Часть 15

Тьма. Не плотная и спокойная, а рваная, прошитая огненными нитями боли и обрывками сознания. Вспышка: ее голос, спокойный и деловой, в радио: «Проблема с мотором. Съезжаю…» Резкий, оглушительный удар в бок. Мир взрывается, переворачивается, куски карбона, искры, а потом — пламя. И сквозь шум в ушах, сквозь нарастающий гул — его голос, сорванный, дикий, полный абсолютного ужаса: «КРИСТИНА!» Это был последний якорь в реальности, прежде чем сознание окончательно поглотила черная пустота. Очнулась она от ощущения тепла. Чье-то твердое, надежное прикосновение сжимало ее руку. Она медленно, с трудом разлепила тяжелые веки. В тусклом свете палаты она увидела его. Шарль. Он сидел, склонившись над ее кроватью, его голова лежала на их сплетенных руках. Он спал, но сон его был беспокойным, его пальцы судорожно сжимались вокруг ее ладони даже во сне. Она попыталась пошевелиться, и тупая боль отозвалась во всем теле. Легкое движение ее пальцев, слабое ответное сжатие — и он мгновенно проснулся. Его голова резко поднялась. — Крис… — его голос был хриплым от невысказанных слов и бессонной ночи. Его глаза, эти бесконечно глубокие карие глаза, были красными и опухшими. В них читалась такая буря — страх, облегчение, вина — что у нее сжалось сердце. Он смотрел на нее, словно боялся, что она исчезнет, если он моргнет. — Врача, — прошептал он, окончательно спохватившись. — Я сейчас… позову врача. Он выскочил из палаты, и она слышала его торопливые шаги в коридоре. Вернувшись с врачом, он стоял в стороне, молчаливый и напряженный, пока врач ее осматривал. Диагноз был прежним: сотрясение, ушибы, ожоги на руках. И тогда прозвучало то, чего она раньше не слышала или не осознавала. — …и, учитывая характер травм и необходимую реабилитацию, вам придется пропустить несколько гонок, мисс Морозова. Несколько гонок. Слова повисли в воздухе, а затем обрушились на нее с весом гири. Она резко, через боль, приподнялась на локте. — Что? Нет, вы не понимаете! Не могу я пропускать! Следующая гонка — моя трасса, я… мне нужно… — Кристина, — мягко, но твердо перебил врач. — Ваше здоровье важнее. Если вы сейчас сядете за руль, последствия могут быть необратимыми. Она откинулась на подушку, и предательские слезы, горячие и горькие, покатились по ее щекам. Она не пыталась их смахнуть. Позволяла Шарлю видеть всю свою боль, все свое отчаяние. Он молча подал ей салфетку, его взгляд был полон такого сострадания, что плакать хотелось еще сильнее. На следующий день Шарль пришел снова. Но он был другим. Отстраненным. Он поправил ей подушки, принес воды, но его взгляд избегал ее. — Как ты — спросила она. — Нормально, — короткий, как удар. — Шарль, что случилось? — Ничего. Тебе нужно отдыхать. Он просидел так весь день, отвечая односложно. И на следующий день история повторилась. Это продолжалось до тех пор, пока она, уже измученная его молчаливой пыткой, не схватила его за руку, когда он собирался уходить. — Хватит! Говори! Что с тобой? Я не ребенок, я вижу, что что-то не так! Он замер, глядя в пол, его кулаки сжались. — Это я во всем виноват, Крис, — наконец вырвалось у него, и голос его был полон отчаяния. — Если бы не эти… отношения. Если бы я мог лучше себя контролировать. Из-за меня на тебя обрушилась эта волна грязи в сети. Из-за меня команда под угрозой, мне выписали штраф за тот дурацкий бой с Россетти… Из-за меня ты чуть не… Он не смог договорить. Она слушала его, и сердце ее разрывалось. Она приподнялась, превозмогая боль, и взяла его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на себя. — Шарль Леклер, ты слушаешь меня? — ее голос был твердым и ясным. — Ты не виноват. Ни в чем. Россетти — отморозок, который пошел на преступление. Паддок — это змеиное гнездо, и сплетни были бы всегда. А то, что между нами… — она провела большим пальцем по его щеке, — это единственное, что сейчас имеет значение. Это самое правильное, что случилось со мной. Понимаешь? Он смотрел на нее, и в его глазах читалась борьба. Он хотел верить, но вина вгрызлась в него слишком глубоко. Он мягко освободился от ее прикосновения. Мне жаль… Мне нужно идти, — прошептал он и вышел, оставив ее одну в тихой палате с гудящей в ушах пустотой. Но он не бросил ее. Каждый день она видела его. Он не заходил, но он был там. Она видела его тень за матовым стеклом двери, слышала его тихий разговор с врачами в коридоре, видела, как он оставлял на подоконнике у медсестер ее любимые круассаны и свежие соки. Он был ее молчаливым стражем, ее тенью, терзающейся чувством вины, но неспособной уйти. И она знала, что должна найти способ достучаться до него. Вернуть его. Наступил его день рождения. Она знала, что он на гонке, в другой стране. Она лежала в палате одна и смотрела, как по телевизору его машина выезжает на трассу. Сердце сжималось от боли и одиночества. Она так все продумала… Ужин при свечах, глупый торт, который она хотела испечь сама… Все рухнуло. И тогда она попросила планшет. С трудом, превозмогая ноющую боль в обожженных пальцах, она начала рисовать. Это не было похоже на ее обычные четкие инженерные схемы. Линии дрожали. Но она вырисовывала каждую деталь с фанатичной точностью. Поворот 9 в Монце. «Их» поворот. Место, где они впервые по-настоящему сразились колесо к колесу и после которого, загоревшиеся от адреналина, не могли оторвать друг от друга взгляда. Она нанесла траектории — его синим, ее красным. Указала точки торможения. И в самом апексе, в точке максимальной перегрузки и риска, где их пути сходились, она вывела маленькое, почти детское стилизованное сердце. Внизу лишь два номера: 16 и 55. Ни подписи, ни слов. Только память. Только обещание.