Часть 5

Далеко за стенами кремлёвскими, где Москва-река лениво несла свои тяжёлые воды под тусклым светом закатного солнца, Дарина и Фёдор вновь встретились — как бывало с самого детства. Они вдвоём уходили туда, где не было ни строгих наставников, ни вечно оценивающих взглядов, ни тяжёлого запаха власти, висевшего в воздухе дворцовых палат. В Александровскую-Слободу вернулись, детьми они сбегали к реке, за что потом от отцов получали. Хотя ни царь, ни старый опричник Алексей Басманов, на детей особо не злились. Фёдор сидел на обломанном причале, покачивая ногой над водой, а Дарина стояла рядом, прижав к груди руки, наблюдая, как медленно сгорает в небе день. — Сегодня ты снова была рассеяна на тренировке, — лениво заметил Фёдор, не глядя на неё. — Думаю, скоро мне понадобится новая челюсть. Дарина усмехнулась, но в голосе её проскользнула усталость: — Ничего страшного, сам вызвался меня тренировать. Если уж я тебя одолею, никто не забудет кто я есть. Фёдор наклонился, зачерпнул руками воды и плеснул в реку, расплескав отражение неба. — Ты куда страшнее любого из нас. Просто ещё сама не до конца поняла, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Льстишь мне, Феденька. — Не льщу, — ответил он серьёзнее. — Говорю, как есть. Они замолчали, прислушиваясь к звукам вечера. Лёгкий ветер шевелил пряди её волос, и в этот момент она показалась себе хрупкой, почти незащищённой — той самой девочкой, что когда-то с разбитыми коленями гонялась за Фёдором по саду. Тогда всё было проще. Тогда рядом был отец — грозный, но живой. Тогда мечты казались такими лёгкими. — Знаешь, — вдруг сказал Фёдор, бросая камешек в воду, — ты всегда смотрела на мир так, будто хочешь его спасти. Дарина села рядом, подтянув колени к груди. — А теперь? — спросила она, не ожидая утешительного ответа. Басманов задумался, затем тихо сказал: — Теперь ты смотришь так, будто мир — твой враг. Царевна горько улыбнулась. — Мир сам так выбрал. В их разговорах всегда была эта странная лёгкость, перемешанная с колкой искренностью. Фёдор не щадил её — и потому был дорог. Не льстил, не подыгрывал, не смотрел на неё, как на нечто святое или далёкое. Для него она всегда была просто Дарина. Не царевна. Вечера на реке были их временем, местом, где можно было позволить себе быть собой, снять тяжёлую ношу власти и страха. Они язвили, поддразнивали друг друга — но не было презрения в их думах и словах. Лишь искренность и тепло. — А ещё я помню, — продолжил Фёдор, хитро глянув на неё, — как ты однажды решила найти мавок, начитавшись славянских мифов и пыталась угнать лодку Грязнова. Дарина рассмеялась, впервые за долгое время по-настоящему легко. — Это была отличная идея! Лодка была дырявая, а ты утонул бы, если бы я тебя не вытащила! — Это ты решила, что я тону, — фыркнул он. — Я просто плыл… куда-то. — К рыбам, — усмехнулась Дарина. И на какое-то мгновение весь груз власти, опасности и предательства исчез. Были только она и Фёдор, двое друзей на берегу великой реки, под багряным небом. Он повернулся к ней, взглянул серьёзно: — Дарина... ты всё переживёшь. Я рядом. Её глаза блеснули — не от слёз, от чего-то более глубокого. От благодарности. Она положила голову ему на плечо — разрешив себе эту малую слабость, знала: он не осудит. Его она не боялась, никогда бы не смогла боятся. Он же ее родной Федора. И в том простом жесте — молчаливом, крепком — было всё, чего ей так не хватало среди дворцовых стен. Там, на берегу, под шёпот реки и дыхание ветра, они оставались собой. И Дарина знала: что бы ни случилось впереди — есть хотя бы одно место в мире, где она не одна. Дарина подняла голову с плеча Фёдора, стряхивая с себя минутную слабость, и вновь посмотрела на реку. Волны лениво плескались о прибрежные камни, как будто шептали что-то древнее, забытое. Она закусила губу, будто решаясь сказать о чём-то давно обдуманном. — Знаешь, — начала Дарина, ковыряя пальцем мокрый край причала, — мне... пишет Гефестион. Фёдор слегка приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения. Дарина усмехнулась — устало, с примесью стыда. Кровь прилила к ее ланитам. — Мне стыдно... — сказала она, опустив глаза. — Но я жду его писем. Жду, как ребёнок ждёт первый снег. Они такие... тёплые. Нежные. Словно он видит во мне не только царевну... не просто печать власти. Фёдор медленно кивнул, играя на лице хитрой полуулыбкой. — А я-то думал, ты вся из железа кована, неприступная, словно кремль. — Он тихо усмехнулся. — А ты, оказывается, мечтаешь о письмах греческих царей, как какая-нибудь боярыня о цветах весной. Дарина толкнула его в бок. — Глупый ты, Федя, — буркнула она. — Не о любви я мечтаю... Просто иногда так хочется, чтобы кто-то... видел во мне не корону. Фёдор смеялся уже в голос: — Ах ты, бедная наша царица несчастная! Все в тебе видят корону, а кто-то увидел сердце — и ты сразу растаяла. — Злой ты! — фыркнула Дарина, притворно возмущаясь. — Конечно злой, — подхватил Фёдор, весело сверкая глазами. — А то вдруг какой-нибудь Гефестион увезёт мою подругу в заморские земли. Как я тогда у Москвы-реки без тебя буду сидеть? Сам с собой болтать? Дарина посмотрела на него и неожиданно улыбнулась — мягко, с той искренностью, что позволяла себе только рядом с ним. — Никто меня никуда не увезёт, Федюш, — тихо сказала она. — Моё место здесь. С моими людьми. С моей страной. Фёдор посмотрел на неё внимательно, серьёзно. — И со мной? — спросил он почти неслышно. Дарина на миг замялась, потом кивнула: — И с тобой. И в этом кивке было обещание. Без лишних слов, без клятв и патетики. Просто правда, голая, как сама река под багровым закатом. Они вновь замолчали, слушая, как в темнеющем небе вспыхивают первые звёзды. — Всё-таки, — не унимался Фёдор, — я непременно покажу это письмо опричникам. Пусть знают, кому их царевна сердечко отдала. — Попробуй только! — грозно шикнула Дарина, вскидывая кулак. — Я тебе язык вырву! Фёдор рассмеялся и подался назад, театрально прикрывая голову руками. — Сдаюсь, сдаюсь! Спаси, Великая Государыня! — Просто… Я все думаю, правильно ли все это ? После… Того что было… — Правильно. Не думай об этом, столько времени уже прошло. Не всю же жизнь тебе в страхе жить. Басманов потер глаза руками, он сам боится за нее. Ничего глупого она не сделает, но она и виду не подаст если о глупости задумается. — К тому-же, Гефестион тебе вроде давно нравится. Поиграв бровями сказал опричник. Опричница пуще прежнего покраснела, закатив глаза и поджав губы. — Не правда … — Да конечно, верю ! Задорно рассмеявшись сказал Федор. И вновь между ними завязалась та лёгкая, тёплая перепалка, какая бывала только у самых близких друзей. Они могли язвить друг друга, шутить до слёз, спорить до хрипоты — но за всем этим стояла верность, проверенная годами. Письма Гефестиона, его изысканные фразы, аромат далеких морей — всё это было словно сон, как другое, далёкое измерение. А здесь, на берегу Москвы-реки, была реальность — суровая, теплая, вечная, как сама русская земля. И Дарина знала: пусть её сердце наивно трепещет от греческих слов, её корни — здесь. И её сила — тоже. Глава: Весна смерти. Весна пришла в столицу несмело, будто боялась потревожить чей-то сон. Снег ещё хранился в тенистых переулках, во дворах бояр, но воздух уже был пронизан влажным светом. Капли текли с кровель, звенели, будто слёзы. Дворцовые сады, ещё спящие, уже готовились пробудиться, и в тишине было что-то пронзительное, почти священное. Дарина стояла у окна, вглядываясь в редкие проталины на тропах между соснами. Воздух пах землёй и тающим льдом. Весна в этих местах всегда приходила с оглядкой — то солнцем заиграет, то снова морозом щёлкнет. Но в этом году она ощущалась особенно странно. Не как обновление, не как радость. А как щемящая, несправедливая смена стражи. Царь умирал. Душа Дарины уже давно жила не в теле, а в том полумраке, где спал отец. Не важно было, утро на дворе или вечер — время превратилось в вязкую реку, где дни сливались в туманную нить. Год люди иностранные шепчутся, негоже царевне руки об больного марать. За любые такие думы, голова на плечах у послов не держалась. Она варила ему отвары из коры и трав, сидела у ложа по ночам, вытирала лоб и губы, меняла простыни, как когда-то он — её пелёнки. Не спала порой. Он сходил с ума. Царь Иван, великий правитель, человек с умом острым, как обоюдоострый меч, всё чаще забывал, где он, кто он, и что рядом с ним не войско, а родная дочь. Порой он шептал о врагах, зовущих из-за стен, порой — взывал к ушедшим жене и братьям. Дарина слушала и не перебивала. Она училась распознавать в бреде остатки былой мудрости. Он стал похож на осеннее дерево, у которого унесло почти все листья — остались только искривлённые ветви, да редкие, одинокие слова. А ведь был он другим. С детства Дарина знала: её отец не был тёплым. Его любовь была каменной стеной — холодной, но надёжной. Он не обнимал, не гладил по голове, но стоило ей упасть или ошибиться — он поднимал, учил, закалял. "Ты — дочь моя. Ты — моя кровь и мой долг", — говорил он. Он был великим, хоть и пароноил иногда. Душа его была больна. До жути царь служил Богу и Слободской церкви. Ханства завоевал, тарговлю улучшил, ни одну войну не проиграл. А умер как тихо. Она хотела заслужить быть дочерью такого царя — быть достойной. Училась днями и ночами, постигала грамоту, стратегию, историю, училась говорить на языках соседей. Ни один мальчик из княжеских родов не трудился так, как она. Всё — чтобы увидеть в его глазах не только строгость, но и гордость. И она видела. Иногда. В тех редких мгновениях, когда он смотрел на неё, как на равную. Эти взгляды она собирала, как жемчужины — редкие, бесценные. Весна заполнила дворы дворца. Растаял лёд на Москва-реке, и вода пошла вольно, шумно, как молодая кровь. Журавли прокричали в небе, принося тепло. Но Дарине было холодно. Ей давно было холодно. Всю жизнь. Она не боялась власти. Не боялась врагов. Но боялась одного — потерять его навсегда. Утро смерти было тихим. Солнце ещё не поднялось, но над горизонтом уже загустел розоватый свет. Садовые ветви чертили окна тонкими тенями, и в комнате пахло ладаном. Она сидела у его ложа. Царь дышал тяжело, с хрипом, и каждый вдох был, как удар в её грудь. Он был почти бездвижен — лишь пальцы, сухие, синие, дрожали на краю покрывала. Дарина склонилась ближе. Он открыл глаза. Они были ясными. Впервые за много месяцев. — Дарина, — произнёс он. — доченька … Она замерла. Он узнал её. — Батюшка... — прошептала она. Он поднял руку и легонько коснулся её щёки. Этот жест был для неё, как рассвет после долгой ночи. — Я не знал, как любить. Прости. И всё. Он выдохнул. Один раз. Долго. И замер. Дарина сидела долго. Потом закрыла его глаза — не торопясь, как закрывают ставни перед бурей. Потом, опустив голову, шептала слова прощания. Не было жути перед смертью, она долго и упорно, грешно молила Господа, чтобы её батюшка умер. Не из жестоких помыслов, и не из холодного нрава она отцу смерти желала. Не из за обид детских, не маленькая девочка, недолюбленная жизнью просила о таком. Дочь молила за отца. Из усталости молила. В опустевшей душеньке девичьей одно чувство таилось. Боль из за мучений родителя. И пусть весь мир ее проклянет, Бог поймет. Она не жалела о смерти царя. Не рыдала над телом усопшем. Упокоилась ее душа в тот момент. Не будет он больше мучатся. Не увидит она больше глаз родных и столь безумных. Не будет больше по ночам не спать, прислушиваясь к каждому шороху. Не будет. Царевна лежала на отцовской груди, долго долго обнимая папу. Прикрыв глаза и читая молитву. Весна цвела за окнами. Пели птицы. Река бежала. А она — осталась. С царством, с будущим, с одиночеством, в котором было слишком много боли. Глава: Путь последнего колокола Когда великий колокол княгини Ольги ударил первый раз — тишина повисла над всей землёй русской. Мгновение — и воздух, будто сжался, замер. Прогремел второй удар. Глухой, тяжёлый, будто стучало само сердце земли. В третий раз — звон рассыпался по ветвям, крышам, по душам людей. Царь умер. По всей державе объявлен был траур. Торги замолкли. Свадьбы отложены. Музыка смолкла. Крестьяне на севере и бояре в южных палатах — все, как один, надевали одежды темные. Храмы звонили набатом, и даже солнце, казалось, уходило с небес. Весна — только вступившая в силу — затихла. Пошёл сырой, тихий дождь, и лужи на брусчатке отражали серое небо, как стеклянные слёзы. Царевна не плакала. Во дворце, где стены помнили славу, где царский лик венчал каждую роспись, она стояла в длинной, чёрной ризе, прямая, как копьё. Лицо её было неподвижно — холодное, как гранитная икона. И так бледная, в тот день со стеной сливалась. Только руки, в молитвенном замке, дрожали едва заметно. Взгляд — острый, неведомо куда устремлённый. Будто загранью живого мира. Она не позволяла себе скорби — ещё нет. Ещё рано. Пока долг не исполнен. Тело царя батюшки обмыли в тихой, святой комнате, при свечах и псалмах. Белыми полотнами его укрыли, волосы расчёсывали, как царю и праведнику. Затем облачили в белоснежную ризу с золотым узором и положили в дубовый гроб, выстланный белоснежным бархатом. На грудь — крест. В руки — икону. Митрополит пришли с благословением. Они стояли у изголовья и пели над телом великого Ивана заупокойные каноны. Весь день — молитвы. Службы. Звон. Ладан густо клубился под сводами, мешаясь с духом хвои и мёртвого воска. Покойного царя повезли в Успенский собор. Карета была обита чёрным, запряжена шестью белыми конями. Впереди шли опричники, в руках чёрные знамёна с вышитым крестом. Бояре в трауре, за батюшкой, царевна не пустила. Жизнь царю испортили , нечего последний путь его очернять. За опричниной — духовенство. И за гробом — Дарина, одна, в черном плаще, золотистые волосы покрыты платком. Смелые из народа стояли вдоль дорог. Женщины крестились, мужчины снимали шапки. Никто не говорил. Дети, словно чувствовали святость момента, жались к матерям и молчали. Оконные ставни в теремах были закрыты, шторы задернуты. Многие в деревнях, и городах предпочли прятаться дома. Либо служить в церкви. Дождь падал ровно, как счёт часов. Каждая капля звучала, как благовест над душой царя. В Успенском соборе стояла гробовая тишина, прерываемая только голосом митрополита: — Господи, упокой душу раба Твоего Иоанна, царя православного... Три дня длилось прощание. На третий — отпевание. Служба шла всю ночь — с кадилами, со светом сотен свечей. Псалмы, молитвы, поклоны. Дарина стояла у гроба всё это время, не покидая поста. Она не пила, не ела. Лишь молилась. Богу. Отцу. Себе. Мелодичный голос священнослужителя успокаивал. В трауре и с горем на душе, девушка слушала молитву. — Слава отцу и сыну и святому духу и ныне и присно и во веки-веков. Аминь. Пресвятая троица, помилуй раба твоего усопшего, святый очисти грехи его … Когда гроб закрыли и положили крышку, по залу прошёл стон. Народ скорбел. Кто-то зарыдал громко. Басманов лицо руками закрыл. Ни слова. Ни слезы. Только губы его шептали невнятную, заупокойную молитву. Единственную которую он знал. Гроб опустили в склеп под собором. Царь был погребён в свете и пении. Земля приняла его, как принимает она королей и нищих одинаково. Перед Богом все одни. Дарина встала у могилы. — Да будет воля Твоя, Господи, — сказала она. — А я свою исполню. Народ вышел на площадь, и Дарина вышла к ним. Без речи. Только поклонилась низко, как кланялись прежде князья на вече. И пошла прочь — в мрачный, сырой май, в новую весну, без отца. На девятый день, когда и свечи в храме догорели, и последняя кутья была подана старым вдовам и монастырским братиям, когда звуки колоколов стихли, и ладан выветрился из коридоров царского дворца, — наступила тишина. Настоящая. Глухая. Такая, что слышно было, как ветер бьётся о ставни, как воробей шуршит в печной трубе, как время идёт — тяжело, будто в железных сапогах. Странная тишина. Все слышно было - и ничего одновремено. Давящая тишина, раздражающая, думы были громкими. Дарина осталась одна. Во всём огромном тереме, где прежде звенел голос батюшки, шагали слуги, смеялись в приёмных залах послы — стояла пустота. Мрачная, тяжёлая, как чугунный крест на сырой земле. Она сидела у окна, в покоях, где провела детство. Окно выходило на сад, где яблони ещё не проснулись, но ветки уже напитались дождем. Снег почти весь ушёл, но весна будто замерла. Молчала. На ней была простая рубаха и шерстяной платок на плечах. Волосы распущены, сил не было косы плести. Руки сложены в молитвенном жесте, но глаза её не молились. Они были сухи. Пусты. Она не плакала девять дней. Не в ночь, когда гроб ушёл в холодную землю. Не в день, когда она принимала послов, соболезнующих ей. Не на седьмой, когда в храме звучали панихиды, и старцы пели, как поют на отпущение души. Но в девятую... в девятую что-то сдвинулось. Сначала это была дрожь в пальцах. Она посмотрела на руки — а они будто жили своей жизнью. Мелко тряслись, будто в них забралась зимняя вода. Потом дыхание — стало тяжёлым, как будто кто-то положил на грудь камень. Она поднялась со скамьи, прошлась по комнате. Зажгла свечу. Полистала книги, перечитала письма Гефестиона. Греческие буквы плыли перед глазами. Подошла к зеркалу. Посмотрела — и не узнала себя. Лицо бледное, тень под глазами. Девочка ли это? Нет. Женщина? Ещё нет. Царица? Может быть. Но не дочь. — Батюшка… — шепчет она впервые за девять дней. И голос её звучит хрипло, будто пепел сыплется. И с этими словами — будто сорвало плотину. Она осела на пол — прямо на старые доски, покрытые персидским ковром. Обняла себя за плечи. И зарыдала. Глухо, тяжело, как плач матери по мёртвому младенцу. Как вой волчицы, оставшейся одна среди снега. Как песня сироты, которую никто не поёт, но всё же звучит в крови. — Зачем ты был так холоден? — рыдала она. — Зачем, даже умирая, ты говорил со мной, как с воином, как с тенью, как с подданной? Почему — не как с дочерью? Она не стыдилась этих слов. Не пряталась. Потому что в эту ночь никто её не слышал. Кроме старого духа дворца. Кроме ветра. Кроме отца, быть может — если душа его ещё витала над землёй. — Я училась для тебя. Сражалась за тебя. Жила — как ты велел. Не смела мечтать. Не смела быть слабой. Я ждала, что ты скажешь, хоть раз: «Ты моя кровинка. Ты — моя девочка.» А ты сказал: «Береги державу. Не дай боярам разодрать её.» Как будто я не плачу, а меч держу. Как будто не сердце моё разбито, а трон валится. И всё, что копилось в ней, что сдерживала, как стена, рухнуло. Всё детство, где не было сказок, только рукописи. Все зимы без материнских рук. Все весны, где вместо венков — приёмы и учёба. — А теперь ты ушёл. А мне осталась страна. Холодная, гордая. А я одна. И мне девятнадцать. Я люблю тебя … Она сидела так до рассвета. Пока свеча не догорела. Пока первый луч солнца не осветил её лицо — мокрое от слёз, но уже спокойное. Она вытерла глаза. Медленно поднялась. Заплела волосы, повязала головной убор. Потом подошла к зеркалу. — Я Царица, — сказала она себе. На улице шёл мелкий дождь — будто сама весна плакала, не зная, как утешить землю. По скатам крыш стекали тонкие струи, капли стучали по подоконникам, словно чьи-то невидимые пальцы переби́рали молитвенные чётки. Было тихо. Даже слуги ступали неслышно, будто всё царство боялось громко дышать. Дарина сидела у печи, в старом кафтане, который носил царь. В руках была книга. Книга старая, с заломленными страницами и примечаниями батюшки на полях. Но читать она не могла. Слова прыгали. Мысли — рассыпались. Когда дверь отворилась, она даже не удивилась. — Входи, — сказала спокойно. И вошёл он — Фёдор. Мокрый с ног до головы, пахнущий грязью, как всегда. Он был в плаще, с которого капала вода, и с тёмными кругами под глазами. Лицо усталое, но в глазах — жизнь. — Опять книжки? — пробормотал он, сбрасывая плащ. — Что ты, в самом деле, как старая монашка. — Ты мне ковер пачкаешь, тварь!— усмехнулась она. Он отмахнулся, подошёл ближе, сел на ковёр рядом с ней, вытянул ноги.