На грани

      Иногда одна безумная мысль могла изменить всё.       Всего час назад самой сумасбродной идеей на их выпускном был торт с тройной порцией рома и коктейль из водки с коньяком. Люмин смеялась вместе со всеми, поднимая бокал. Казалось, ничего более нелепого за этот вечер они уже не придумают.       Но теперь, прижавшись к спинке кресла, она понимала: та давнишняя шалость казалась невинной шуткой. Потому что новая — чужая, навязанная, но подхваченная всеобщим азартом, — лежала на ее плечах тяжёлым и дурманяще-сладким грузом.       Воздух был густым, пропахшим шампанским, дорогими духами и пьянящим запахом свободы, которая должна была закончиться с рассветом. Для их девичьего коллектива этот вечер обязан был стать незабываемым — последней ночью перед взрослой жизнью. И они решили отметить её не просто тортом или походом в клуб. Им хотелось настоящего безумия, того, что врежется в память навсегда.       Поэтому сутью того безумного желания, которое кто-то озвучил, а все остальные, включая её саму, поддержали, стал он.       Тарталья.       Сначала был только азарт, игра. Но томная, обволакивающая музыка что-то перевернула в ней самой, заставив сердце выбить новый, опасный ритм. Движения в центре комнаты лишь подлили масла в огонь, не в силах унять внезапный прилив энергии. В полумраке, словно воплощение самой дерзкой их фантазии, он был похож на падшего ангела. Его пиджак уже лежал на спинке стула, а взгляд, ледяной и цепкий, скользнул по смущенным, но жадным лицам девушек, пока не нашел её. Люмин.       Подруги что-то кричали и смеялись, но их голоса тонули в нарастающем гуле в ушах. Первой не выдержала Люмин, отвернувшись, стараясь смотреть куда угодно, только бы не выдать своего смущения. Разумеется, он заметил эту мгновенную слабость и лишь усмехнулся, явно развлекаясь их смущением.       Люмин пыталась ухватиться за остатки благоразумия, уцелевшие после адских алкогольных смесей. Но взгляд снова и снова предательски возвращался к нему, пока весь мир не сузился до напряжённого пространства между ними.       Тарталья двигался неспешно, с непринужденной уверенностью хищника. Человек, который знал себе цену и умел это подать. Каждый его шаг отзывался в ней глухим ударом пульса. Каждое движение бедер было отточенным, а скольжение пальцев по пуговицам рубашки — медленной, обжигающей провокацией.       Ткань расстегнулась, открывая рельефный торс. В воздухе повисли восторженные возгласы и смущенный смех. Эмбер присвистнула, а Джин, казалось, пыталась стать частью дивана, но не могла оторвать от него взгляд. Сахароза закрыла лицо ладонями, но подглядывала сквозь пальцы.       И осуждать кого-то за это не имело смысла. Особенно сейчас, когда каждое его движение было выверенным, плавным и оттого невероятно мощным. Музыка вела его, а он лишь послушно следовал за ней, бросая в толпу девушек то дерзкие, то насмешливые взгляды. Его улыбка была настолько завораживающей, что Люмин поклялась, что ее сердце вот-вот остановится.       А его взгляд — цвета морской волны, приглушённый, но пронзительный, — снова нашел Люмин. Зацепился. Не отпускал.       По щекам Люмин разлился жар, а сердце заколотилось где-то в самом горле. Ей вдруг страстно захотелось прикоснуться к нему, ощутить под пальцами напряжение мышц, очертить ногтями линию талии, услышать его сдавленный вздох, прежде чем губы коснутся пульсирующей вены на его шее… Эта безумная мысль обретала плоть, кровь и опасную улыбку, отчего она чувствовала себя уязвимой и живой как никогда.       Воздух снова зазвенел от смеха: восторженный визг Лизы, хихиканье Эмбер и попытки Джин сохранить лицо. Очарованные, они смотрели на него, как на божество. Его пальцы скользнули по ремню, и щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко. Он не спешил, наслаждаясь моментом, растягивая удовольствие. Ремень соскользнул, и вот брюки упали на пол, оставив его в одних узких черных плавках, которые подчёркивали каждую линию его тела. Люмин отчаянно пыталась не опускать взгляд. — О, Архонты… — негромко проговорил кто-то рядом, и по голосу Люмин с трудом узнала Лизу. — Это самое лучшее, что мы когда-либо придумывали!       Её слова словно разбудили остальных, заставив кого-то смущенно покраснеть и заерзать на своем месте, а кого-то лишь рассмеяться. Тарталья, конечно же, услышал Лизу, но лишь усмехнулся, ловя на себе девичье восхищение. Он повернулся к Джин, поймал её растерянный взгляд и подмигнул, заставив ее еще сильнее покраснеть до корней волос. Затем его ладонь медленно скользнула по линии пресса, и Сахароза, кажется, на мгновение перестала дышать, забыв даже подглядывать сквозь пальцы.       Люмин же уже грызла свои пальцы, пытаясь прийти в себя. Однако тёмное, иррациональное чувство желало того, чтобы Люмин утащила его куда подальше от чужих глаз. Он так близко наклонился к Эмбер, что её смех оборвался, а затем отшатнулся с хищной улыбкой, заставляя ее заливаться новым, смущенным хохотом. Он играл с ними, как кошка с мышками, даря каждой мгновение внимания, чтобы тут же его отнять. — А вас можно коснуться? — сорвался вопрос у Эмбер, когда Тарталья в очередной раз прошел в опасной близости.       Он замер, повернув к ней голову. Улыбка стала шире, но в глазах появилось что-то острое, предупреждающее. — Можно, — прозвучал мягкий, но не допускающий возражений ответ. — Но тогда танец закончится. Таковы правила. — Ага, — с наигранной беззаботностью протянула Эмбер. — Ну конечно, правила…       Было видно, как она не смогла скрыть разочарования, когда он не разрешил прикосновения. Люмин выдохнула со смешанным чувством странного облегчения и досады, чуть прикрыв глаза. С одной стороны, хорошо, что существовали эти правила. В конце концов, он не проститутка, а танцор. Но с другой… как же яростно хотелось ощутить под пальцами каждую напряженную мышцу его груди, впиться ногтями в упругие плечи, почувствовать, как вздрагивает его кожа. Оседлать эти узкие бёдра, услышать его сдавленный стон… — А если доплатить? — не унималась Эмбер, игриво покачивая бокалом, пока Лиза размахивала своим красным дипломом как веером.       Тарталья лишь рассмеялся, однако коротко и сухо ответил: — Я не продаюсь, милая. Только искусство.       Но его взгляд, тот самый, голубой и цепкий, вновь вернулся к Люмин. Ему, наверное, даже не нужно было догадываться, о чём она думала, потому что всё и так было написано на её лице. Его улыбка стала иной, уже не такой профессиональной, а заинтригованной, почти вызывающей, будто для неё эти правила не писались.       Джин, до этого бледная и неподвижная, внезапно вскочила с дивана, будто её подбросило пружиной. Девочки заметили её, и Люмин увидела, как лицо Джин стало зеленоватым, а глаза наполнились паникой. — Простите… — прошептала она, с трудом выговаривая слова. — Мне кажется, тот коктейль…       Она не успела договорить. Резко прижав ладонь ко рту, Джин пулей вынеслась в направлении туалета. На мгновение в комнате повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь томной музыкой. Вслед за ней поднялась Сахароза, явно ухватившись за предлог сбежать и охладить свой пыл. — Пойду… проверю, как она там, — пробормотала она с нескрываемым облегчением.       Вслед за ними разочарованно вздохнула и Эмбер. — Всего полчаса осталось. Потерпеть не могли что ли? — раздражённо бросила Эмбер, хватая со стола бутылку.       Лиза лишь хихикнула в ответ, явно не переживая из-за случившегося. Имея некоторый опыт лечения, она легко могла решить проблему подруги. Тем более у Джин не было такого солидного алкогольного стажа, как у остальных, а поэтому была чувствительнее остальных. — Прости, милашка, — мягко проворковала она, обратившись к Люмин. — Но, судя по всему, тебе придётся отработать за всех. Вы же можете под конец устроить приватное представление? — обратилась она уже к танцору.       Люмин почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она хотела возразить, уверяя, что Джин справится с Эмбер и Сахарозой. Но слова застряли в горле, когда она встретилась с насмешливо-горящими голубыми глазами, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Для особой клиентки я могу сделать исключение, — его голос прозвучал тише, приобретая интимные нотки. — Но только если зритель искренне этого хочет.       Конечно хочет, что за глупые вопросы. Лиза с довольной улыбкой отпила из бокала и, поставив его на стол, вспорхнула со своего места. Она подошла к Люмин и нежно положила ей руки на плечи. — Отлично! Не буду вам мешать, — провозгласила Лиза, грациозно направляясь к выходу. — Насладись шоу!       Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, и в лофте воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихой музыкой и прерывистым дыханием Люмин. Тарталья не спеша приближался к ней, его шаги были беззвучны и уверенны. Музыка тем временем сменилась на более медленную и чувственную, с глубокими битами, которые отдавались низкой вибрацией где-то глубоко внизу живота.       Он мягко улыбнулся ей, а она так и продолжала сидеть, поджав ноги. Пытаясь хоть как-то зацепиться взглядом за что-то менее провокационное, она лишь заметила рубиновую серьгу, покачивающуюся в его правом ухе. Этот крошечный огонёк в полумраке казался единственной точкой опоры в уплывающем куда-то мире. — Как тебя зовут? — спросил он с лёгкой хрипотцой. Тарталья остановился в паре шагов, и его взгляд скользнул по её скованной позе, по пальцам, впившимся в обивку кресла, по учащённо вздымающейся груди в соблазнительном декольте, которое так и притягивало взгляд.       Вопрос застал её врасплох. Казалось, за весь вечер между ними было всё: красноречивые взгляды, насмешки, молчаливое желание, но не было места для чего-то такого простого и человеческого, как имя. — Люмин, — выдохнула она, и собственный голос показался ей чужим. — Люмин, — будто пробуя на вкус, повторил Тарталья, чтобы затем опуститься перед ней на корточки, сравняв их уровни. Опираясь руками на подлокотники кресла, он словно запер её в клетке. Голубые глаза, теперь такие близкие, были не ледяными, а пылающими изнутри. В них читался азарт охотника, настигшего долгожданную добычу. — Ты позволишь мне прикоснуться к тебе?       Вопрос повис в воздухе, и на него уже не могло последовать словесного ответа. Чувствуя, словно в комнате совсем не осталось воздуха, она лишь кивнула; её сердце бешено колотилось о рёбра в такт каждому его движению.       Уголки его губ поползли вверх, но это была не та насмешливая ухмылка, что он дарил другим. Это была медленная, глубоко личная улыбка, полная одобрения и предвкушения. И от этой улыбки у неё закружилась голова.       Его руки, лежавшие на подлокотниках, пришли в движение. Одна медленно скользнула вверх по её руке, от запястья к локтю. Прикосновение было на удивление нежным, почти исследующим, но кожа под его пальцами будто загоралась. Мурашки побежали по всему телу.       Вторая его рука повторила тот же путь с другой стороны, и вот он уже держал её за предплечья, мягко, но неотвратимо прижимая их к мягкой обивке. Он всё ещё смотрел ей в глаза, не отпуская взгляда, пока его большие пальцы медленными, круговыми движениями водили по нежной коже на внутренней стороне запястий — там, где пульс бился, словно пойманная птица. — Ты дрожишь, — прошептал он, и его дыхание коснулось её губ.       Дрожь пронизывала её всю, мелкая и неконтролируемая, рождённая смесью страха, стыда и пьянящего возбуждения. Он видел её насквозь. — Потому что хочу большего, — выдохнула Люмин еле слышно.       Его пальцы скользнули с запястий на её ладони, разжали сжатые кулаки и переплелись с её пальцами. Шершавые подушечки его пальцев прижались к её нежным, и этот простой жест показался невероятно откровенным, более интимным, чем всё, что было до этого.       Ногой он мягко, но настойчиво раздвинул её сомкнутые колени, создавая себе пространство. Это был не грубый захват, а скорее вопросительный жест, намёк. Тарталья на секунду замер, оценивая её реакцию, но большими пальцами продолжил вести неторопливые круги на её запястьях, заставляя её вздрагивать от каждого прикосновения.       А затем он медленно наклонился ближе, и его дыхание, тёплое и спёртое, смешалось с её собственным. Рубиновая серьга мерцала так близко, что она могла разглядеть каждую грань, и ей страстно захотелось поймать застёжку губами. — Большего? — переспросил он, и его голос был похож на шёпот волн о берег ночью. — Ты уверена?       Он не стал ждать ответа, и без того зная его. Вместо этого его губы, всего на миллиметр, коснулись кожи у её виска. Это сложно было назвать поцелуем — скорее намёком, обещанием, что все её желания исполнятся. Люмин в его руках выгнулась, задев грудью его. Тихий стон застрял в горле. Её пальцы судорожно сжались вокруг его рук, ища опоры в этом головокружительном падении.       Тарталья отпустил одну её руку, и его ладонь скользнула вверх по капрону на её бедре. Через тонкую ткань чувствовалась шершавость его кожи. Его пальцы впились в её плоть чуть сильнее, властно и уверенно, и она почувствовала, как всё её тело откликается на это давление волной слабости. — Ты знаешь правила, — прошептал он ей в ухо, заставляя её содрогнуться от горячего шепота. — Но для тебя… они могут быть гибкими.       Ладонь поползла выше, к краю её чёрного платья. Каждый сантиметр этого движения был мучительно медленным, будто он рисовал невидимую карту на её коже через тонкую ткань. Его пальцы остановились у самой границы. Там, где заканчивался капрон и начиналась голая, горящая от стыда и предвкушения кожа на внутренней стороне бедра.       Музыка, томная и тягучая, вибрировала в такт бешеному стуку её сердца. Люмин зажмурилась, полностью отдаваясь ощущениям, готовая к тому, что его пальцы сорвут последние преграды, а его губы наконец найдут её губы. — Дыши, Люмин, — его голос прозвучал приглушённо, губы снова коснулись её виска, на этот раз чуть более ощутимо. — Иначе пропустишь самое интересное.       И тут он резко приподнял её бёдра, заставив её вскрикнуть, а после торопливо прикрыть рот пальцами. Через тонкую ткань её белья и его плавков она ощутила твёрдый, горячий бугорок, упруго прижавшийся к её пульсирующему лону. Волна жара накатила на неё, заставив судорожно выдохнуть. Она давно уже намокла и это совершенно ей не помогало, утолить свой голод по этому мужчине. Подняв на него взгляд, она увидела, как он наслаждался её смущением, её уязвимостью, её полной от него зависимостью.       Он медленно, почти болезненно нежно, начал двигать бёдрами, создавая трение. Люмин невольно выгнулась навстречу, судорожно выдохнув. Её ноги инстинктивно обвились вокруг его талии, полностью отдаваясь охватившему её сладостному безумию. Ткань его плавков скользила по её промежности, и с каждым движением низ её живота сжимался от нарастающего спазма.       Его губы нашли её шею, но это уже не были нежные касания. Это был голодный, влажный поцелуй, переходящий в страстное покусывание. Он впился в её кожу, оставляя отметины, а его таз продолжал свои медленные, разрушающие последние барьеры толчки. Ткань её белья стала невыносимо влажной, и с каждым движением его член скользил по её воспалённому клитору, доводя до исступления.       Она не выдержала, и первый тихий стон прозвучал, сорвавшись с её губ вопреки всем попыткам сдержаться. Собственный голос ударил по слуху, показавшись громким и резким среди томной музыки. Тарталья ответил на него низким, одобрительным вздохом прямо ей в шею.       Его руки скользнули под её ягодицы, сжимая их, помогая ей встретить его следующий, более резкий толчок. Трение стало интенсивнее, целенаправленнее. Он нашёл идеальный угол, и теперь твёрдая головка его члена давила точно в пульсирующий клитор.       Люмин закинула голову, её пальцы с силой впились в его плечи, и она наконец-то позволила себе полностью прижаться к его телу. Она вся напряглась, предвкушая долгожданную разрядку.       И в этот самый миг, пронзительный, безжалостный и абсолютно будничный, в тишине лофта прорезался будильник на её телефоне.       Звук был как удар хлыста.       Люмин резко дёрнулась, глаза распахнулись. Чары рухнули в одно мгновение. Тарталья замер, его руки, всё ещё сжимавшие её ягодицы, внезапно ослабили хватку. Охотничий блеск в его глазах погас, сменившись холодной, профессиональной отстранённостью. Он медленно, не спеша, усадил её обратно в кресло, разжал её пальцы на своих плечах и отступил на шаг, давая ей пространство. — Прости, принцесса, время вышло, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном. Его улыбка исчезла, а взгляд снова стал ледяным и недосягаемым, как в самом начале. — Представление окончено.       Люмин сидела, ошеломлённая, ощущая на коже жгучий след его прикосновений и ледяной укол реальности. Воздух, ещё секунду назад пропитанный страстью, теперь пах просроченным шампанским и пылью.       Тарталья окончательно отошёл от неё, направляясь к сумке со своими вещами. Её тело всё ещё горело, требуя продолжения, но разум уже понимал, что его не будет.       Будильник продолжал назойливо звенеть, разрывая остатки интимной атмосферы на клочки. Он выключил его одним точным движением, не глядя на экран. Даже не взглянув на неё, он начал собираться, и ей оставалось только смотреть на упругую спину танцора. Он двигался так же легко и уверенно, как и на «сцене», но теперь каждое его движение возводило невидимую стену. Он поднял с пола брюки, натянул их с той же отточенной грацией и застегнул ремень. Щелчок пряжки на этот раз звучал как последний гвоздь в крышку этого сумасшедшего вечера.       И она сама механически стала поправлять одежду, чувствуя пульсирующую, неутолённую пустоту. Никогда ещё Люмин не испытывала такого острого сексуального неудовлетворения. Может, дело было в выпивке, хотя сомнительно — пьяной она себя не чувствовала с самого его появления. Она понимала: будь она полностью трезва, всё равно бы захотела его.       Как прямо сейчас хотела.       Но, к сожалению, у него, возможно, ещё множество вызовов на эту ночь, а значит, продолжить они точно не смогут.       Он надел рубашку, но не стал её заправлять, в то время как она поднялась с кресла и сдернула короткую юбку. Белая ткань скрыла рельефный торс, и это показалось ей самой большой несправедливостью. Тарталья повернулся, поймал её потерянный взгляд. В его глазах не было ни насмешки, ни сожаления, лишь нейтральная отстранённость, которая ранила больнее любого пренебрежения. — Ты в порядке, принцесса? — спросил он ровным, вежливым тоном, каким спрашивают официанты, убирая со стола. — Всё хорошо, — легким тоном ответила ему Люмин, хотя внутри всё бушевало от негодования.       Он кивнул, подошёл к столу, взял свой пиджак и сумку. Деньги, аккуратно сложенные в конверт, лежали на барной стойке. Он сунул конверт во внутренний карман, не проверяя.       Дверь закрылась за ним так же тихо, как и за Лизой. Люмин осталась одна в огромном, внезапно опустевшем лофте. Воздух остыл, запах шампанского и духов смешался с тяжёлым запахом пота и несостоявшейся близости. Музыка давно умолкла, и лишь назойливый гул в ушах напоминал о бешеном ритме её сердца.       «Надо было проверить, как дела у Джин», — эта единственная здравая мысль хоть немного развеяла её смятение. В конце концов, о чём она думает, когда одной из её подруг было плохо?       Ещё раз проверив, на месте ли платье, и поправив его, она, глубоко вздохнув, направилась к двери. Пройдя по коридору, она услышала приглушённые голоса за дверью в туалетной комнате. Люмин толкнула дверь и застыла на пороге.       Картина, открывшаяся ей, была разительно противоположна тому адскому напряжению, что царило в лофте. Джин, бледная, но уже пришедшая в себя, сидела на подоконнике, обняв колени. Её глаза были красными, но на щеках уже играл слабый румянец. Сахароза, примостившись рядом, о чём-то с ней тихо беседовала, а Эмбер, стоя у раковины, смачивала под струёй холодной воды бумажное полотенце. — Люмин! — первой встретила её Эмбер, и все взгляды устремились на вошедшую. — Ну наконец-то! Куда твой стриптизёр подевался? Мы тут чуть не подумали, что вы вдвоём сбежали!       Люмин почувствовала, как жар заливает её щёки. — Он… ушёл. Время же вышло. — Жаль, — фыркнула Эмбер, передавая Джин мокрое полотенце. — А я уже надеялась, он нам хоть визитку оставит. На следующий праздник.       В углу, у сушилки для рук, непринуждённо прислонившись к стене, стояла Лиза. На её губах играла та самая, всё понимающая и немного хитрая улыбка. — Надеюсь, тебе всё понравилось, — мягко сказала Лиза, подмигнув Люмин. Слова подруги прозвучали как отголосок другого голоса, низкого и хриплого. Люмин покраснела, однако углубляться в эти мысли не позволила. — Да, понравилось.       В конце концов, это лишь безумная мысль.