Эпилог

      Неторопливо валил густой снег, будто кто-то наверху разорвал и встряхнул огромное пуховое одеяло. Хлопья застревали в ресницах, таяли на горящих щеках, а под ногами похрустывал только что выпавший и никем ещё не притоптанный белый ковёр. Весь город кутался в гирлянды, всё переливалось и искрилось.       Повсюду сновали люди, сбиваясь в весёлые, шумные стайки. Кто-то тащил ёлку, с которой осыпались колючие иголки, кто-то вёл за ручку ребёнка в смешной пингвиньей шапке, а парочки, сплетаясь пальцами, просто шли сквозь эту суету, целиком поглощённые друг другом.       Ханджи шла против потока, но её не сносило и не толкало. Она Шагала быстрым шагом, и иногда подпрыгивала на особенно пухлых сугробах.       Спустившись в метро, она будто попала в другой мир, более шумный, душный и тесный. Контраст с зимней сказкой наверху оказался разительным. Воздух был едким от запахов мокрой одежды и сладкого глинтвейна: кто-то втиснулся в вагон, неся перед собой огромный, в блёстках и бантах, подарочный пакет с бутылкой, который задевал всех вокруг. Где-то в толпе закапризничал ребёнок, и его тонкий голосок резанул по ушам.       Зоэ ловко юркнула в угол у двери, прижимая к себе сумку. Раньше в такой давке и суматохе она бы вся сжалась, раздражаясь на каждый толчок. Сейчас же она просто стояла, глядя в запотевшее окно, за которым мелькали тёмные туннели, и её это почти не трогало. Настроение было на редкость хорошим, разве что лёгкая усталость после работы давала о себе знать.       Работа, точно… Эрвин и его срочный годовой отчёт. Ну, хоть отпустил к вечеру, а то так и осталась бы ночевать в офисе в его компании. Хоть босс и обещал затишье в конце года, но всерьёз надеяться на это было наивно.       «Последний отчёт сдали, теперь точно всё, финишная прямая. Надеюсь.»       Вагон качнуло, и её плечо толкнуло о стенку. Но вместо досады в голове всплыла другая картинка: её тихая квартира, кошка и он. Леви сам вызвался посидеть с Бусинкой, пока Ханджи вкалывала в офисе. Как обычно, не дал и слова вставить, ворча, что она не ест ничего, кроме лапши быстрого приготовления. Они, конечно, не были особенно близки — за последние полтора месяца лишь пару раз сходили в кафе, да несколько раз посмотрели фильмы у неё дома. На большее у неё попросту не было времени.       «И с чего он вообще так обо мне беспокоится?»       Наверное, ему там жутко скучно. Сидит, смотрит в стену или залипает в телевизор. Бусинка наверняка где-то на шкафу устроилась и смотрит на него свысока, недовольно шевеля усами. Или… перемыл уже всю посуду, расставил на полке специи по алфавиту и теперь нервно проверяет, ровно ли висят полотенца. Бедолага, хотя и сам вызвался помочь.       От этих мыслей на душе стало так тепло, что даже тошнотворная духота вагона вдруг перестала раздражать. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу, всё ещё улыбаясь своей глупой, счастливой улыбкой, и проехала так остаток пути.       Вынырнув из подземки, Ханджи глотнула ледяного воздуха и почти побежала к дому. Дорога заняла несколько минут, и вот она уже копалась в кармане пальто, пытаясь нащупать ключи. Пальцы на холоде одеревенели и не слушались, а связка так и норовила выскочить, звеня и подпрыгивая на ладони.              Тихо войдя в квартиру, Ханджи застыла на пороге, не снимая куртки. Из кухни доносился глухой, ритмичный стук ножа. Леви стоял у стола, спиной к ней, полностью поглощённый процессом. Во всей его позе — в согнутой спине, в наклоне головы — читалась абсолютная сосредоточенность. В его ушах она заметила наушники — так вот почему он не услышал, как она пришла.       В тот момент, когда она уже собралась скинуть куртку, движение Леви заставило её замереть: он отрезал от огурца ровный кружок и, задержав его на секунду, медленно протянул в сторону Бусинки. Она устроилась рядом на столе, свернувшись в тугой пушистый калачик, поджав лапки. Её зелёные глаза с гипнотическим вниманием следили за каждым движением блестящего лезвия, кончик хвоста при этом изредка подрагивал.       — На, — тихо сказал он. — Попробуй.       Кошка, не меняя своей царственной позы, вытянула шею. Её влажный розовый нос задрожал, тщательно обнюхивая неожиданное угощение. Затем она демонстративно отвернулась, уткнувшись подбородком в собственные лапки с самым оскорблённым видом.       — И это не нравится? — спросил он с искренним удивлением, разглядывая огурец. — Это лучшее, что можно найти в декабре. А ты нос воротишь.       Бусинка в ответ приоткрыла один глаз и издала короткий, хриплый звук, нечто среднее между «м-р-р» и ворчанием.       — Понятно. Ты у нас царских кровей, привереда, — заключил Леви, отправляя огурец себе в рот и принимаясь за зелень. Он отщипнул небольшой листик петрушки и с тем же деловым видом протянул его кошке. — Если тебе и это не понравится, то я умываю руки.       На этот раз Бусинка отнеслась к предложению серьёзнее. Лениво потянулась к его пальцам, скорчив смешную гримасу, от которой её усы дёрнулись вперёд, и тщательно, с видом гурмана, обнюхала зелень. Затем, резко дёрнув ухом, ловко выхватила листик зубами, спрыгнула с тумбочки и гордо понесла свою добычу в комнату.       — Специфичные у тебя вкусы, однако, — произнёс Леви вслед скрывшейся в дверном проёме кошке. — Запомню.       Он уже тянулся к банке с оливками, а Ханджи в это время на цыпочках прокралась вглубь коридора, поставила сапоги на полку и повесила куртку. Она очень пыталась подойти бесшумно, но Леви будто почуял её и резко обернулся.       — Любишь ты подкрадываться, — произнёс он, вытаскивая один наушник. — Давно пришла?       — Минуты три назад, — Ханджи подошла к столу, с любопытством разглядывая результат его трудов: аккуратные горки нарезанных овощей, бутерброды, украшенные зеленью, и почти заполненную салатницу. Она потянулась к миске с огурцами, чтобы схватить кусочек хоть чего-нибудь.       — Куда грязными руками?       Ханджи замерла с огурцом в паре сантиметров от рта.       — Я вроде ничего такого не трогала…       — Сказки мне не рассказывай, — сказал он. — А поручни в метро? Или ты — особенная, и микробы обходят тебя стороной? Иди давай, мой.       Она с театральным вздохом отправила огурец в рот и, покорно развернувшись, поплелась к раковине.       — Как скажешь, босс.       Тёплая вода, сменившись горячей, приятно обожгла замёрзшие пальцы, и пальцы приятно закололо. Ханджи с наслаждением помыла руки, вытерла их о свою кофту и с довольным видом вернулась к столу.       — Не знаю, по какому поводу ты решил закатить такую пирушку, но я помогу, — объявила она.       Леви молча посмотрел на то, как она вытирает мокрые руки о свитер, и сдержанно закатил глаза. Ханджи мысленно ухмыльнулась. Прекрасно ведь знает, как сильно его это бесит. Но удержаться невозможно.       Она встала рядом с ним у стола, взяла нож и принялась за оставшуюся морковку. Движения были резкими, угловатыми, полная противоположность его отточенным жестам. Морковка то и дело выскальзывала, а куски получались «кто во что горазд»: толстые, тонкие, кривые, косые.       — Эй, — голос Леви прозвучал прямо у уха, заставив её вздрогнуть. — Ты не так нож держишь. Хочешь остаться без пальца?       Прежде чем она успела что-то ответить, его рука легла поверх её, поправляя хватку. Пальцы были тёплыми, влажными и на удивление мягкими. Он не спеша провёл её рукой с ножом, показывая верное движение, и от этого прикосновения по её спине пробежали мурашки. Затем он так же медленно убрал свою руку, оставив на её коже лишь воспоминание о своём тепле.       — Поняла?       — Поняла, поняла, — буркнула она, чувствуя, как заливается краской.       Она попробовала снова — чуть лучше, но всё ещё криво. Потянулась за следующей морковкой и задела его плечом.       — Ты помогать пришла или толкаться? — Он отступил на полшага, чтобы дать ей пространство, которого, казалось, вечно не хватало на этой маленькой кухне. — Стой ровно, а то порежешься.       — Не порежусь, если ты не будешь бубнить, — парировала она, сгребая в миску свои неровные овощные обрезки. — Кстати. Как Бусинка себя вела? Вы уже лучшие друзья?       Леви отложил нож и направился к раковине, чтобы ополоснуть руки.       — Всё оказалось просто, — сказал он через плечо, вытирая ладони. — Путь к её сердцу лежал через петрушку.       — А ты пробовал просто дать ей мяса? — Ханджи подхватила со стола кусочек сыра и бросила его в рот.       Он обернулся, брови чуть приподнялись от недоумения.       — Зачем?       — Ну-у-у, как тебе сказать… — она развела руками, — Бусинка же кошка. А кошки, между прочим, обычно мясо любят больше, чем зелень. Выделил бы ей кусочек курицы — и был бы её любимчиком.       Леви вернулся к столу, собрав все нарезанные овощи в большую салатницу. Он взял бутылку с оливковым маслом, равномерно полил содержимое и принялся всё аккуратно перемешивать.       — Слишком просто, — отозвался он после короткой паузы. — И я и так её любимчик.       Ханджи фыркнула — слишком громко и резко, отчего Леви обернулся и удивлённо на неё посмотрел.       — Ага, конечно, любимчик, — протянула она, стряхнув в миску очередные корявые морковные кусочки. — Ты так и не сказал, как она себя вела. Не сильно бесилась?       Он молча протянул ей новую морковку, а её нарезку аккуратно сложил в салатницу. Их пальцы ненадолго встретились — прикосновение было мимолётным, но от него у Ханджи на мгновение перехватило дыхание. Она тут же уткнулась в морковку, стараясь этого не показывать.       — Если не считать настойчивой попытки утащить какие-то носки из корзины для белья — да. Почти образец послушания.       Ханджи усмехнулась, представив эту картину.       — Она у меня такая. Любит мелкие кражи и петрушку.       Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Он взял болгарский перец и принялся аккуратно его резать.       — Как дела на работе? Эрвин совсем загрузил?       — Да, — вздохнула она, снова водружая на разделочную доску новую морковку. — Обещал, конечно, что в конце месяца можно будет расслабиться, а по факту мы целый день в панике пытались накатать годовой отчёт. Там цифры не сходятся, тут накладных нет, половина поставщиков уже в отпуске, короче, бардак. Ты тут не сильно скучал?       Леви пожал плечами.       — Нет. Я нашёл, чем себя развлечь.       — Чем же? — Ханджи насторожилась.       — Провёл ревизию твоих чайных запасов, — сообщил он с деловитым видом. — Выбросил три просроченные пачки. Ты же в курсе, что срок годности есть у всего?       Ханджи закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки.       — Я так и знала, что ты тут свои порядки наводить начнёшь! — воскликнула она, ткнув в его сторону влажным пальцем.       — Это только начало, — он коротко кивнул. Явно посчитал это комплиментом. — Следующий этап — систематизация специй.       — Только через мой труп! — громко засмеялась она.       Леви на секунду бросил на неё быстрый и какой-то… странный взгляд, но тут же отвернулся к столу, и они снова принялись за овощи. Ханджи вдруг поняла, что уже добрых пятнадцать минут бездумно режет всё, что он ей подаёт, и понятия не имеет, для какого именно блюда предназначаются эти горы морковки, перца и укропа.       С последним пучком петрушки работа, наконец, была закончена, и началась слаженная уборка. Леви принялся вытирать стол, сметая очистки в мусорное ведро, а Ханджи намылила руки и взялась за гору грязной посуды в раковине. Они двигались по крошечной кухне в каком-то странном, но удобном ритме, то и дело задевая друг друга плечами и локтями в тесном пространстве.       Подойдя к раковине, Леви с отвращением уставился на губку для посуды.       — Почему ты её не выкинешь? — спросил он с неподдельным ужасом в голосе. — Она при смерти.       Ханджи бросила взгляд на истрёпанный, полуразложившийся кусок поролона.       — И правда, — смущённо пробормотала она и принялась лихорадочно соображать, куда же она засунула запасные губки.       «Так, где у меня обычно… Нижний ящик? Нет, там кастрюли. Может, под раковиной? Нет, точно не там… А, вспомнила!»       — Верхний ящик! — выпалила она наконец.       Не долго думая, она подтащила к шкафчикам старую табуретку на шатких ножках и, небрежно поставив её, взгромоздилась сверху.       Ящик оказался настоящей чёрной дырой, где вперемешку лежали тряпки разной степени ветхости, рулоны фольги и пергамента, разноцветные целлофановые пакеты и куча другого хлама, в котором она с упоением начала копаться. Табуретка под ней опасно закачалась, и Ханджи, высунув кончик языка от усердия, инстинктивно расставила руки для равновесия, продолжая рыться одной рукой в груде тряпья.       — Не упади, — раздался спокойный голос Леви прямо под ней. — Надо бы ножки подкрутить.       — Всё нормально! — отмахнулась она. — В этом бардаке чёрт ногу сломит… Ага! Нашла!       Она торжествующе вытащила на свет божий новенькую, жёлтую губку и, уже собираясь слезать, развернулась к нему с победной улыбкой. Но табуретка, будто мстя за небрежное обращение, резко качнулась. Ханджи неуклюже попыталась схватиться за край шкафа, но было поздно — с глухим вскриком она полетела вниз.       Падение оказалось коротким и мягким. Леви поймал её, уверенно обхватив рукой за талию, и рывком притянул к себе. От неожиданности она вцепилась ему в плечи, а новая губка полетела куда-то на пол. Их лица оказались так близко, что она почувствовала на своих губах его короткий, тёплый выдох. Она различала каждую его ресницу, лёгкую, почти незаметную щетину на скулах, даже крошечную родинку над левым глазом.       — Не ушиблась? — тихо спросил он, не отрывая от неё взгляда.       — Н-нет… — выдохнула она, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Спасибо.       — Пустяки, — проговорил он чуть медленнее, чем обычно. — Просто будь осторожнее.       Они всё ещё стояли, не двигаясь, его ладонь прижимала её за талию, а её пальцы всё так же впивались в его плечи. Он медленно поднял руку — так медленно, будто она вдруг стала неподъёмно тяжёлой, и его пальцы коснулись дужки её очков. Ханджи замерла, наблюдая, как он, не отводя взгляда, аккуратно снимал очки и откладывал их на тумбочку.       — Мешают, — тихо сказал он.       Его рука снова вернулась к её лицу, и большим пальцем он медленно провёл по её скуле, подцепил непослушную прядь и завёл за ухо. Прикосновение было тёплым и до жути медленным, и вся эта близость, и это молчание, и его взгляд стали невыносимы. Не в силах больше это терпеть, она выдавила первое, что пришло в голову:       — Я теперь не вижу тот длинный волосок у тебя на брови…       Он мягко улыбнулся, и она тут же закусила губу, чувствуя, как гулко бьётся её сердце где-то в горле.       Он наклонился чуть ближе.       — Совсем не видно? — его шёпот был таким тихим, что она скорее угадала слова по движению губ.       — Кого? — растерянно выдохнула она, забыв, о чём вообще шла речь.       — Волосок, — он медленно покачал головой, и его нос слегка коснулся её щеки. — На брови.       — Не видно.             — И чёрт с ним.       Её руки сами потянулись к его шее, и она, совершенно не понимая, зачем, наклонилась к нему сама. Последнее, что она успела подумать, было: «Так, значит, сейчас я…»       А потом думать стало незачем и нечем. Её веки дрогнули и закрылись, тело, будто лишённое костей, обмякло и прижалось к нему. Всё напряжение и трескотня в голове растворились, уступив место чувству — какому-то странному, новому, но очень-очень правильному. Руки, до этого бессильно упавшие, будто сами по себе поднялись и уцепились за его плечи, находя опору в твёрдых мышцах под тонкой тканью футболки.       Они разомкнулись почти одновременно, точно вспомнили, что нужно дышать. Губы их были влажными, дыхание — сбивчивым и горячим. Расстояния между ними почти не осталось, лишь пара сантиметров, которые тут же исчезли, когда их лбы соприкоснулись.       Леви отстранился всего на мгновение — его взгляд, затуманенный и сияющий, скользнул по её лицу, — а затем снова нашёл её губы, но уже твёрже и настойчивее. Его рука резко скользнула с талии вверх по её спине. Твёрдая ладонь вжалась в лопатку, припечатывая Ханджи к себе вплотную. И она поняла, что хочет этого ещё — вжаться в него сильнее, впечататься, хотя, казалось, ближе уже некуда. Впилась пальцами в его волосы и с силой притянула к себе, так что их зубы слегка стукнулись.       Поцелуй углубился, стал безраздельным и непозволительно влажным. Всё внутри неё свело знакомой судорогой сладкого напряжения, переходящей в сплошную, ноющую дрожь. Тело кричало от переизбытка чувств: от шершавой ткани его футболки под её пальцами, от влажного тепла у своего виска, от опьяняющего запаха его кожи.       В ушах её стоял оглушительный рёв крови, и она вся дрожала, уже не в силах эту дрожь контролировать. Руки поползли вниз — скользнули по его шее, обвили плечи, ладони прижались к груди, а нетерпеливые пальцы вцепились в подол футболки, пытаясь пролезть под ткань и дотронуться до разгорячённой кожи.       Леви резко разорвал поцелуй, но не отстранился.       — Ханджи, — прохрипел он. Его рука накрыла её пальцы, останавливая движение. — Подожди.       Она застыла, не в силах поднять на него взгляд, и лишь тяжело дышала, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки.       — Я не… — начала она, но договорить не успела.       Откуда-то из комнаты донеслось душераздирающее мяуканье. Даже не мяуканье, а визг, моментами переходящий на визгливый ультразвук.       Они синхронно обернулись.       Бусинка сидела в дверном проёме, вытянув шею, и запрокинула голову. Пасть была широко раскрыла, обнажая идеальные ровные зубки, а из горла вырывались адские звуки.       На секунду они застыли, парализованные этим зрелищем. Ханджи перевела взгляд на Леви. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось то же ошарашенное недоумение. Потом они снова синхронно повернули головы к кошке, которая уже замолчала и лишь яростно дёргала кончиком хвоста по полу, сверля их осуждающим взглядом.       Первой не выдержала Ханджи и засмеялась громко, почти до слёз. Теряя равновесие, она вцепилась Леви в предплечье, а через секунду он тихо засмеялся. Он сгорбился, слегка наклонил голову, и всё его тело содрогалось от беззвучных конвульсий.       — Вот же маленький монстр, — выдохнул Леви, его голос продолжал подрагивать от смеха.       — Голодная, наверное, — Ханджи утерла слезу с ресниц и посмотрела на часы на стене. — Боже, уже восемь… Я с утра ничего не ела.       — Курица будет готова минут через десять, — Леви распрямился, всё ещё держа руку на её талии. — Иди уже, ешь, — бросил он через плечо Бусинке, которая, как ни в чём не бывало, умывала лапу. — Разоралась тут.       Ханджи фыркнула, наблюдая за тем, как кошка неспешно удаляется в сторону миски. Смех постепенно стих и оставил после себя лёгкую усталость и тёплый комок под рёбрами, который никак не хотел рассасываться. Ещё какое-то время они стояли среди следов их общего бардака: перевёрнутой табуретки, забытой губки и почти готового салата.       — Ладно, — сказала она, и наконец-то разжала хватку на его предплечье, чтобы ткнуть пальцем в сторону стола. — Давай накроем, пока она в салат не нырнула.       Леви кивнул и потянулся за тарелками.