Глава 10

Здоровье Драко постепенно, но в уверенном темпе, шло на поправку. Гермиона навещала его ежедневно — она приходила в обед или после занятий и оставалась с ним до вечера. Они вместе ужинали, выполняли домашние задания и просто разговаривали. С каждой минутой, проведенной вместе, слова находились легче, дыхание становилось ровнее, а смех — искреннее. Они много говорили обо всем: о школьной жизни, о забавных историях из детства, во время которых Малфой, к удивлению Гермионы, задавал много вопросов о маггловских привычках или традициях. Горячо спорили о достоинствах любимых книг, громко смеялись над неуклюжими, но полными энтузиазма попытками совместных заклинаний, язвили, как в старые, далекие времена, но теперь уже без ненависти и злобы, лишь с тенью доброй иронии. Драко часто шутил над тем, что Грейнджер много занудствует и носит в голове небольшую библиотеку. Гермиона больше не вздрагивала от его колких замечаний, она научилась парировать их с изящной иронией и сама не упускала возможности подшутить над его напыщенностью и высокомерием, которое он по-прежнему проявлял ко всем вокруг, но отныне — не к ней. Между словами и смехом пролегла хрупкая близость, которую оба боялись спугнуть неосторожными словами или вопросами.  Драко ловко подмечал каждый ее взгляд, каждую улыбку. Он уже давно понял, что Гермиона испытывает к нему чувства, в которых она, видимо, боится признаться даже себе. Другого объяснения у него не было, ведь все говорило именно об этом: ее поведение, взгляды, робкие, будто случайные, прикосновения, также как и ее ежедневное присутствие, слова, озвученные ранее — все кричало о ее чувствах к Малфою. Однако стоило Драко посмотреть на нее, вложив в свой взгляд хоть сколько-то глубины своих собственных, она сразу же заливалась краской и отводила глаза. Гермиона же, действительно смущалась настолько сильно, что не только отводила глаза, но и непременно сносила что-нибудь от своей неловкости. Она все еще пыталась понять его. Он и его истинные чувства оставались для нее нерешенной задачкой, которую она боялась решить и хотела решить одинаково сильно. Драко выписали из больничного крыла за пару дней до торжества. Его утомляла эта неопределенность настолько, что внутри сформировалось твердое намерение: с этой неопределенностью пора кончать. Пусть Осенний бал станет той чертой, где решится все. Он по-прежнему был уверен в ее чувствах, но все равно замечал за собой излишнюю нервозность, особенно, когда Гермиона появилась на лестнице, ведущей в зал. От ее вида перехватывало дыхание. Мир вокруг тускнел, над ней будто горел ореол света. Только она — в платье в пол цвета спелого граната, верх которого облегало ее фигуру, подчеркивая каждую линию ее тела. Это не был блестящий атлас — лишь мягкий, почти матовый бархат, поглощающий свет и делающий ее образ по-настоящему осязаемым даже взглядом. Длинные рукава платья спускались до кистей, переходя в элегантное удлинение, обрамляющее средний палец тонкой шелковой петлей. Волосы она оставила распущенными, стелящимися мягкими уложенными волнами. Вечно взъерошенная пышная копна теперь смотрелась укрощенной. Ее плечи и ключицы были открыты его взору. Очерченные, почти скульптурные, с четким контуром, выпирающие косточки были заметны даже с подножья лестницы. Смотря на них, он испытал жгучее, почти нестерпимое желание припасть к ним губами, всасывая и покусываю нежную кожу, оставляя на них следы, словно метки, зализывая их языком. Острая решимость согрела изнутри, растопив лед последних сомнений. Нет. Он не позволит ей уйти. Упустить такую — признак величайшей тупости, а он, слава Салазару, не Уизли, чтобы так ошибаться. Сегодня эта ведьма станет его. Отныне. И на век. В этот самый момент Гермиона смотрела на Драко с высоты лестничного пролета и чувствовала, как внутри ее груди разрастается жар. Драко выглядел безупречно: черные брюки с белой рубашкой придавали ему утонченный вид, а изумрудная мантия — настолько темная, что изумруд виднелся лишь в отблеске свечей, — обрамленная по периметру серебристой нитью, застегнутая под горлом, скрывающая шею стойкой — лоска. В этом наряде он смотрелся... по взрослому. Сильно взрослее и мужественнее своих лет. Она смотрела на него и больше не видела мальчика, парня, юнца одногруппника. Она видела мужчину — сильного, статного, уверенного в себе и своих желаниях. Мужчину, который способен сделать самостоятельный выбор, который способен нести за этот выбор ответственность. Эта взрослость, конечно же, пролегла не в его одеянии. Она пролегла в его штормовом взгляде, который сейчас блестел в свете свечей и факелов, в которых читалось волнение и восхищение, а за ними, где-то глубоко, фоном — грусть, тоска и скорбь. Она читалась в морщинках, которые залегли во внешних уголках глаз, и парочка, более глубоких, над переносицей у бровей. Малфой познал горечь любви, горечь ответственности и горечь потери. Все это сделало из мальчика мужчину. Костюм это лишь подчеркивал.  На ватных ногах, придерживая одной рукой низ платья, Гермиона направилась навстречу Малфою, который не сводил с нее глаз. Когда до него остались считанные шаги он протянул руку.   — Великолепно выглядишь!   Ее лицо покрылось румянцем, сквозь который она старалась сдержать глупую улыбку, однако ее глаза, освещающее все вокруг своим блеском выдавали ее с головой.   — Спасибо, — перехватило дыхание, поэтому получилось лишь шепотом.   Мир вокруг начало размывать, когда она вложила свою руку в его ладонь — теплую, мягкую. Она чувствовала его уверенность и непоколебимость через это прикосновение. Его силу. И его деликатность, с которой Драко обращался с ней.   — Готова? — спросил он, заворожено глядя в ее глаза.   Гермиона лишь кивнула головой в ответ, не найдя в себе духу ответить словами, до того сильно все трепыхало в груди от его глаз. Они шли рядом по коридору, и каждый любопытный или скептический взгляд был ему совершенно безразличен. Однако Гермиона заметно нервничала, особенно проходя мимо Поттера и младшей Уизли, которые, если бы могли, то наверняка испепелили бы их обоих. Драко переплел свои пальцы с ее, наделяя спокойствием и уверенностью. Зал заполнялся студентами. Гермиона и Драко стояли чуть поодаль от танцующих в центре ребят, ближе к стене, в тени колонн. Они обсуждали мелочи — музыку, украшения зала, знакомых, которые пришли на бал. В каждом слове сквозило трепетное волнение, а каждое молчание искрило и придавало окружающей атмосфере пару сотен вольт. Во взгляде Драко было то, чего она раньше не видела. Намерение, решимость, покой и уверенность. В зал тепло проникал свет свечей, музыка мягко наполняла пространство, и пары медленно кружились по паркету.    — Пойдем? — тихо предложил Драко, слегка наклонив голову и протянув ей руку.    Гермиона кивнула, вложила свою, почти не осознавая, что делает. Мозгу критически не хватало кислорода, сердцебиение играло с кем-то наперегонки. Когда они вышли на паркет, музыка сменилась на более медленную, и Драко притянул ее к себе. Гермиона залилась краской, не веря, что его привычная ей уверенность теперь направлена именно на нее. Музыка соединяла их шаги и тела, превращая неловкость в плавность, а расстояние в притяжение. Иногда она ловила на себе его взгляд — проницательный, уверенный и, до абсурда, спокойный.  Драко много дней анализировал поведение Грейнджер и в конце концов понял, что она сомневается  не в своих чувствах, а в его. Значит теперь все зависело только от его действий и слов.    — Ты… всегда так танцуешь? Практически не позволяя шевельнуться, — вдруг пробормотала Гермиона, почти шепотом, пытаясь скрыть лёгкую улыбку. — Я всегда танцую так, чтобы никто не упал, — ответил Драко с едва заметной ухмылкой, но глаза оставались серьёзными. — Особенно если рядом Грейнджер. Ты за две недели половину больничного крыла разгромила.   Сразу после этих слов он почувствовал легкий толчок ее маленьким кулачком в недавно зажившее ребро. Его это рассмешило и порадовало, тело Грейнджер наконец расслабилось в его руках, перестав натягиваться струной. Музыка медленно затихала, уступая место следующей мелодии, но их движения оставались плавными, словно над ними играл их собственный оркестр.  Драко слегка наклонился, чтобы шепнуть:   — Тебе комфортно?   Гермиона кивнула, но слова застряли у неё в горле.    — Пойдем, — тихо предложил Драко, наклонив голову к ее уху.   Она снова кивнула, и они направились к выходу из замка. Их шаги мягко отдавались от стен.    — Куда мы идем? — Ты же звала меня прогуляться. Я решил воспользоваться твоим предложением, — сказал Драко, усмехнувшись, направляясь к озеру.    Солнце уже ушло за горизонт, уступая место звездам на небосводе. Невооруженному глазу уже были видны первые созвездия. Они добрались до берега молча. Зайдя на пирс, Драко остановился, развернув Гермиону к себе лицом. Грейнджер же забыла, как должны работать легкие, а сердце качало кровь по телу с такой скоростью, что впору было схватить сердечный приступ. Драко ничего не говорил, лишь смотрел в глаза, так проникновенно, что земля ускользала из-под ног. Окружающий пейзаж размыло в одну секунду, когда он слегка наклонил голову, лоб почти коснулся ее лба, провел рукой по ее спине, чуть выше талии, проверяя реакцию. Ее щеки горели, дыхание сбилось, руки трясло весьма заметной дрожью. Мир схлопнулся и сжался до сингулярности, когда ее коснулись его губы. Невесомо, осторожно. Давая ей возможность оттолкнуть. Но Гермиона не хотела его отталкивать. То, чего она действительно хотела, уже сделал он. Обхватив ворот его рубашки, она аккуратно притянула его, прижимаясь к нему своими губами, отвечая на поцелуй. Драко обвил ее талию крепче, притягивая к себе, словно желал впечатать в себя ее хрупкое тельце. Их первый поцелуй был наполнен страстью, головокружительным счастьем и немножечко болью. Ее губы разомкнулись в спешном вздохе, и этот звук стал для него разрешением. Его прикосновение стало глубже, но не настойчивее — лишь увереннее. Он скользнул по ее языку своим, пробуя, узнавая ее вкус — мед, чай и что-то неуловимо-теплое, что было просто ею.  Разорвав поцелуй через несколько мгновений, он продолжал держать ее также крепко, опираясь подбородком ей в макушку, вдыхая сбивчивым дыханием аромат ее волос.    — Я влюбился в тебя на пятом курсе, Грейнджер. Ты носилась с этим отрядом, а Уизли обжимался повсюду с Браун. Однажды я увидел, как ты плачешь из-за этого и подумал: «Салазар, до чего нелепо: умнейшая ведьма столетия плачет из-за недоразумения вроде Уизли». Сам не знаю почему, но с того момента я все чаще стал обращать на тебя внимание. На занятих, когда ты тянула руку так, что аж подпрыгивала, в коридорах, когда ты повторяла все, что и так знала наизусть, хмуря брови. Потом меня начала восхищать твоя дерзость, с которой ты противостояла Амбридж. Да, Грейнджер, я восхищался твоей смелостью. Я знал, что она тебе пригодится, и в тот же момент сильно надеялся, что тебе не придется ей воспользоваться. Мир отрицал, но я уже знал тогда, что Волдеморт вернулся, что мой отец тут же бросился к нему, как верный пес. Я видел Темного Лорда, видел эту стайку Пожирателей — мерзкий сброд моральных уродов и убийц. Потом на пороге появилась моя тетка Белла, и я понял, как выглядит безумие. Не смотря на это, я верил, что моя жизнь не изменится. Наивный идиот. Книгу, что я подарил тебе, я купил ее в конце 5 курса. Хотел подарить на день рождения и признаться в своих чувствах. Тогда же я видел свой Патронус в первый и в последний раз, потому что закрыл глаза и поверил, что ты ответишь мне взаимностью. А потом мой отец провалил миссию в Министерстве и попал в Азкабан. А меня сделали одним из моральных уродов ему в наказание. И тогда я понял, что больше никогда моя жизнь не будет прежней, как и то, что уже никогда в моей жизни не будет тебя.   Гермиона слушала это стихийное признание, не смея даже дышать. Сердце било набатом, гулко отдавая в голову. Она вспомнила. Но не пятый курс, а шестой. Вспомнила, что Драко ходил мрачнее тучи, перестал оскорблять ее и цепляться к ее происхождению, вспомнила, как в Большом зале или на общих занятиях часто ловила на себе его взгляд исподлобья, лишь украдкой, но он уже не был полон ненависти или отвращения. Скорее он был полон скорби и болезненной пустоты. И сейчас она понимала почему. Кусочки пазла вставали на место в голове с такой скоростью, что она не успевала их отслеживать, однако они все быстрее складывались в довольно четкую картинку.   — Ты поэтому не сдал меня в Мэноре? Поэтому помог Гарри? — Да, Грейнджер. Поэтому. — Ты... ты...а я... Мерлин. Драко, твои родители. Они знали? — После Мэнора. Мать узнала первой. Она узнала тебя, но промолчала, потому что промолчал я. С матерью отношения всегда строились на полном взаимопонимании. Она спросила меня в ту ночь, почему я тебя не опознал. Я честно признался в своих чувствах к тебе. Она ничего не ответила, но я знаю, что она поняла. Думаю, позже она рассказала отцу, вложив в его голову такое же понимание — ты, вероятно, последний огонек жизни в моем сердце. Что, если Люциус заберет еще и его, попрекая происхождением, то его сын потеряет все. Уже под конец войны я дал понять родителям, что, если я смогу приложить руку к падению Волдеморта, я так и сделаю. Поэтому момент, когда я бросил Поттеру палочку, не стал для них сюрпризом.   Слишком много слов и информации. Непостижимой мозгом и сердцем информации. Чистокровный Драко Малфой из древнего рода, из священных 28 полюбил грязнокровую героиню войны.    — Грейнджер, каждый день. Каждый чертов день этой войны я просил тебя у неба. Просил свободы. Просил, чтобы ты выжила. Это все, чего я просил, что я только мог просить… Но сейчас... Я хочу знать, могу ли я просить еще о чем-то?   В ее глазах блестела влага, ладошки вспотели и окончательно смяли края его мантии. Она прерывисто дышала от накативших эмоций. Горло сковало, слова застряли по пути на выход, ошарашенные глаза смотрели во взволнованные, ждущие ответа. Ответа на... что? О чем он спросил? О чем он хотел просить?   — Гермиона, будешь ли ты со мной? — спросил он, прислонившись к ее лбу своим, закрыв глаза. Секунды, плывущие мимо них легкой рябью озера, тянулись вечностью, прежде чем он услышал тихое, робкое, но уверенное:   — Да, Драко. Буду! — прильнув к его губам.  Утопая в этом поцелуе, он не верил, что это происходит. На пороге войны он утратил возможность даже мечтать об этом, не то, что надеяться. Но сегодня, когда война позади, сбылась его тайная заветная мечта, которую он прятал глубоко в своей, уже не мертвой, душе не один год. Ощутив внутри чистое, неподдельное счастье, он достал из кармана палочку, разорвал поцелуй и произнес всего два слова:   — Экспекто Патронум.   Палочка заискрилась, и через мгновение в небо взмыл серебристый защитник, озаряя небеса своим светом, скрывая за собой яркие звезды.   — Драко... Это же феникс. Твой Патронус!  — Да, Грейнджер, ради этого определенно стоило сгореть. Ведь именно ты стала моим огнем.   Он обнимал ее, наблюдая, как его Патронус освещает окрестности, разгоняя тьму не только перед ними, но и в его душе. Он сгорел в ее огне, чтобы для нее восстать из пепла, чтобы стать лучше, стать другим, стать кем-то новым. Потому что хоть она, вероятно, и не догадывалась, именно она стала его Патронусом. Его светом. Его Фениксом.