Часть 11

      Два месяца. Гипс сняли, оставив вместо себя бледную, уязвимую кожу и ноющую слабость в мышцах, напоминавшую о той ночи отчаяния. Врачи, хмурясь, говорили о «положительной динамике», но тут же, глядя ей прямо в глаза, добавляли: «Никаких резких движений. И за руль — ни в коем случае».       Тоджи эти слова врезались в память куда глубже, чем ей. Он превратился в тень, в личного охранника её покоя. Ключи от её блестящей машины, когда-то подаренной с хитрой улыбкой, теперь бесследно исчезали с крючка в прихожей. Он прятал их с упорством, достойным лучшего применения.       Сначала это было очевидно: ящик с носками, карман пиджака. Потом — изощрённее. Сейф.       Сакура помнила тот день. Он даже не догадывался, что она знает пароль. У неё ушло всего две попытки. Сначала — дата рождения Мегуми. Неверно. Затем, с замиранием сердца, она ввела свою собственную. Сейф издал тихий щелчок. Её позабавила эта наивная, почти отеческая романтика, спрятанная за стальной дверцей. Она была глубоко благодарна за его беспокойство, но считала его уже неуместным. Рука не беспокоила, и она всё контролировала.       Чтобы не злить его, она проявила себя как стратегический гений, достойный их шахматных баталий: сделала дубликат ключа от зажигания. Оригинал вернула в сейф, а копия лежала в потайном кармашке её сумки, тёплый металлический талисман её самостоятельности. Она тихо злорадствовала, чувствуя себя победительницей в этой странной, тихой войне. Ключ нагрелся в её ладони, когда она набирала его номер, подходя к машине.       — Я уже выезжаю, — сказала она, глядя на дорогу, залитую осенним солнцем. — Заберу Гуми из садика.       — На такси? — его голос прозвучал ровно, но она уловила в нём лёгкую, привычную настороженность.       — Да, — солгала она легко, и язык не дрогнул. Сделать это, не видя его тяжелого взгляда, было гораздо легче. Иначе лично он бы мгновенно раскусил ее ложь.       Она тронулась. Свежий воздух, свобода, ощущение контроля — всё это было сладким наркотиком после недель вынужденной пассивности. Рука с непривычки немного ныла, но она стиснула зубы.       Сакура преодолела почти половину пути в садик. Именно в этот миг из-за припаркованного у обочины фургона на проезжую часть выскочил он. Маленький, весь чёрный, клубочек страха и азарта.       Реакция Сакуры была молниеносной и чисто инстинктивной. Она не думала о руке, о запретах врачей, о Тоджи. Она ударила по тормозам, вывернула руль. Шины взвыли.       Следующий удар пришёл сзади — глухой, сокрушительный. Ремень безопасности впился в плечо, откидывая ее назад на кресло.       Она распахнула дверь и вывалилась на асфальт, игнорируя крики разъярённого водителя сзади. Ей было плевать на помятый багажник. Она метнулась к переду машины, и сердце её упало, готовое разорваться от ужаса. И увидела… его. Чёрный щенок, невредимый, сидел прямо перед бампером, дрожа всем телом. Его глаза, круглые от страха, были прикованы к обочине. Он жалобно, пронзительно скулил.       Не думая, она схватила его на руки. Малыш затрепетал, но не вырывался. Однако он явно тянулся к чему-то, что было сокрыто в траве, словно прося, умоляя ее подойти туда. Затем она двинулась к обочине, в густую, пожелтевшую траву. И увидела второго. Белый, как первый снег. Он лежал неподвижно, и только слабое подрагивание бока выдавало в нём жизнь.       — «Как шикигами...» — пронеслось в её голове смутное воспоминание о рассказах Мегуми. Чёрный и белый...       Она, двигаясь с преувеличенной осторожностью, будто у собаки были невидимые переломы, о которых она не знала, аккуратно подхватила белого щенка и, бережно неся обоих, уложила их на заднее сиденье своей машины.       — Ты из-за этих шавок разбила две машины! — крикнул водитель, подойдя вплотную. Его лицо было багровым от злости.       Волна стыда и отчаяния опалила Сакуру изнутри. Она знала, что Тоджи безмерно щедр к ней, и она никогда не злоупотребляла этим. Но сейчас не было времени на разбирательства и ожидание сотрудников ДПС. Двум существам требовалась помощь. Сейчас.       — Простите, — сухо произнесла она.       Сакура метнулась к своей сумочке на пассажирском сиденье, дрожащими руками достала кошелёк и, не глядя и не считая, сунула мужчине имевшуюся наличность — всю пачку купюр.       — Чтобы больше ни слова, — прошипела она, и в её голосе прозвучала сталь, позаимствованная у Тоджи.       Деньги почти мгновенно остудили его пыл. Он пробормотал что-то неразборчивое про «бестолковых жён олигархов», смерил её дорогую машину и её бледное лицо оценивающим взглядом, развернулся и ушёл, садясь в свою помятую иномарку.       Сакура, всё так же дрожа, набрала Шиу.       — Шиу, это Сакура. Забери, пожалуйста, Мегуми из садика. Я... я потом всё объясню. И... умоляю, пока ничего не говори Тоджи.       Не слушая возражений, она положила трубку. Ей было не до споров. Она села за руль, игнорируя легкий дискомфорт в запястье от маневра рулем, и направилась в ближайшую ветеринарную клинику, которую нашла в навигаторе.       В клинике время растянулось в утомительную, тревожную уйму. Она была готова заплатить любые деньги, лишь бы песиков спасли. Но необходимости в героических мерах не было. Ветеринар, сухая женщина в очках, осмотрев щенков, вынесла вердикт:       — Белый — сильное истощение и обезвоживание, капельница и усиленное питание. Чёрный — шок и испуг. Оба — здоровы, через час можно забирать. Никаких критичных травм.       Сакура слушала, прислонившись лбом к прохладной стене в коридоре. Облегчение, накатившее на неё, было таким сильным, что подкосило ноги. Пока она ждала окончания процедур, у неё сел телефон. Экран погас, окончательно отрезав её от мира. Она не помнила номер Тоджи наизусть. Оставалось только надеяться, что он не волнуется. Слабая, наивная надежда.       Она сидела на жестком пластиковом стуле, глядя на дверь процедурной. Чёрный и белый. Как те шикигами, о которых с таким восхищением рассказывал Гуми. Две собаки, одна тень, другая — свет. Нашедшие её в самый отчаянный период её жизни — переживания о бесплодии были еще свежими и варились в Сакуре, невзирая на сказанные слова Тоджи. Или это она нашла их?       Она не знала, что скажет Тоджи. Не знала, как объяснит разбитую машину, все пропавшие наличные и двух бездомных щенков. Но, глядя на эту дверь, за которой боролись за две маленькие жизни, она понимала — это того стоило. Даже если ему придётся её спасать.       Сакура подъехала к дому и заглушила двигатель. В наступившей тишине звон стоял только в её ушах. Она сидела, вцепившись в руль, и пыталась собрать в кучу разбежавшиеся мысли. Она не боялась Тоджи — никогда по-настоящему не боялась. Но ледяная глыба осознания всей сегодняшней катавасии медленно нарастала в груди. Разбитая машина, потраченные деньги, щенки в машине, ложь Шиу... Его гнев был бы более чем оправдан. Это была не ярость, которой она опасалась, а разочарование, которое она не могла бы вынести.       Она опустила голову на руль, запустив пальцы в корни волос, и зажмурилась, пытаясь отдышаться.       Резкий, требовательный стук в стекло со стороны водителя заставил её вздрогнуть и выпрямиться.       Тоджи стоял на улице. Он выскочил из дома, едва завидев её подъезжающую машину с помятым багажником. Он не был в пиджаке или куртке, только в простой футболке, накинутой задом наперед — видимо он слишком торопился, — и его волосы были растрепаны, будто он уже не раз проводил по ним рукой. Но не это заставило её сердце упасть в пятки. Это был его взгляд. В нём не было ни привычной отстранённости, ни насмешки, ни даже гнева. В его глазах горел холодный, беззвучный огонь чистой, нефильтрованной ярости. Ярости на весь этот день, на эти обстоятельства, на её пропажу и на тот вид, в котором она вернулась.       Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Её палец рванулся к кнопке на своей двери и щелчок замка прозвучал как выстрел в гробовой тишине салона.       Это его остановило. Всего на секунду. Его брови взлетели вверх от чистого, немого шока. Она заперлась от него. Эта мысль, казалось, на мгновение парализовала его, а затем взорвалась с новой силой. Его взгляд стал ещё острее.       Он рванул к пассажирской двери. Заблокировать её она уже не успела. Дверь распахнулась с такой силой, что её отбросило на пределы петель.       — Выходи, — его голос был низким, хриплым и не оставляющим пространства для манёвра. Это был не просьба. Это был ультиматум.       И тогда она выскочила со своей стороны. Они стояли друг напротив друга, глядя через крышу её помятой машины. Ветер трепал её длинные волосы и его растрёпанную чёлку. Внешний вид Тоджи — сведённые скулы от сжатой челюсти, бледное лицо, напряжённая шея, сжатые кулаки — не предвещал ничего хорошего.       И от этого контраста — его кипящей ярости и абсурдности всей ситуации — по её нервам пробежала странная, истеричная искра. Сакура нервно, коротко рассмеялась. Звук получился сдавленным и неуместным.       — Ты... Ты выглядишь так, будто сейчас сорвёшь с этой машины дверь и швырнёшь её через весь район, — выдохнула она, и смешок снова вырвался наружу, уже чуть громче, гранича с истерикой.       Тоджи медленно, словно тигр, готовящийся к прыжку, обошёл капот. Он не сводил с неё взгляда, и в его синих глазах буря не утихала, но к ней добавилось что-то ещё — щемящее, горькое недоумение.       — Три часа, — прошипел он, останавливаясь в двух шагах от неё. Его голос дребезжал от сдерживаемых эмоций. — Три часа я не знал, где ты. Ты не отвечала. У Шиу был приступ кретинизма и он не мог связать двух слов. А потом я вижу тебя... в этом... — он резким жестом указал на машину. — И первое, что ты делаешь — запираешься от меня в машине. Хочешь объяснить, что, чёрт возьми, сегодня происходит? Или мне нужно начинать вырывать ответы самому?       Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Его взгляд был по-прежнему тяжёлым, полным бури, а всё тело излучало такую напряжённую энергию, что любой на её месте отшатнулся бы в инстинктивном страхе. Но Сакура не была «любой».       Вместо того чтобы отступить, она сама сделала шаг навстречу. Её ладонь, чуть дрожащая, но твёрдая в своём намерении, легла ему на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. Она знала, какое влияние оказывают на него её прикосновения — они были якорем, который всегда возвращал его из моря его же собственной ярости.       В этот миг его взгляд скользнул мимо неё, уловив их смутное отражение в окне машины. И он увидел себя.       Бледное, как полотно, лицо. Глаза, которые он впервые увидел не синими, а угольно-чёрными, бездонными, как будто вся его тёмная сущность вышла на поверхность. Поза, напряжённая до дрожи в руках. Он выглядел... действительно пугающе. Даже для самого себя. И он с леденящей ясностью подумал, что любой партнёр, даже он сам, испытал бы леденящий холодок на спине, увидев такое направление на себя. Он не был абьюзером, не был тираном. Он был человеком, чья любимая женщина внезапно пропала, возникли сложности, а потом телефон отключился, оставив его наедине с самыми тёмными сценариями. И это напряжение, этот страх, вырвавшийся наружу, принял такую первобытную, дикую форму.       Её пальцы слегка вжались в ткань его футболки.       — Тихо, — выдохнула она, и её голос прозвучал тише, но увереннее. — Всё уже позади. Я же здесь. Я в порядке.       Этот простой жест — её рука на его груди, её шаг к нему, а не от — подействовал на Тоджи как удар током. Он замер, и его свирепое выражение лица дрогнуло. Он видел себя со стороны — разъярённого, готового разорвать все вокруг на части из-за её пропажи. И он видел её — не сломленную, не испуганную, а идущую к нему, зная, с какой силой имеет дело, и зная, что он никогда, никогда не причинит ей боли. Эта безоговорочная вера обезоружила его сильнее любого сопротивления.       Вся ярость словно вытекла из него, сменившись глухой, сокрушительной волной облегчения. Его собственная рука накрыла её ладонь на его груди, прижимая её сильнее в её тепло как в доказательство того, что она здесь, она цела.       — Чёрт возьми, Сакура, — его голос сорвался на хриплый шёпот, лишённый прежней стали. В его глазах читалась уже не злость, а мучительное недоумение и та самая, щемящая боль от незнания. — Что сегодня произошло?       И именно этот взгляд, полный не гнева, а растерянной заботы, заставил правду вырваться из неё.       — Я забрала их из клиники, — прошептала она, наконец поднимая на него глаза. — Они в машине. Чёрный и белый. Как из рассказов Гуми. Я не могла их там оставить.       Лифт плавно поднимался к пентхаусу. В зеркальной стене Сакура украдкой ловила его отражение. Тоджи стоял, слегка нахмурившись, держа в своих широких, казалось бы, созданных для чего-то большего, ладонях двух крошечных, сонных щенков. Чёрный устроился, свернувшись калачиком, а белый безуспешно пытался поймать зубами большой палец Тоджи.       И глядя на эту картину — этого могучего, свирепого минуту назад мужчину, сконцентрировано изучающего двух дрожащих комочков, — Сакура не смогла сдержать лёгкую, смущённую улыбку. Она даже предположить не могла, что способна вызвать в нём такую бурю, такое переживание. Это открытие согревало изнутри, смешиваясь с остатками вины в странный, щемящий коктейль.       Едва дверь в апартаменты закрылась с тихим щелчком, Тоджи аккуратно, почти бережно, выпустил щенков на пол. Они неуверенно потоптались на паркете, обнюхивая незнакомую территорию.       Сакура вопросительно посмотрела на него, всё ещё ожидая финального аккорда их «разбора полётов».       — Иди на кухню, — пробурчал он, не глядя на неё, и провёл рукой по волосам. — И ты мне всё расскажешь. От начала и до конца. Без пропусков.       Его тон был ровным, но в нём слышалась усталость и та самая железная воля, что не терпела возражений.       Она чуть виновато кивнула, чувствуя себя на мгновение точно провинившейся школьницей, и послушно направилась на кухню, слыша за спиной ворчание:       — И для начала объясни, почему от меня надо было запираться в машине.       Он поплёлся за ней на кухню, его шаги были усталыми, но решительными.       — Я... не знаю, тело среагировало быстрее. Ты был так взвинчен. И вообще, — она обернулась к нему, чуть округляя глаза, с лёгким укором. — Ты бы видел себя со стороны! Даже ты бы сам себя испугался!       Тоджи остановился посреди кухни, скрестив руки на груди. Уголок его рта дёрнулся — почти невидимое движение, которое она, однако, поймала. Гроза на его лице понемногу рассеивалась, уступая место привычной, слегка раздражённой невозмутимости.       — Я и видел, — парировал он, его голос приобрёл знакомые, бархатисто-язвительные нотки. — В зеркале лифта. Ты пялилась на моё отражение, как на экспонат в музее.       Сакура покраснела, пойманная на месте преступления, но не сдавалась.       — Ну, знаешь... Не каждый день видишь, как Фушигуро Тоджи превращается в фурию из-за помятого багажника.       — Не из-за багажника, — поправил он тихо, и его взгляд стал пристальным, без намёка на шутку. — Из-за трёх часов тишины. Из-за того, что я не знал, цела ли ты.       Эти слова, произнесённые без упрёка, с простой, оголённой правдой, заставили её улыбку потухнуть. Она опустила глаза, снова ощущая груз своей вины.       — Прости, — прошептала она. — Я... Я сейчас всё расскажу.       Сакура принялась мерить пространство шагами, теребя прядь своих волос пальцами обеих рук, пытаясь их занять. Она несколько раз глубоко вздохнула, обводя глазами гостиную рядом.       — В общем, так уж вышло, что моё предположение совпало с твоим паролем от сейфа, — виновато улыбнулась она, глядя на него снизу вверх. — И я сделала себе дубликат ключей, — закончила она уже осторожнее, следя за его реакцией. — Я хотела лишь постепенно возвращать себе былую маневренность, разрабатывать руку. Врачи говорили, что нужно давать нагрузку! Помнишь?       Тоджи медленно поднял брови. В его взгляде читалась целая гамма эмоций: и раздражение, и капля невольного уважения к её изобретательности, и возвращающаяся суровость.       — Ага. Я помню, — его голос прозвучал ровно. — «Благодаря экспандеру или ещё чему-нибудь». А про вождение было ясно сказано — «нельзя». Отдельным пунктом.       — А потом внезапно из-за машины выскочил чёрный щеночек, — продолжила она, нарочито быстро и бойко, старательно игнорируя его слова и слова врачей о вождении. — Я резко дала по тормозам, чтобы не задавить его... и сзади пришёлся удар от другого водителя.       Она сделала паузу, готовая к его возражению, к новой порции справедливого гнева. Но Тоджи просто стоял, скрестив руки, и смотрел на неё. Молча. Это молчание было хуже любых слов. Оно заставляло её продолжать, оправдываться, раскладывать всё по полочкам.       — Он начал орать, — Сакура жестом показала на воображаемого водителя, её голос снова зазвучал взволнованно. — А эти двое... они были такие маленькие, такие беспомощные. Белый вообще чуть не умер от истощения! Я не могла просто стоять и ждать полицию и эвакуатор, понимаешь? Им нужен был врач. Сейчас. Поэтому я... я просто дала ему все наличные, что были у меня в кошельке, чтобы он отстал.       Она выдохнула, наконец закончив свой рассказ, и уставилась на него, ожидая вердикта. Готовая к тому, что он назовёт её поступок безрассудным, импульсивным и дорогостоящим.       Но Тоджи, к её удивлению, медленно покачал головой. И не в осуждение. Скорее, с каким-то странным, почти отеческим пониманием.       — Понятно, — произнёс он наконец, и его губы тронула та самая, редкая, смягчающая всё улыбка. — То есть, если подвести итог: ты взломала мой сейф, проигнорировала прямой запрет врачей, устроила ДТП, откупилась от пострадавшей стороны и похитила двух бездомных животных, — он сделал паузу, давая ей прочувствовать весь масштаб произошедшего. — Устроив мне за это время три часа сердечного приступа.       Сакура сглотнула, чувствуя, как жарко становится её щекам.       — Ну... если так посмотреть...       — Да, именно так, — он кивнул, и в его глазах снова вспыхнули знакомые, опасные искорки. — Но, надо отдать тебе должное... Это был один из самых креативных способов пополнить нашу семью, что я видел.       Сакура ухватилась за его последние слова, как пиранья за окровавленный кусок. Её глаза загорелись торжествующим огоньком.       Тоджи мгновенно осознал, что ляпнул что-то чреватое последствиями, и чуть округлил глаза, пытаясь отыграть назад.       — Значит, мы оставим их? Да-да-да? — она подпрыгнула на месте, хлопнув в ладоши.       — Я ещё не решил, — попытался он сохранить подобие суровости, но в его голосе уже слышалась трещина.       И в этот самый момент на кухню, пошатываясь от сна, вышел Мегуми. В его маленьких ручках он бережно, как самую драгоценную реликвию, держал белого щенка, который сонно облизнул ему палец.       — Папа... — голос мальчика был тихим и полным надежды. — У нас теперь щеночки? Они теперь будут с нами?       Тоджи замер, глядя на сына. На его серьёзные, сияющие глаза, на беззащитного щенка в его руках. А затем его взгляд переметнулся на Сакуру, которая, поймав этот момент, подхватила эстафету с убийственной эффективностью.       — Да, папочка, — в её голосе звенела озорная, победоносная нотка. Она с наслаждением произнесла это обращение, видя, как он слегка вздрагивает. — У нас теперь щеночки?       Она стояла, улыбаясь ему во весь рот, и осознавала всю мощь этой атаки. Он был окружён. Зажат в тиски между своим сыном, смотрящим на него как на воплощение всех рождественских чудес, и женщиной, которая только что назвала его «папочкой» с таким вызывающим обаянием, что это сводило с ума.       Тоджи провёл рукой по лицу, издав долгий, глубокий вздох полного и безоговорочного поражения. Он посмотрел на чёрного щенка, который в этот момент неуклюже споткнулся о его собственную лапку, чихнул и уставился на него с немым укором.       — Ладно, — это слово прозвучало как белый флаг. — Но только при условии, что первый же испорченный диван или разодранная обувь отправят их прямиком к Шиу. Понятно?       — Ура! — Мегуми прижал к себе щенка, а Сакура, сияя, подскочила к Тоджи и, встав на цыпочки, быстро поцеловала его в щёку.       — Спасибо, папочка, — прошептала она ему прямо в ухо, наслаждаясь тем, как по его шее пробежала лёгкая дрожь.       Тоджи лишь покачал головой, глядя, как его некогда стерильный, идеально организованный пентхаус превращается в приют для бездомных животных под руководством двух главных заговорщиков. И, к своему собственному удивлению, он поймал себя на мысли, что этот хаос был единственным, чего ему не хватало для полного счастья.       Но Сакура не была просто юной девчонкой, что безответственно привела в дом две новые жизни, поддавшись сиюминутному порыву. Её радость тут же сменилась серьёзностью. Она мягко высвободила щенка из объятий Мегуми и присела на корточки перед мальчиком, чтобы быть с ним на одном уровне.       — Гуми, мальчик мой, — она пригладила ладонью его растрёпанные волосы, так похожие на отцовские. Её голос стал мягким, но твёрдым. — Я очень рада, и папа, кажется, не против. Но ты должен понять кое-что очень важное.       Она посмотрела ему прямо в глаза, полные восторга, и этот взгляд заставил его немного притихнуть.       — Если мы их оставим, это не просто новые игрушки. Это большая ответственность. Им нужен будет уход, как за маленькими детьми. Их нужно будет кормить три раза в день, выгуливать рано утром, даже если холодно и ты хочешь спать. Их нужно будет учить, воспитывать, а иногда — убирать за ними лужицы, пока они маленькие. Это как быть старшим братом. Ты готов быть их хозяином? Взять на себя эту ответственность?       Мегуми слушал, не мигая, его лицо стало сосредоточенным и взрослым. Он перевёл взгляд на щенка, который тыкался носом в его коленку, потом на Сакуру, потом на отца, стоявшего рядом и молча наблюдающего за этой сценой.       Он глубоко вздохнул, как это делал Тоджи, когда обдумывал важное решение.       — Я готов, — сказал он чётко, и в его голосе не было детской восторженности, а была та же сталь, что и у отца, когда он давал слово. — Я буду их кормить, гулять с ними и учить их. Я обещаю.       Сакура улыбнулась и обняла его. — Тогда добро пожаловать домой, — прошептала она, глядя уже на обоих щенков. — Вас теперь двое. Как и у нас.       Тоджи, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как в его груди что-то сжимается от странной, тёплой боли. Он видел не просто женщину и ребёнка, умиляющихся щенкам. Он видел, как его сын учится быть мужчиной. И видел женщину, которая становится для него настоящей матерью — не по крови, а по духу, воспитывая в нём лучшие качества. И в этот момент он понял, что никакой диван в мире не стоил бы того, чтобы лишить их этого.       — Умничка, — Сакура поцеловала Мегуми в лоб и поднялась. — Мы с папой тоже, конечно, будем этим заниматься, не волнуйся.       — Ура-а-а! — Мегуми, окончательно протрезвев от сна и переполненный радостью, схватил обоих щенков, к всеобщему удивлению, те послушно позволили это сделать, и с криком:       — Наперегонки! — помчался в свою комнату. Уже из коридора донёсся его весёлый голос: — Спокойной ночи!       Сакура, всё ещё улыбаясь, смотрела ему вслед. И тут она почувствовала на своей талии тёплые, твёрдые ладони Тоджи. Он мягко притянул её к себе, а его кончик носа нежно коснулся её виска, проведя по коже, словно отмечая её запах.       — Я не ослышался? — его голос прозвучал прямо у её уха. Он звучал не просто бархатно, а слишком, непозволительно довольно. Она буквально кожей почувствовала, как его губы растянулись в широкой ухмылке. — Ты назвала меня папочкой?       Сакура медленно развернулась в его объятиях, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза сияли в полумраке кухни, а одна бровь была насмешливо вздёрнута. На его лице играла та самая, редкая, беззаботная улыбка, которая заставляла её сердце биться чаще.       Она сделала вид, что задумалась, притворно нахмурив брови.       — Ммм, не помню. Может, тебе показалось? — она провела пальцем по вороту его футболки, глядя на него с вызовом. — Может, это ты так хочешь, чтобы я тебя так называла?       Тоджи коротко рассмеялся, низкий смех, который прошёл вибрацией от его груди к её.       — Хитрюга, — прошептал он, склоняясь к её губам. — Но раз уж ты начала... готовься к последствиям.       И прежде чем она успела что-то ответить, его губы накрыли её, а его руки крепче сомкнулись на её талии, прижимая к себе. И в этом поцелуе было всё: и обещание этих самых «последствий», и безграничная нежность, и тихое, глубокое счастье от того, что их странная, неидеальная, но такая настоящая семья стала ещё на двух членов больше.       Сакура ловко выкрутилась из его объятий, словно угорь, и отступила на шаг, двигаясь в сторону их спальни замысловатым, ускользающим маршрутом. Он не отставал, его шаги были бесшумными и полными хищной грации, словно крупная кошка, затеявшая игру со своей добычей.       Она притворно, преувеличенно сладко зевнула, поднося тыльную сторону ладони к губам.       — Я так устала, мне срочно нужна ванна, чтобы смыть с себя весь этот день. Весь этот стресс, — она бросила на него томный взгляд из-за плеча.       Он был уже в двух шагах, его тень накрыла её. И тут она остановилась, развернулась и, подняв указательный палец, навела его прямо на него, как строгий воспитатель на провинившегося шалуна. В её глазах плясали озорные чёртики.       — А ты, — она позволила своему голосу звучать снисходительно и строго. — Посиди тут и подумай над своим поведением! Плохим поведением!       Тоджи замер, и на его лице расцвела удивлённая, ошарашенная улыбка. Он даже на мгновение отступил, словно не веря своим ушам.       — Чего? — рассмеялся он, искренне недоумевая. — Это я то плохо себя веду? Это после всего, что ты устроила сегодня?       Но Сакура, звонко смеясь над его реакцией, уже скрылась за дверью ванной их спальни, щёлкнув замком с театральной торжественностью.       Он остался стоять посреди спальни, и через секунду недоумение на его лице сменилось медленным, понимающим выражением. Уголки его губ поползли вверх в широкой, однозначной ухмылке. Он всё понял. Это не было отказом. Это был вызов. Она не тушила огонь — она подбрасывала в него дров, раздувая ещё сильнее, зная, что пламя станет только ярче и жарче.       Он провёл рукой по подбородку, и в его глазах зажегся тот самый, тёмный и обещающий огонёк, который она знала так хорошо. Он медленно повернулся и направился к их кровати.       — «Посиди и подумай, а?» — пронеслось у него в голове, пока он расстегивал пуговицы на рубашке. — «Хорошо, дорогая. Я как раз придумаю, как именно буду "извиняться" за своё "плохое поведение"».       И когда она выйдет из ванной, завёрнутая в полотенце, с влажными розовыми волосами и кожей, пахнущей её гелем, её будет ждать не просто мужчина. Её будет ждать живое воплощение её же собственной дерзости — Тоджи, готовый преподать ей урок, который она сама же и заказала своим побегом. И судя по тому, как учащённо забилось его сердце в предвкушении, это будет самый приятный «выговор» в его жизни.