырывались наружу, выдавая всю глубину отчаяния. Каждая слеза, катившаяся по её щекам, была безмолвным криком, который он слышал громче любого звука. Она была похожа на раненого зверька, который предпочитал умереть в одиночестве, чем принять помощь.       Тоджи в молчаливом шоке поднял её под руки и усадил на кухонный стул. Она не сопротивлялась, её тело было обмякшим и безвольным, словно все силы ушли на тот взрыв ярости и слёз. Но едва она почувствовала прикосновение бинта к порезанной ладони, её снова прорвало. Горькие, надрывные рыдания вырвались наружу. Она дёрнула плечом, пытаясь вытереть слёзы о рубашку, пока он быстрыми и точными движениями обрабатывал и бинтовал рану.       — Поехали, — его голос был ровным, но в нём не было места для возражений.       — К-к-к-ку-у-уда? — она выдавила сквозь спазмы в горле, захлёбываясь и заикаясь на каждом звуке. Слёзы текли по её бледному и грустному лицу, оставляя на нём лишь мокрые, солёные дорожки.       — В больницу, — коротко ответил он, завязывая узел.       Она лишь кивнула, сломленная, и, пошатываясь, поплелась в коридор. Он быстро обошёл кухонную стойку и нагнал её, его рука инстинктивно потянулась, чтобы обнять её за плечи, притянуть к себе, укрыть от всего мира.       Но она напряглась. Всё её тело резко окаменело, отстраняясь от его прикосновения. Это был не просто испуг — это был щит, молчаливый, но непреодолимый барьер.       Он замер, и его рука опустилась. На его обычно невозмутимом лице промелькнула редкая смесь удивления и лёгкой, щемящей грусти.       — Сакура? — его голос прозвучал тише, это был не приказ, а вопрос, полный недоумения и тревоги.       — Я н-не х-хоччу. Не могу гов-в-орить, — выдохнула она, и в её голосе было столько беспомощности, что сердце сжалось. Она машинально потянулась к дверце шкафа, чтобы достать пальто, но её пальцы, дрожащие и перебинтованные, беспомощно скользнули по ручке. Она даже не могла открыть дверцу. Это маленькое, бытовое поражение стало последней каплей. Она замерла, глядя на свою бесполезную руку, и снова по её лицу, такому чистому и беззащитному, покатились тихие слёзы.       — Сакура... — его голос прозвучал приглушённо, в нём слышалась не просто тревога, а настоящая боль. Он видел, как она разбита, и его собственная беспомощность перед её отчаянием обжигала его изнутри.       — Отлично! — она внезапно вскипела, и её голос, всё ещё прерывающийся от рыданий и заикания, прозвучал с горькой, саморазрушительной иронией. — Мы никуда не поедем! Надеюсь, я умру от заражения крови или ещё чего-нибудь!       Эти слова, вырвавшиеся с такой искренней, истерзанной ненавистью к себе, повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки разбитой посуды на полу. Они прозвучали не как театральная угроза, а как отчаянная, искренняя мольба о прекращении боли, которую она больше не могла выносить.       Тоджи молча снял с вешалки свою тёмную куртку и осторожно накинул ей на плечи, запахнув полы, словно укутывая от всего мира. Он помог ей обуться, каждый его жест был выверенным и бережным, но в тишине между ними зияла пропасть. Всю дорогу до больницы он не сводил с неё взгляда — пристального, тяжёлого, наполненного немым вопросом и сжимающей сердце грустью. Он видел всё: разбитую посуду, кровь, её сломленную позу. Но сильнее всего его ранило её отстранение. Она не смотрела на него, не искала его взгляда для поддержки, её плечо оставалось напряжённым, когда он помогал ей выйти из машины.       Сакура всегда тянулась к нему. Её прикосновения были лёгкими, доверчивыми, она утопала в его объятиях, как в единственном безопасном месте. Этот резкий, холодный барьер был для него хуже любой истерики. Он тихо бесился от собственного бессилия, от незнания, что довело её до такого состояния, и самые тёмные предположения проносились в его голове, заставляя его сжимать руль до хруста в костяшках.       В больнице ей наложили гипс на правую руку и аккуратно зашили рану на левой. Когда они вышли, обе её руки были забинтованы — неуклюжие, беспомощные «белые варежки». Она смотрела на них с горьким, самоуничижительным отвращением, чувствуя себя полной идиоткой, ребёнком, устроившим истерику и получившим по заслугам. Каждый взгляд на эти бинты напоминал ей о её срыве, о её слабости, о том, что она не смогла сдержаться. И о том страшном диагнозе, который теперь навсегда стал частью её.       Едва они переступили порог, Сакура молча, упрямо двинулась в прихожую и начала стягивать с себя его куртку. Неловкие, забинтованные руки плохо ей подчинялись, полы куртки лишь бессильно болтались. Он молча подошёл и мягко, но твёрдо перехватил её попытку, снял куртку и развязал шнурки на её ботинках, помогая ей освободиться от обуви.       Вся эта процедура прошла в гнетущей тишине. Она стояла, опустив голову, и смотрела на его действия — точные, бережные, но от этого лишь более невыносимые. Каждое его движение подчёркивало её нынешнюю беспомощность и ту пропасть, что лёгла между ними.       Он выпрямился и, не в силах больше выносить эту стену, тяжело вздохнул. Воздух сгустился, наполнившись всем невысказанным.       — Сакура, — произнёс он, и в этом одном слове прозвучала вся накопившаяся усталость, тревога и сдерживаемая боль. Это был не упрёк, а призыв. Мольба о том, чтобы она наконец посмотрела на него и дала ему понять, что же разломило их мир пополам.       Сакура облокотилась спиной о прохладную стену коридора и медленно, словно у неё подкосились ноги, соскользнула вниз, усевшись на пол. Она вытянула одну ногу, а вторую согнула в колене, положив на неё локоть в его белом гипсе — жест одновременно усталый и защитный. Тоджи, не говоря ни слова, повторил её движение, опустившись напротив. Это было странно и непривычно — сидеть на холодном полу в сумеречном коридоре, когда весь дом с его уютными диванами и креслами был в их распоряжении. Но в этом жесте была какая-то горькая, обнажённая искренность.       Она усмехнулась — звук вышел сдавленным, полным раздражения и боли.       — Даже не знаю, с чего начать, — её голос дрогнул. — С того, что вчера днем приходила твоя жена и у нас состоялся чудный разговор? Или с того, что пару часов назад я узнала, что бесплодна?       Воздух в коридоре застыл. Слова повисли между ними, тяжёлые и безобразные, как камни. Тоджи замер, его лицо на секунду стало абсолютно пустым, будто мозг отказывался обрабатывать услышанное. Потом черты его резко заострились. В глазах вспыхнуло нечто стремительное и тёмное — не гнев на неё, а яростное, мгновенное осознание всей картины.       — Какая... жена? — его голос был тихим, но в нём зазвенела сталь. Он проигнорировал вторую часть её признания, сфокусировавшись на первой, как на непосредственной угрозе.       — Та самая, — Сакура горько усмехнулась, глядя куда-то мимо него. — Мама Мегуми. Она дала понять... — она сделала паузу, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Что вы всё ещё в браке. Что я всего лишь... временное развлечение. И что она забирает сына.       Тоджи медленно провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалась такая глубокая, беспросветная усталость и ярость, что стало почти страшно.       — Она тебе сказала, — он произнёс это не как вопрос, а как констатацию чудовищного факта. Его взгляд стал острым, как лезвие. — И ты... поверила ей? Ты, зная меня все это время, подумала, что я способен на такое? Жить с тобой, строить с тобой жизнь, делить с тобой постель, будучи при этом официально женатым на другой?       В его голосе не было упрёка. Была боль. Боль от того, что она не пришла к нему сразу, не спросила, не потребовала ответа. Боль от её недоверия.       — А как я должна была думать? — её голос сорвался, она почти рявкнула, в котором смешались обида, отчаяние и стыд. — Она была так уверена! Она сказала проверить твой паспорт!       — Паспорт? — он коротко, беззвучно рассмеялся. — Штамп о разводе там не ставится, Сакура. Есть документы, которые оформляются в суде. Они были оформлены задолго до твоего появления в нашей жизни и они все у меня. Я мог показать их тебе в ту же секунду, стоило тебе только спросить.       Он говорил не с упрёком, а с горечью человека, который знает, как легко яд старых ран может отравить настоящее       Он говорил жёстко, отчеканивая каждое слово, выжигая едкой правдой яд, который она впустила в себя.       Тоджи замолк. Словно грозовая туча, набирающая силу перед ливнем, его молчание стало густым и звенящим. Он медленно провел ладонью по лицу, и когда его рука опустилась, на его лице нет ни гнева, ни упрека. Там — опустошение. И понимание.       — Подожди, — его голос глух, он будто только сейчас пропустил через себя вторую, страшную часть ее исповеди. Он смотрел не на нее, а куда-то внутрь себя, собирая слова. — Бесплодие?       Сакура молча кивнула, уткнувшись лбом в колено. Новые слезы, тихие и безнадежные, катились по щекам. Она уже не пыталась их смахнуть.       — И из-за этого... всё это? — он мягко махнул рукой в сторону кухни, но его взгляд прикован к ее забинтованным рукам.       — Это не «из-за этого», — ее голос сорвался в шепот, полный горькой ярости, направленной на саму себя. — Это был последний гвоздь. Та самая точка, после которой всё рухнуло. Она пришла и... напомнила мне, кто я. Молодая, глупая девочка, которая играет во взрослую жизнь в чужом доме. А врач... врач просто поставил на мне официальное клеймо. «Негодна». Я не могу дать тебе того, что должна уметь дать любая женщина. Того, что дала тебе она. Настоящую, кровную семью. Наследника.       Он замер, и в его глазах читалась стремительная, почти болезненная работа мыслей. Он видел не просто истерику, а глубинный, экзистенциальный страх несоответствия, укоренившееся убеждение, что она «брак».       — Сакура, — он произнес ее имя с такой силой, что она невольно подняла на него взгляд. — Ты сейчас слышишь не меня. Ты слышишь голос своего страха. А теперь послушай меня. Внимательно.       Он сел ближе, так, что их колени почти соприкасаются. Его темные глаза горят в полумраке коридора.       — Ты думаешь, я смотрю на Мегуми и вижу набор генов? — его голос низкий и ровный, как будто он объясняет самую простую истину. — Я смотрю на него и вижу моего сына. Тот, кто ночами не спал, когда у него резались зубки. Тот, кого я учил читать по слогам. Тот, кто держал меня за руку в больнице. Его мать дала ему жизнь, и за это я ей благодарен. Но мамой для него стала ты. Ты, которая терпела его молчание, которая изобрела ваш «носик-носик», которая сидела у его кровати, пока сама не засыпала от усталости. Это и есть настоящая семья. Не та, что в генах. Та, что здесь, — он приложил кулак к своей груди, прямо к сердцу.       Тоджи сделал паузу, давая ей вдохнуть эту мысль, пробивающуюся сквозь толщу ее отчаяния.       — И если ты думаешь, — продолжил он, и его голос становится еще тише, но от этого еще весомее. — Что мое желание иметь с тобой детей ограничивается одной лишь биологией, то ты ошибаешься. Если ты захочешь еще десяток детей — мы усыновим десяток сирот. Мы возьмем того, кому больше всего нужны дом, любовь и эта самая «настоящая» семья. И каждый из них будет нашим. Потому что их матерью будешь ты. Ты, с твоим сердцем, в котором хватит любви на всех. А я их отцом — защитником и опорой. Понимаешь? Для меня «наш ребенок» — это тот, кого мы с тобой вместе будем любить, растить и защищать. Всё остальное — просто технические детали.       Сакура смотрит на него, и ее губы дрожат. Стена ее отчаяния дала первую, решающую трещину.       — Но... твой клан, твое наследие... — шепчет она, цепляясь за последний аргумент своего страха.       — Мое наследие? — он коротко и беззвучно усмехнулся. — Мое наследие — это не фамилия и не состояние. Мое наследие — это человек, которого я воспитаю. И пока лучшего наследника, чем Мегуми, у меня нет. А если он захочет, он сможет передать фамилию Фушигуро любому, кого посчитает достойным. Я строю империю не для крови, а для ума и силы. А сила, — его взгляд становится пронзительным. — Бывает разной. Твоя прямота, твоя честность, твоя преданность — это сила, которой ты обладаешь в совершенстве. И я хочу, чтобы наши дети, какими бы путями они ни пришли в эту семью, унаследовали и ее.       Он наконец решился протянуть руку и осторожно, кончиками пальцев, дотронуться до гипса на ее запястье. Этот жест, полный невероятной нежности, добил ее окончательно.       — Ты не «негодна», — произнес он твердо. — Ты — та, с кем я хочу строить свое будущее. Любое. Вместе. И никакой диагноз в мире не может изменить этого.       Сакура закрыла глаза, и тихие, горькие рыдания снова вырываются наружу, но теперь это слезы не отчаяния, а от огромного, давящего облегчения и стыда за свою слабость. Она наклонилась вперед, и ее лоб коснулся его плеча.       — Прости, — выдохнула она, ее голос прерывистый и влажный. — Прости, что не сказала... что не доверилась... что позволила этому страху сломать меня.       — Тихо, — прошептал он, его рука легла на ее затылок, тяжелая и успокаивающая. — Ты не сломалась. Ты просто сломала несколько тарелок. А это, поверь мне, можно пережить. Самое сложное — позволить кому-то нести это с тобой. И ты сегодня это сделала.       Он замолк, просто держа ее, пока ее плечи перестают вздрагивать. Ждет, пока ее дыхание выровняется, не отпуская ее.       — Тоджи, — тихо начала она, и в ее голосе появляется новая, хрупкая твердость. Она медленно отстранился, чтобы встретиться с его взглядом. — Я не не доверяю тебе, — она сделала паузу, собираясь с мыслями, и он терпеливо ждет, его внимание полностью принадлежит ей. — Когда я согласилась быть с тобой, я взяла на себя ответственность. Быть не просто мамой для Гуми... эта роль неразрывно связана с тобой. Я приняла ответственность быть с тобой. С человеком, чей мир... сложнее, опаснее и больше, чем я могла представить. И ты прекрасно понимаешь, о чем я.       Она замолкла, глядя на свои забинтованные руки, словно видит их впервые.       — Ты стал моим первым мужчиной. Во всем. А я... я годами выстраивала стены, отшивала и отваживала всех, кто пытался приблизиться. Потому что боялась именно этого — почувствовать себя уязвимой, потерять контроль. И вот... весь этот огромный, нерациональный букет моего доверия, моей уверенности в нас... он был во мне. Он и есть. Просто... — ее голос срывается, и она снова глядит на него, и в ее глазах — не оправдание, а горькое, чистое осознание. — Я растерялась. Факты, которые она мне бросила, слишком хорошо, слишком идеально ложились на ту правду, которую она нарисовала. А потом пришел врач... и добил меня. Он не просто поставил диагноз. Он поставил крест на образе будущего, который я уже успела нарисовать в своей голове. Нашем будущем.       Она горько хмыкнула и в этом звуке — усталая ирония над самой собой.       — Я никогда не прибегала к этой жалкой апелляции к возрасту, считая ее манипулятивной. Но сейчас... просто попробуй представить. По-настоящему представь себя на моем месте. На месте двадцати четырехлетней девушки, которая за одни сутки оказалась в эпицентре двух таких тяжелых испытаний, — она смотрит на него прямо, ее взгляд чист и открыт. — Любой бы сорвался. Любой. Просто наверное не каждый стал бы бить кулаком в бетонную стену, как сумасшедший.       В ее словах не было вызова. Была лишь обнаженная, исчерпывающая правда. Она не просила его пожалеть ее. Она просила его понять. Понять масштаб удара, который обрушился на ее внутренний мир.       Тоджи смотрел на нее, и его собственное лицо постепенно менялось. Исчезла последняя тень упрека или непонимания. Его жесткие черты смягчились чем-то гораздо более глубоким, чем жалость. Это было уважение. Уважение к ее мужеству не просто признать свою слабость, а досконально проанализировать и выложить перед ним ее причины, без прикрас.       — Я представляю, — наконец сказал он, и его голос обрел новую, грубоватую нежность. — И знаешь что? Мне было бы в тысячу раз страшнее, если бы ты не сорвалась. Если бы ты проглотила это, сделала вид, что все в порядке, и продолжила бы улыбаться, копя это в себе. Взрослость — не в том, чтобы быть несокрушимым. А в том, чтобы, разбившись вдребезги, найти в себе силы собраться обратно. И позволить кому-то помочь тебе склеить осколки.       Он осторожно взял ее за локоть, помогая ей подняться.       — А теперь хватит сидеть на холодном полу. Твои переживания сегодня заслужили горячую ванну и мою полную, безраздельную опеку. Без возражений.