Часть 12

             Шум воды прекратился, сменившись тихими каплями, падающими с её тела на кафель. Завернувшись в мягкое, тёплое полотенце, Сакура осторожно выглянула из душевой кабины. Её глаза, привыкшие к яркому свету ванной, не успели привыкнуть к бархатной темноте спальни, как из этой самой темноты возникла тень.       Сильные, уверенные руки обхватили её за талию, с силой прижав к твёрдому, горячему телу. Тоджи прильнул к ней всем весом, заглушив любой возможный протест своим телом. Его губы нашли её шею, оставляя влажный, обжигающий след, а ладонь поднялась к крабику, сдерживавшему влажную массу её волос. Один точный, ловкий щелчок — и тяжёлые розовые пряди с тихим шелестом рассыпались по её плечам и его рукам, окутав их влажным, душистым облаком.       Сакура не успела даже пикнуть, как полотенце, лишённое её хватки, бесшумно соскользнуло и мягко упало к её ногам, оставив её кожу обнажённой и беззащитной перед ночным воздухом и его всепоглощающим прикосновением.       Всё произошло так быстро — от безопасного укрытия ванной до полной уязвимости в его власти. Но в этом не было насилия. Была стремительная, неотвратимая волна, которую она сама и вызвала своим дерзким побегом. И теперь ей оставалось только отдаться на её милость, содрогаясь от каждого прикосновения его шершавых ладоней к её мокрой коже.       Тоджи видел, как за рассказом о случившемся она улыбалась, поправляла волосы и касалась его плеч. Это было женское коварство, хитрое оружие, направленное против его угасающего гнева. Он прекрасно видел, как она ластилась, как котик, пытаясь отвлечь и размягчить его. Но ему было недостаточно этого простого умиротворения. Её ждало наказание, даже невзирая на мирно закончившийся вечер на кухне.       Он поднял её на руки одним плавным, но неотвратимым движением. Её ноги инстинктивно обхватили его торс, а он опустился на кровать, опуская её перед собой и расставив руки по бокам от её плеч, заключая её в пространстве между ними. Он рассматривал её своими синими, теперь уже откровенно голодными глазами, и она чуть смутилась, инстинктивно прикрывая грудь ладонью. Его губы тронула усмешка — она не переставала стесняться его, даже после всего. Эта вечная, девственная робость сводила его с ума.       Не сводя с неё взгляда, он просунул руку под свою подушку. Сакура не успела разглядеть, что блеснуло в его ладони, пока не почувствовала на своих запястьях прохладное, шелковистое прикосновение. Лента. Мягкая, но невероятно прочная, она туго, без возможности освободиться, связала её запястья над головой.       — А? — её голос прозвучал тише, в нём проскользнула лёгкая неуверенность, смешанная с предвкушением.       Он не ответил. Вместо этого её мир погрузился в полную, бархатистую тьму. Такая же лента легла на её глаза, плотно и надёжно лишив её одного из главных чувств. Все звуки обострились: её собственное учащённое дыхание, шелест простыни, когда он переместился.       — Тоджи? — повторила она, и в её голосе уже слышалась лёгкая дрожь. Но это была не дрожь страха. Это было осознание. Осознание того, что игра началась по-настоящему. И что теперь единственное, что ей остаётся — это чувствовать.       — Ты наказана, — проговорил он низким, обволакивающим голосом, который вибрировал в самой темноте, окружавшей её.       — Я же ничего... — начала она с наигранным непониманием, но мгновенно осеклась и прикусила губу, когда в памяти всплыли и взломанный сейф, и помятый багажник, и три часа его молчаливой паники. Осознание всей своей вины обрушилось на неё с новой силой.       Тоджи заметил её реакцию — эту мгновенную капитуляцию правды перед попыткой оправдаться.       — Вот вот, — прозвучало с безмолвным удовлетворением, и в этом коротком звуке слышалось: «Сама понимаешь».       И тогда началось. Его ладонь заскользила по её телу, не спеша, изучающе. Она гладила, сминала, ласкала. То нежно проводила по рёбрам, заставляя её вздрагивать, то с лёгким давлением обводила линию бедра. Его губы следовали за руками — целовали, кусали, шептали что-то несвязное и обжигающее прямо в кожу её живота, её груди. Это была пытка нежностью, методичное разложение её воли на атомы.       Сакура пока не осознавала этого, погружённая в водоворот ощущений, но теперь он мог беспрепятственно наслаждаться видом её податливого тела. Обычно она так стеснялась, пыталась прикрыться, отворачивала пылающее лицо. Теперь же ему ничто не мешало — ни её смущённый взгляд, ни её попытки скрыть свою реакцию. Он видел всё: как вздымается грудь, как напрягаются мышцы живота, как дрожат бёдра. И он решил озвучить это, его голос прозвучал прямо над её ухом, влажный и густой от желания:       — Знаешь, что сейчас самое прекрасное? Я могу смотреть на тебя сколько захочу. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Не сможешь отвернуться. Не сможешь спрятаться. Ты вся... на виду.       Она чуть дёрнулась, инстинктивно пытаясь освободить руки, чтобы прикрыться. Конечно же, тщетно. Лента лишь глубже врезалась в нежную кожу запястий. Она совсем упустила этот момент в лавине его ласк — тот факт, что её стыдливость, её главная защита, была теперь полностью обезоружена. И это осознание, подаренное им в голос, было куда более мощным и суровым наказанием, чем всё, что она могла представить. И одновременно — невыносимо возбуждающим.       — Ну, Тоджи... — чуть обиженно, почти хныкнула она, бессильно пытаясь скрестить ноги в тщетной попытке прикрыться. Её тело извивалось, но не чтобы вырваться, а от переизбытка ощущений и этого оголенного смущения.       Ответом ей стал тихий, глубокий смешок, который она почувствовала кожей живота. Он мягко, но неуклонно закинул её ножку себе на плечо, открывая его взгляду и прикосновениям ещё больше. Его губы, только что ласкавшие её грудь, двинулись вниз по центру её тела, оставляя за собой влажный, пылающий след. Теперь, когда её руки были обездвижены, а зрение отключено, ничто не мешало ему делать с ней всё, что он захочет. И он хотел доставить ей удовольствие — методичное, всепоглощающее, лишающее последних остатков контроля.       — Погоди, погоди, погоди... — залепетала она, когда его дыхание коснулось самой сокровенной части её тела. Её голос был тонким, прерывистым, полным паники и предвкушения.       Но он лишь на мгновение замер. Его губы в сантиметре от её кожи.       — Ты забыла? — его шёпот был горячим и безжалостным. — Ты наказана.       В этих словах не было гнева. Было напоминание о правилах, которые она сама же и спровоцировала. О том, что сейчас её роль — принимать, а не командовать.       — А наказанные девочки, — он снова заговорил, и в его голосе появилась та самая, опасная сладость. — Не говорят «погоди». Они говорят «пожалуйста».       И прежде чем она успела что-то ответить, его язык провёл долгий, медленный, безжалостно точный путь по её трепетной плоти, заставив её выгнуться со стоном, в котором смешались отчаяние, стыд и чистейшее, оглушительное наслаждение. Все протесты растворились в этом прикосновении. Оставалось только чувствовать.       Повязка на глазах, как ни парадоксально, стала её спасением. В бархатной, непроглядной тьме ей не нужно было встречаться с его взглядом — темным, всевидящим, читающим каждую её эмоцию. Не видя его, ей стало легче расслабиться и принять его ласки — бесстыдные, требовательные, но невыразимо приятные. Стыд отступал, уступая место чистому, обострённому ощущению.       Будучи связанной, лежа под ним и полностью в его власти, она не смогла долго сдерживать себя. Её тело, лишённое привычных защитных барьеров, стало невероятно отзывчивым. Каждое движение его языка было электрическим разрядом, каждый круговой пассаж его пальца по её внутренней стороне бедра сводил с ума. И когда он, не прекращая работы языка, одним плавным, но уверенным движением ввёл в неё палец, найдя ту самую, чувствительную точку внутри, её терпение лопнуло.       Волна накатила стремительно и безоговорочно. Её тело выгнулось, беспомощно вжавшись в матрас, а из груди вырвался сдавленный, прерывистый стон. Внутренние мышцы судорожно, ритмично сжались вокруг его пальца, выжимая из неё последние капли сопротивления.       Тоджи удивлённо перевёл на неё взгляд, чувствуя эти мощные, непроизвольные пульсации. Его брови чуть поползли вверх.       — «Кто бы мог подумать...» — пронеслось в его голове с лёгким оттенком восхищения. «...что её так заводят такие игры».       Он медленно, почти неохотно, извлёк палец, наблюдая, как её тело расслабляется в последних судорогах наслаждения. Тишину комнаты нарушало лишь её прерывистое, хриплое дыхание. Он наклонился к её уху, его губы коснулись мочки.       — Видишь? — прошептал он, и его голос снова приобрёл ту самую, бархатисто-опасную окраску. — Иногда быть наказанной... очень и очень приятно. Но, — он сделал паузу, давая ей прочувствовать каждое слово. — Мы на этом не закончили. Ты думала, что один оргазм искупит всё? Ошибаешься, хулиганка.       Его рука снова легла на её бедро, и Сакура, всё ещё трепеща от пережитого, смутно поняла, что её «наказание» только начинается. И, к своему волнению и восторгу, она обнаружила, что ждёт его с нетерпением.       Тоджи медленно, почти нежно, развязал ленту с её глаз. В полумраке комнаты её зрачки расширились, пытаясь поймать его черты. Он ощутил острую, почти физическую потребность видеть её взгляд сейчас — смущённый, затуманенный страстью, беззащитный перед его умением и напором, но при этом полностью принимающий его.       И когда их взгляды встретились, он, не отрываясь от её сияющих влажным блеском глаз, плавно закинул себе на плечо её вторую ножку, его большая ладонь уверенно обхватив её стройную лодыжку. Он полностью открыл её себе, и в её взгляде мелькнула тень стыдливого осознания этой позы, но она не отвела глаз.       Он направил свой твёрдый, пульсирующий кончик к её влажным губам, но не торопился входить. Он видел, как её тело отозвалось на это прикосновение — как оно изогнулось в немом ожидании, как вытянулись и напряглись её ножки на его плечах, как её пальцы сжали простыни над головой.       И тогда, глядя прямо в её глаза, он склонил голову вправо и губами, тёплыми и невероятно нежными, коснулся её голеностопа. Этот поцелуй, столь почтительный и в то же время столь интимный в её нынешнем положении, заставил её вздохнуть с судорожным всхлипом. Это был жест, одновременно напоминающий о её полной власти над ним в этот миг и о его абсолютном контроле над ситуацией.       — Теперь ты вся моя, — прошептал он её поцелованной лодыжке, и его голос был густым от обещания. — И я не собираюсь торопиться.       И с этими словами, не отрывая взгляда от её распахнутых глаз, он медленно, неотвратимо вошёл в неё, заполняя её собой и заставляя её веки сомкнуться от переполняющих ощущений.       Раздался их стон — низкий, сдавленный у него и высокий, прерывистый у неё, но слившийся в один, единый звук, символ их полного соединения. Тоджи откинул голову назад, зажмурившись от нахлынувших ощущений, от этой знакомой, но каждый раз новой, пьянящей тесноты, что принимала его в себя. Шея его напряглась, вырисовав сухожилия, а пальцы, всё ещё обхватывающие её лодыжки, впились в кожу чуть сильнее.       Он замер, давая ей и себе привыкнуть к этой полноте, к этому совершенному соответствию. Воздух в комнате был густым и звучным, наполненным лишь их тяжёлым дыханием. Потом он медленно приоткрыл глаза, и его взгляд, тёмный и бездонный, снова нашёл её.       И он начал двигаться. Не спеша, с той же неотвратимой, гипнотической плавностью. Каждое движение было выверенным, каждое касание — и лаской, и утверждением его власти, и поклонением её телу. Он видел, как под его напором меняется её лицо, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как взгляд теряет фокус, утопая в наслаждении. И он знал, что в этот миг для неё не существует ничего, кроме него. Так же, как и для него — ничего, кроме неё.       Но он не смог долго находиться вдали от её губ, от её шеи, от её лица. Ему было мало просто обладать её телом — ему нужно было раствориться в ней полностью, чувствовать каждое её дыхание.       Он отпустил её лодыжки, и её ноги тут же обвили его торс, колени прижались к его рёбрам в плотном, интимном замке. Он наклонился над ней, опускаясь на локти, и одна его рука скользнула под её спину, приподнимая и прижимая её к себе так, что между ними не осталось и миллиметра свободного пространства.       Их ритм стал глубже, медленнее, но не менее интенсивным. Сакура спрятала своё пылающее лицо в изгибе его шеи, её прерывистые постанывания превращались в тихие, беспомощные всхлипы. Она кусала его кожу, не в силах сдержать переполнявшие её чувства, оставляя на ней влажные нежные отметины.       Его губы не умолкали. Они целовали её шею, скользили по влажной коже её плеч, находили впадины ключиц, чтобы задержаться там на мгновение. И снова возвращались к её губам — жаждущим, отзывчивым, чтобы поймать её стоны и смешать их со своим дыханием.       В этой позе не было ничего от наказания. Было только слияние. Полное доверие и отдача. Он держал её, как самое хрупкое и драгоценное сокровище, а она, в свою очередь, держала его всем своим существом, позволяя ему вести их к тому самому, неизбежному пику, который они сейчас ощущали нарастающей, сладкой волной в каждом нервном окончании. Мир сузился до размеров их кровати, до пространства между их телами, до шёпота кожи, прерывистого дыхания и гула крови в ушах, возвещающего о приближающемся финале.       Это было едва заметное движение — непроизвольное, инстинктивное виляние бёдрами, крошечный намёк, который она сама, возможно, не осознала. Но для Тоджи оно прозвучало громче любого приказа.       Его ритм мгновенно изменился. Плавные, размеренные толчки сменились более быстрыми, решительными, наполненными новой, животной страстью. Он не делал ей больно — каждый его жест был выверен, чтобы доставить максимальное наслаждение, а не причинить страдание. Он просто отозвался на её безмолвный призыв, на её тело, просящее большей интенсивности, большей глубины, пока её воля была скована, а защита сломлена. Это было высшим проявлением его власти — не просто брать, а давать именно то, чего она желала на подсознательном уровне, даже когда её разум отступил, уступив место чистому ощущению. Его дыхание стало хриплым, как и ее, сливаясь в единую симфонию нарастающего экстаза. Он смотрел на её лицо, искажённое наслаждением, на сжатые веки, на губы, приоткрытые в беззвучном крике, и знал, что они оба находятся на самом краю.       Сакура кончила вновь, не выдержав. Её тело взорвалось изнутри, выгибаясь в его объятиях в немой, прекрасной агонии. Внутренние спазмы, судорожные и безостановочные, сжали его, и этого оказалось достаточно. Он последовал за ней, с низким, сдавленным стоном, вырывающимся из самой глубины его груди. Прижимая её к себе, будто пытался вобрать в себя, он нашёл своё завершение, заполняя её.       Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, выравнивающимся дыханием. Он не отпускал её, всё ещё держа в объятиях, его лицо было скрыто в её волосах. Её связанные руки лежали над головой, но теперь в этом не было ничего, кроме умиротворения. Наказание обернулось даром, а власть — полным слиянием.       Он хитро улыбнулся, пока развязывал её руки, его пальцы бережно разминали следы от ленты на её запястьях. Как только они освободились, они тут же взметнулись вверх, обвив его шею, а её довольное, сияющее лицо прижалось к его щеке.       — Нужно почаще тебя так… провоцировать, — проворковала она, ластившись к нему, как котёнок, получивший сливки.       Тоджи с коротким, усталым смешком откинулся на спину, увлекая её за собой, и его рука легла на её талию, прижимая к своему боку. Он тяжело дышал, глядя в потолок, и его грудь всё ещё вздымалась под её щекой.       — Ещё одна такая выходка, — выдохнул он с преувеличенной серьёзностью. — И меня действительно свалит сердечный приступ. Я уже не молод.       Сакура приподняла голову, её глаза блестели от озорства. Она демонстративно перевела взгляд вниз, на его пах, а затем снова подняла его на Тоджи, и на её губах играла дерзкая, победоносная улыбка.       — Да? — протянула она с притворным непониманием. — А твоё тело говорит об обратном…       Тоджи фыркнул, но не смог сдержать широкую, редкую улыбку. Он лениво провёл рукой по её спине.       — Оно просто не хочет признавать очевидного, — парировал он, но в его глазах читалось полное удовлетворение.       Повинуясь единому, беззвучному желанию, они поднялись с постели, опустившись на колени посреди огромной кровати. Но вместо того чтобы принять позицию догги-стайл, Сакура откинулась назад, всем весом прижимаясь спиной к его горячему, мощному торсу. Он обхватил её грудь своей широкой ладонью, его пальцы с лёгким нажимом обхватили нежную плоть, а большой палец провёл по затвердевшему соску, заставляя её выгнуться в его объятиях.       Он вошёл в неё медленно, заполняя её глубину, и они оба синхронно выдохнули — он от обжигающей тесноты, она — от сладкой полноты. Она откинула голову ему на плечо, полностью отдавая себя ему, доверяя ему своё тело и своё наслаждение. Они оба замерли на мгновение, наслаждаясь совершенством этого соединения.       И тогда, прямо над её ухом, вырвался его стон — низкий, сдавленный, лишённый всякого стеснения. Это был чистый, нефильтрованный звук наслаждения, который вибрировал в его груди и передавался ей, заставляя её кожу покрыться мурашками. В этой позе он не мог скрыть ни одного своего чувства, ни одного вздоха. Он был полностью обнажён перед ней — не только телом, но и душой.       Его губы нашли её шею. Это не были жадные, требовательные поцелуи, какими они были прежде. Сейчас его губы были нежны и почтительны. Он оставлял на её коже тёплые, влажные следы, перемежая их лёгкими, игривыми укусами, от которых по её телу бежали мурашки. Он шептал ей что-то на ухо — хриплые, нечленораздельные слова восхищения, смешанные с её именем.       И в тот же миг его вторая ладонь с звонким, но несильным шлепком приземлилась на её ягодицу.       От неожиданности и щекотного удовольствия она тихо вскрикнула, и её внутренние стенки инстинктивно, пульсируя, сжались вокруг него. Этот спазм, непроизвольный и мощный, вырвал у него из груди новый, уже более глубокий и хриплый стон прямо у неё в ухо.       — Реагируешь... — прошептал он, его губы коснулись её мочки, а бедра начали задавать новый, более настойчивый ритм, пользуясь тем, как её тело откликалось на его шлепки новыми волнами сладостного напряжения. — Очень отзывчиво.       Сакура выгнула спину, издав долгий, томный стон. Она не стала спорить с ним, не пыталась притвориться или сделать вид, что это не так. Он был прав, и её тело реагировало самым честным, самым прямым образом на каждое его прикосновение, на каждый шлёпок, на каждый толчок. Эта искренность, эта полная отдача были для неё самой освобождающей формой близости.       Тоджи тихо ухмыльнулся, чувствуя, как её тело снова сжимается вокруг него в ответ на его движение. Он находил это восхитительным — эту невидимую, неразрывную связь между ними. Она была подобна силе притяжения между двумя магнитами: мощная, неизбежная, существующая помимо их воли. Неважно, что происходило вокруг — ссоры, недопонимания, внешние угрозы — в эту минуту они снова и снова притягивались друг к другу, находя совершенное соответствие в самом простом и самом сложном — в прикосновении.       Он наклонился вперёд, его губы коснулись её плеча, и его движения стали глубже, но не менее интенсивными. Он водил её по этому танцу, а она, доверчиво откинувшись на него, позволяла вести, зная, что ни один её стон, ни одна судорога наслаждения не останутся без ответа. Они были двумя частями одного целого, и в этом единстве не было места ни для стыда, ни для сомнений.       Одна его рука так и осталась на её груди, сжимая и лаская её, а другая неспешно начала своё путешествие вниз. Ладонь скользнула по её влажной коже, мимо трепещущего животика, к тому месту, где они были соединены, и умелые пальцы уверенно накрыли её клитор, выводя медленные небольшие круги. В них не было ни спешки, ни неуверенности — только точное, выверенное знание её тела, её ритма, её самых чувствительных точек. Знающие круговые движения идеально дополняли ритм его сильных движений.       Сакура закрыла глаза, полностью растворившись в ощущениях. Она чувствовала его всюду — его грудь у своей спины, его руки на своём теле, его шепот в своём ухе, его член внутри и его пальцы снаружи. Она была полностью окружена им, поглощена им. Это была не просто близость. Это было слияние.       Он знал, что делал. Он помнил каждый её вздох, каждый стон, каждый триггер, открытый за месяцы близости. Он не прекращал своих движений — ни пальцами, ни бёдрами — ведя её через пик наслаждения, продлевая его. И потому вскоре её тело затряслось в его объятиях. Сначала — лёгкая дрожь в бёдрах, затем — судорожные вздохи, и, наконец, мощная, всесокрушающая волна оргазма, выгибающая её спину и вырывающая из груди долгий, прерывистый стон, который он тут же поймал своими губами. И только тогда, чувствуя её полную капитуляцию, он позволил себе последовать за ней, найдя своё завершение в этом идеальном, синхронном падении.       — Боже, — выдохнула она, глядя на него распахнутыми, сияющими глазами, когда они в изнеможении рухнули на постель. Счастливые, уставшие и безмерно довольные. — Ты невозможен.       В её голосе не было упрёка. Было восхищение, граничащее с благоговением. Восхищение его силой, его упрямством, его яростью, его нежностью и тем, как он, пройдя через весь этот водоворот эмоций, вновь доказал, что является её скалой, её домом и её стихией одновременно.       Тоджи, лёжа на спине и тяжело дыша, повернул к ней голову. Уголки его губ поползли вверх в той самой, редкой, по-настоящему беззаботной улыбке, которую она обожала.       — Невозможен? — переспросил он, его голос был хриплым, но довольным. — А кто завёл в дом двух собак, устроил ДТП и довёл меня до состояния, близкого к помешательству, за один вечер?       — Тот, кто знает, что ты всё равно её простишь, — без тени сомнения парировала она, прижимаясь к его боку и закрывая глаза.       Он не стал спорить. Просто обнял её крепче, чувствуя, как её дыхание выравнивается, а тело полностью расслабляется в его объятиях. В тишине комнаты, пахнущей сексом, ночным воздухом и едва уловимым ароматом шампуня из её волос, он понимал, что она права. Она была его самой прекрасной, самой желанной и самой сумасшедшей невозможностью. И он не променял бы её ни на что на свете.       — Сакура, — тихо позвал он, когда их трепещущие тела успокоились, и в комнате осталось лишь ровное дыхание. — В понедельник я должен присутствовать на благотворительном вечере. Пойдём со мной.       Это прозвучало не как просьба, а как спокойное, обдуманное решение, в котором он уже не сомневался.       — Ты уверен? — её голос прозвучал приглушённо, носом уткнувшись в его плечо. В нём слышалась не неуверенность в себе, а понимание масштаба события. Она представляла себе эти мероприятия — снобизм, холодная вежливость, оценивающие взгляды.       — Абсолютно. Он проходит раз в год в поместье клана Зенин. — Он произнёс это имя с лёгким, почти неуловимым холодком, который она тут же уловила. — Для меня это скорее необходимость, как и для большинства других бизнесменов. Но думаю, мы хорошо проведём вечер.       — Среди всех этих... Зенинов и прочих сливок общества? — она подняла на него взгляд, и в её глазах читалась лёгкая тревога. — Я буду там белой вороной.       Тоджи повернулся на бок, чтобы лучше видеть её лицо. Его выражение было серьёзным.       — Согласен, — сказал он, и прежде чем она успела надуться от его, казалось бы, поддержки её опасений, он мягко добавил: — Но не только там.       Сакура гневно обернулась к нему, готовясь парировать, но слова застряли у неё в горле. Он смотрел на неё с той самой, редкой, смягчающей всё улыбкой, которая заставляла её сердце биться чаще.       — Потому что похожих на тебя, — его голос притих, став почти шёпотом, полным нежности и чего-то ещё, более глубокого. — Я никогда не встречал.       В этих словах не было лести. Была простая, оголённая правда. Она была уникальна. Не в его мире, а в принципе. И он хотел, чтобы его мир, каким бы чуждым он ей ни был, наконец это увидел.       — Ладно, — сдалась она, прошептав в его кожу. — Но только если ты обещаешь, что мы сбежим с него пораньше.       — Обещаю, — без раздумий согласился он, уже зная, что это обещание, как и многие другие, данные ей, он сдержит без малейших сомнений.