Часть 4

Глава. Ночь опустилась на царские палаты, укутывая их тяжёлым саваном тишины. Ветер стонал за окнами, пробираясь сквозь резные ставни, словно сам воздух скорбил о том, что должно было случиться. В опочивальне царевны не горел свет — лишь тени метались по стенам, создавая причудливые узоры. Детский страх перед темнотой уже казался глупым. Дарина сидела на краю своего ложа, сжимая в руках тонкий кусок пергамента. Письмо от батюшки. Ещё одно холодное, бездушное наставление, пропитанное долгом и ожиданиями, но не теплом. Она знала, что этот день придёт. С детства её готовили к нему, с первых лет жизни учили быть сильной, разумной, безупречной. Её воспитывали не как дочь, а как наследницу, как правительницу, как продолжение рода. Но в сердце, под всеми этими слоями строгости и дисциплины, оставалось нечто живое, нечто, что отчаянно желало обычного человеческого тепла. Чего она так и не получила. Дарина подняла голову, её лицо было бледным, а в глазах плясал холодный огонь. Её отец умирал. Тот самый человек, который учил её не дрогнуть перед врагом, сам оказался бессилен перед собственной плотью. Он, некогда могучий и грозный, теперь лежал в своих покоях, сломленный болезнью, гаснущий, как свеча на ветру. И ей было нестерпимо больно видеть, как тот, кого она всю жизнь считала нерушимой скалой, рассыпается в пыль. Но в этой боли была и ярость. Не только на судьбу, забирающую у неё последнего родного человека, но и на него самого. Он мог бы сказать ей что-то важное, что-то значимое. Он мог бы признаться, что гордится ею, мог бы просто назвать её дочерью, а не царевной, и опричницой. Но даже на смертном одре он оставался тем же, кем был всю жизнь – государем, для которого долг превыше всего. Холодная ярость щупальцами сжимала девичью душу. Жалость к себе скребла ее сердце. Человек который закроет свои чувства в суровом взгляде, а эмоции спрячет подобно Клещевой игле… В конечном итоге останется разбитым. Разбитым духом и с кровавыми костяшками рук. Ей было трудно. Не умела русская царевна с эмоциями глаза в глаза встречаться. Она была приучена их сдерживать, но не как не умела справляться и их проживать. Она опомнилась только тогда, когда по бледным кистям рук побежала теплая кровь. Царская кровь, русская. Подобной ночью ноги сами понесли её к покоям отца. Коридоры были тёмны и безлюдны, лишь редкие огни свечей бросали зловещие образы на стены. В этих стенах она выросла, в этих же стенах её отец провёл всю свою жизнь, и теперь он оставался здесь навсегда. Опричники у двери покоев не проронила ни слова, лишь склонила головы, пропуская её внутрь. Воздух был тяжёлым, густым от запаха снадобий и церковных свечей. Дарина шагнула ближе к ложу, где лежал её отец. Он выглядел чужим – его тело, некогда крепкое и мощное, истощилось, кожа побледнела, а дыхание стало редким, натужным. Живой мертвец, прости Господи. Его глаза медленно открылись, затуманенные, но всё ещё цепкие, соколиные. Царь посмотрел на неё, но, казалось, видел что-то иное – может быть, прошлое, может быть, судьбу, что ждала её впереди. — Дарина… — прошептал он, и его голос был слабее, чем она когда-либо слышала. — Ты здесь. — Где же мне ещё быть? — её голос был твёрд, но внутри всё дрожало. Она проклинала себя за жестокость и грубость в словах и голосе. Но она всего лишь его отражение. Он долго смотрел на неё, а потом тихо вздохнул. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на сожаление. Или, может, ей просто хотелось так думать. — Я знал, что ты будешь готова, — его голос был хриплым, прерывающимся. — Ты — дочь моя, ты сильна. Дарина стиснула зубы. Ей хотелось закричать. Хотелось выбросить наружу всё, что накопилось за эти годы – боль, гнев, одиночество. Но вместо этого она стояла, сдерживая слёзы, как всегда. — Сильна? — её голос дрогнул. — Ты готовил меня к этому всю жизнь. Ты делал меня железной, но забыл, что в железе тоже может быть трещина. Я хотела быть дочерью, не воином ! Царь закрыл глаза, его лицо исказилось на мгновение, будто от боли – но не физической, а той, что глубже. — Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Если бы я дал тебе слабость… если бы я позволил себе быть просто отцом… Ты бы не выжила. Русь не пощадит тебя. Дарина сглотнула, её пальцы сжались в кулаки. — А ты когда-нибудь думал, что я могла бы выжить и с твоей любовью? — прошептала она. Он не ответил. Лишь закрыл глаза. Может, он и хотел сказать что-то, но сил больше не было. — Ответь ! Ты … Ты хотя - бы любишь меня ? Пап… Дарина стояла над ним ещё долго, слушая, как его дыхание становится всё тише. Она хотела ненавидеть его. Хотела проклясть его за холодность, за недосказанность, за то, что он уходит, так и не дав ей того, чего она ждала всю жизнь. Но в конце осталась только пустота.Она вышла из покоев медленно, её шаги были лёгкими, но внутри неё всё рушилось. Мир вокруг продолжал существовать, но в ней что-то безвозвратно сломалось. Царь Иван ещё дышал. Но она знала — вскоре он замолчит навсегда. Ветер Сибири приносил с собой не только холод, но и тревогу. Природа замерла, будто затаив дыхание перед грядущими переменами. Во дворце, где правила строгость, и каждая тень могла стать слухом, Дарина ощущала странную, ползучую дрожь под кожей. С ранних лет она чувствовала взгляды. Сначала — случайные, заинтересованные, едва уловимые. Ребёнком она была милым, пухленьким. Только из детства выросла она быстро. С юности царевна замечала, как некоторые стражи, гости, даже слуги — глядели чуть дольше, чем прилично. Но тогда рядом всегда был её батюшка. Его суровая тень следовала за ней повсюду, как живой щит, и никто не решался даже подумать о ней с дерзостью. Царь мог казаться холодным, но он был каменной стеной, за которой она была в безопасности. Теперь всё иначе. Батюшка умирал. И, вместе с его угасанием, исчезал и страх перед его гневом. Мужчины, прежде смирные, стали иными. Сбросились оковы ужаса перед царем, развязались руки, все черти повылазили из мужских дум. Их взгляды стали липкими, тяжелыми, будто цепями обвивали её плечи. В словах ещё царила осторожность, но в движениях, не было никакого приличия. Если уж яблочко рано созрело, то это проблема яблоньки. Не виноваты руки, которые тянутся за спелым плодом. Дарина замечала. Замечала и боялась. Страх зарождался не внезапно. Он полз, как змей по снегу, оставляя едва заметный след, но от его прикосновения внутри всё сжималось. Она не могла признаться себе, что её пугают те, кто должен быть её подчинёнными, кто должен клясться ей в верности. Она выросла среди мужчин — охотников, воинов, дипломатов, учителей. Но теперь каждый из них казался потенциальной угрозой. Каждый взгляд, который задерживался на её губах, каждый шёпот, смех за спиной — всё это было как ледяная игла под рёбрами. В опричнину она пошла, когда миновало ее четырнадцатое день рождения. С наставления царского, совсем не отцовского, в опричниках ее не жалели. Она наследница, а значит выдержать обязана все. На формирующееся, пухлое, девичье тело глазели все, кому только угодно. Она храбрилась, даже если было отвратно рядом с ними стоять. Годами спустя, царевна попросту будет боятся оставаться без холодного оружия. Опричницой она была славной, умелой. Батюшку - царя не разочаровывала. Фёдор — её верный спутник с детства — начал замечать это тоже. Он был сдержан, как всегда, но в последнее время в его голосе звучала тревога. Он стоял рядом на тренировках чаще обычного. Несколько раз он вступался, когда кто-то из опричников позволял себе лишнее, резко, бескомпромиссно. В его глазах появилось нечто тёмное, тень ярости, которую он обычно скрывал под весёлой и высокомерной усмешкой. — Они чувствуют кровь, Дарина, — сказал он однажды, когда они вдвоём сидели у окна после занятия. — Ты — наследница, и отец твой угасает. Им кажется, будто теперь можно. Они не видят в тебе царевну. Они видят женщину. Дарина опустила взгляд. В груди жгло. — А ты, Фёдор? Что ты видишь? Басманов хмыкнул, по привычке поправив темные кудри. — Я вижу тебя такой, какая ты есть. Чистой. Сильной. Одинокой. Не позволял он ей больше заниматься тренировками, с кем-то другим. На себя ответственность взял. Хотя когда то давно, его отец, Алексей Басманов разлучил детей, запретив обоим заниматься вместе. Жалел Федор подругу свою, не мог с чистой совестью саблю против неё поднять. Он же поклялся ей в верности, он защищать ее должен, не колечить. Страх был с ней. Но и воля её стала крепче. Границы, которые отец выстроил для её защиты, рушились. Ей нужно было выстроить свои. Каменные. Не только из власти, но и из боли, из решимости, из холода, которые не позволяли никому приблизиться. Она предпочла гордо рыдать за закрытыми дверями. Тресясь от страха когда в ночной тишине слышала у опочивальни шаги тех, кто задерживался слишком близко. Даже когда видела, как кто-то из стражи глядел на неё, думая, что она не замечает. С каждым днём Дарина ощущала, как меняется её мир — не по велению судьбы, но под тяжестью чужих взглядов. Дворцовые княжны и женщины говорили что она красива, советовали не принимать близко к сердцу взгляды воинов. Девицей она была миловидной, хоть и не признавала в себе красоту. Кровь с молоком, фигуру ее считали плодовидной, мягкой. Черты лица у нее были нежные, полные губы, лисьи зелёные глаза, над которыми аккуратными дугами располагались светлые брови. Ресницы она любила красить, они у нее были кукольные, длинные. Сама она была бледной. Румянец ей был не присущ. Даже слухи ходили, что царевна болезненно белая . Хотя на деле, русская красавица просто солнца избегала. Мужчины смотрели. Иначе. Наглее. Главная проблема была в опричниках., Они глядели на её руки, как пальцы держат меч, обхватывая его рукоять, как двигаются губы, когда она читает указ. Их глаза обнажали её без прикосновения. Они улыбались, кивали, соглашались, но в этих выражениях не было подлинного уважения. Они видели не государыню. Они видели тело. Но всех под одну гребёнку грести, грех. Старожилы в ней ребенка видели, разгоняли обидчиков. Везде были свои люди. Но от беды это не уберегло. Испортили яблоньку, погубили. Загнило яблочко. Достали руки поганые создание нетронутое. Поломали все веточки цветущее, сорвали плоды наливные. Двух пар рук хватило, чтобы ствол крепкий сломить. Не зацветёт больше яблонька как прежде. Под страхом и отвращением прогнет свою крону, превратившись в иву плакучую и печальную. Запретный плод всегда сладок, а мужчина снова возвесит грех свой, на женские плечи. Обвинит, и скажет что бес попутал. “Я гнию. Тихо, незаметно, внутри. Никто не видит. Я улыбаюсь — они верят. Они всегда верят. Но внутри — вонь. Гниль. Он тронул меня, и я не могу отмыться. Кожу содрала, ногтями, до крови, до мяса — не помогло. Всё равно грязная. Эти создания отвратительны. Их запах, их шаги, их смех — всё. Как будто рвота подступает к горлу. Я их боюсь, но больше всего — ненавижу. За руки. За глаза. За то, как смотрят. Как будто я кусок. Мясо. Еда для падальщиков. Ночью плохо. Сны чёрные. Я паранойю. Рвусь. Просыпаюсь мокрая, напуганная, глотаю воздух — будто тону. Ору в подушку, грызу губы, бьюсь головой об стену — чтобы не помнить. Чтобы хоть на миг вычеркнуть его. Но он снова здесь. Везде. В зеркале. В темноте. В моих пальцах. В моей крови. … Я не человек. Я оболочка. Глазами смотрю — а внутри пусто. Только страх, и злость, и мрак. Никто не слышит. Никто не спасёт. Я заперта в себе — как в гробу. Молчу. Всегда молчу. Потому что если скажу — сойду с ума. Или убью кого-то. Они осудят, не поймут. Разве может грязная кровь править ? …. Он смотрел на меня. Как тогда. Не он — но глаза такие же. Я застыла, сердце дёрнулось — и в животе ледяной ком. Хотела уйти — ноги не слушались. Смех в голове, не мой. Смех, как у него. Мне нудно отвлечься. Так не пойдет. … Молчу. Всё время. Даже с собой. Слова как стекло — режут язык. Не хочу говорить, не хочу вспоминать. Внутри грязно. Нечем дышать. Не ем. Не сплю. Только смотрю в потолок. Иногда думаю — если вскрыть вены, вытечет - ли всё это? Он вытечет? … Нельзя так. Я совсем поддалась своим страданиям. На моих плечах царство лежит, надо к государству возвращаться. … Федор обиделся. Сказал что я изменилась. Что грубая стала. А я всегда была грубая. Просто раньше меня не трогали. А теперь тронули — и я мразь. Я рву себя изнутри. Но ему не скажу. Никому не скажу. Пусть думает, что я просто злая. …. Мне его жалко, он за меня волнуется. Я не хочу чтобы он самосуд вершил, мне тяжко без Басманова будет. Я слишком груба и безразлична с ним, но так лучше будет. … Сон. Он снова пришёл. На мне. Рот закрыл. Я задыхалась. Проснулась — ногти в кожу вросли. Под ногтями кровь. Моя? Не знаю. Всё размыто. … Ходила на рынок, голову покрыла, как крестьянка. Мужчина поздоровался. Я в жемчуг вцепилась. Всё вспыхнуло. Их доброта — липкая, фальшивая. Все одинаковые. Все. Где нож? … Хочу умереть. Или исчезнуть. Или стереть память. Но не могу. Я помню. Я чувствую. Как будто он внутри меня до сих пор. … Федор узнал. … Он зол, разъярен. Всех опричников наказал. Васильковые глаза горели. Пламенем. Адским. … Он убил его. … Мне предложили помощь. Феденька. Сказал, что поможет. Что всё можно пережить. Ага. Он не знает, как это — жить в себе, как в гниющем мешке. Я кивала. Смотрела сквозь него. Хотела сказать: "ты поздно". Но промолчала. Как всегда. … Я начала резать. Тихо. Без истерик. Просто царапаю кожу, когда всё особенно громко внутри. Это даёт минуту тишины. Как молитва. Как наркотик. Потом стыдно. Но легче. … Я жива. Пока. Это уже победа, да? Или ошибка? Смотрю в зеркало. Глаза чужие. Девочка умерла. Осталась только оболочка. Пустая, злая, молчащая. Пусть боятся. Пусть уходят. Я теперь знаю, каково это — быть мясом. И я больше не буду мясом. --- Он пришёл. Федя. Принёс чай, сел рядом. Что-то говорил — я не слушала. Смотрела, как двигаются его губы. Словно он настоящий. Теплый. Упрямый. Глупый. Сказал, что переживает. Я смеялась. Грубо. Горько. Он не понимает. Никто не понимает. Хотела крикнуть — «уходи!» — но он остался. Зачем? … Снова пришёл. Упрямый идиот. Я не смеялась. Я не чувствовала ничего. Сказала ему, чтобы проваливал. Он кивнул. Но не ушёл. Просто сел ближе. Молча. Ненавижу. За то, что остаётся. Ненавижу, что мне немного легче, когда он рядом. … Ночью опять сны. Мёртвые руки. Тяжесть. Крик в горле. Проснулась — нашла записку. Аккуратные буква гласили “. Я наведу тебя утром “ Нет. Хочешь прийти — приходи. Только не говори, что всё будет хорошо. Не ври мне, Басманов. … Мы молчали вместе. Он читал. Я смотрела в окно. Говорить не хотелось. И всё равно — что-то внутри не так давит. Меньше. Чуть меньше. Он не спрашивает. Это хорошо. Но я знаю, он всё видит. Иногда ловлю его взгляд — в нём боль. Моя боль, отражённая в нём. Это пугает. Это… трогает. … Сказал: Ты сильнее, чем тебе кажется. Я закричала. Ударила по столу. По лицу бы — но сдержалась. Он молчал. Потом тихо сказал: Я всё равно здесь. Дурак. Как ты вообще живёшь с такой мягкостью? 18 мая Пошли к Байкалу. Люди, солнце, запах цветов. Всё раздражало. Хотелось спрятаться. Но он был рядом. Говорил о ерунде, о какой-то тупой собаке с кривыми лапами. Я усмехнулась. По-настоящему. Первый раз за долгое время. Он это заметил. Но не сказал ни слова. Просто продолжил. Чёрт, Басманов . … Я дала ему взять меня за руку. Секунду. Потом вырвала. Больно. Резко. Но… я позволила. На секунду. Это считай чудо. Он ничего не сказал. Просто кивнул. … Сегодня я смеялась. По-настоящем у. Он пошутил про смерть — чёрный юмор. Я ответила. Мы посидели, как раньше. Немного было страшно — будто предаю себя прежнюю. Ту, что плачет в темноте. Но я не предаю. Я жива. Немного.