За гранью

Последние ночи приходили к ней не сонной тишиной, а навязчивым, горячечным бдением.

Мысль о Тарталье впилась в сознание, как заноза, не давая передышки. Едва веки смыкались, реальность расползалась по швам, рождая другое, вымышленное завершение той ночи в лофте. Не то, что грубо оборвалось звонком, а идеальное, в котором его пальцы не просто держали, а впивались в бёдра, сжимая плоть так, что наутро она ждала увидеть на коже багровые отпечатки его пальцев.

В этом сне не было места стыду. Только его пальцы. Их точные, жёсткие пируэты, от которых всё внутри сжималось, пока всё её тело не сковывала судорога надвигающегося оргазма. Она царапала его спину, и умоляла не останавливаться.

А потом она просыпалась. Сон отступал, оставляя после себя горький осадок реальности. Её тело было влажным от пота, а внизу живота тлел непогашенный пожар. Воздух в спальне был спёртым и безжизненным, а простыни — оскорбительно ледяными на контрасте без него. И единственное, что оставалось — это самой разобраться со своей проблемой. Однако разрядка не оправдывала её ожиданий, оказавшись жалкой пародией на тот сокрушительный прилив, о котором она так мечтала.

Люмин честно пыталась изгнать Тарталью из своей головы. Представляла вместо него другого: любимого актёра, бывшего парня, незнакомца из кофейни или воображаемого идеального парня. Но её мысли и чувства неумолимо возвращались к нему. Она помнила шершавость его ладоней, тяжесть его бёдер, хриплый шёпот на ухо и желала этого снова.

Она хотела его, мечтала вновь ощутить тепло его тела, почувствовать вкус его губ. Хотела, чтобы он сжал её грудь, чтобы его руки, словно тиски, впились в бёдра, пока он входил в неё, заполняя ту пустоту, что разъедала её изнутри. Она жаждала слышать его сдавленные стоны, чувствовать, как под её ладонями выгибается и напрягается его спина, видеть, как маска надменности на его лице тает, сменяясь гримасой наслаждения.

Люмин искренне не понимала, как можно так зациклиться на одном человеке. В мире людей полно! Бери кого угодно, чёрт побери. Хоть первого встречного! Но она всё равно мечтала о холодных голубых глазах и той дурманящей улыбке. О его низком, насмешливом голосе, шепчущем на ухо похабности, от которых по коже бежали мурашки.

Она ловила себя на том, что пальцы сами выстукивали в поисковике запросы о клубе, который вызывала на дом Лиза. Однако не находила и не смела просить названия у подруги. Едва уловимый голос разума останавливал её, и она была благодарна за его предостережение.

Она всегда держала себя в руках. Была практичной. Отдавать свою гордость случайному танцору не было никакого желания. Как он не проститутка, так и она не раздавала себя первому встречному.

В конце концов, он ушёл, едва прозвенел будильник. Не оглянулся. Мог бы остаться — но не остался.

И Люмин отступила. Сдалась не желанию, а собственной гордости, не желая выглядеть жалкой и доступной.

***

      Но по итогу она нашла его визитку.       И как чёрт возьми она оказалась в её сумке?       Люмин застыла на месте, вперившись взглядом в маленький прямоугольник, будто перекраивавший всю реальность. Визитная карточка была простой: чёрный бархат картона, прошитый серебристо алой вышивкой букв. Но для неё он стал ядовитой занозой, вошедшей в плоть мира. Имя «Тарталья» было отпечатано острым и лаконичным шрифтом, а ниже стройными рядами выстроились цифры и адрес, столь же строгие и лишённые украшений, как и его имя. Серебро холодно отсвечивало под светом люстры, а алые буквы пламенели, как единственная капля вина на ночном бархате.       Воздух в лёгких застрял, превратившись в ком колючего льда. Пальцы сжали карточку так, что бумага прогнулась, пока мысли метались в поисках логичного объяснения. Как он подсунул её? Как узнал, какая сумка её? А это точно был он? Или это Лиза, с её понимающим и хищным взглядом?       Хотя уже неважно. Факт был неумолим: визитка лежала здесь. Она пролежала там несколько дней, как безмолвный тлеющий уголь, и теперь выжигала в её мире дыру.       Люмин дёрнуло в сторону мусорного ведра, но движение также резко оборвалось на полпути. Вместо этого, будто в трансе, она опустилась на край кровати, не разжимая пальцев. Нет, выбросить — значило ничего не решить и продолжать мучиться так дальше.       А ведь это была судьба. Знак. Немой ответ на все её ночные метания.       Подушечка большого пальца скользнула по рельефным буквам. Шершавость картона на мгновение обернулась памятью о шершавости его ладоней. Комната поплыла, сгустился воздух. И огонь внизу живота, тлевший всё это время, вспыхнул с новой, ослепительной силой, обращая остатки здравомыслия в лёгкий пепел.       После нескольких дней сумасшествия наконец-то появилось решение. Она не раздумывала, что делать дальше. И так знала ответ.       Пальцы сами потянулись к телефону. Холодный корпус стал шокирующим контрастом её раскалённой кожи. Экран вспыхнул, и Люмин забыла, что последний раз пользовалась им на улице; свет резанул по глазам. Резким движением она смахнула шторку настроек, приглушив яркость до приемлемого полумрака.       Так стало лучше, а поэтому она легко открыла карту, чтобы вбить адрес, и впервые буквы на виртуальной клавиатуре показались ей такими мелкими и неуловимыми. Пальцы не слушались, скользили мимо и набирали совершенно иные слова. Хотелось прошипеть себе: «Соберись, черт возьми!», однако у неё наконец все получилось.       Карта отозвалась мгновенно. Улицы и переулки сплелись в причудливую паутину, в центре которой возник флажок с искомым зданием. «Доля Ангелов». Ну и название. «Доля Демонов» или «Доля Суккубов» подошло бы куда больше.       Но вскоре она уже не думала об этом. Перед её внутренним взором поплыли картины: вот она выходит из такси, ноги ватные от волнения. Вот её взгляд скользит по неоновой вывеске, подсвечивающей вход в полумрак. И тут же накатывал рой вопросов. Просто войти? Назвать его имя незнакомому человеку у стойки? Или, что хуже всего, столкнуться с ним у входа, когда он будет выходить встречать очередных клиентов?       Последнее казалось особенно нежелательным.       Но это было ещё не всё. А вдруг он её уже не помнит? Прошла неделя после их выпускного, у него за ночь — десятки лиц. Может… он просто хотел развлечься, чуть расслабиться, как делал это раньше?.. С другими?       Архонты, уничтожьте её воображение. Люмин ненавидела эту свою черту — выстраивать в голове самые нелепые сценарии, в которых она неизменно оказывалась и неправа, и смешна.       Но даже это самобичевание не спасло её. Спустя пару часов она стояла перед зеркалом, примеряя третье по счёту платье. Чёрное, обтягивающее, слишком откровенное. Такое не наденешь просто в клуб, только держать в шкафу или явиться перед тем, для кого оно и было надето. Оно буквально кричало о намерениях, с которыми она направлялась в Долю Ангелов. В нём она выглядела как подарок, который ждёт, чтобы его развернули. Или как шлюха, которую нужно было отодрать.       Сорвав платье с себя, она швырнула его на пол и осталась в одном белье, глядя на своё отражение. К счастью, с бельём и макияжем определилась быстро: лишь лёгкий тон, чтобы скрыть следы бессонницы, и акцент на губах. Однако платье стало настоящим полем битвы. Каждый новый вариант, извлечённый из недр шкафа, казался то бронёй, то униформой. Слишком откровенное — кричало о её намерениях, слишком скромное — лгало. Она ловила себя на мысли, что выбирает не просто одежду, а роль: жертвы или охотницы?       Окончательно выбившись из сил, Люмин достала ещё одно чёрное платье и узнала в нём то самое, с выпускного. Короткое, но строгое, с закрытым вырезом и рукавами. Платье, в котором она выглядела образцом безупречного вкуса и приличия. Именно в нём он видел её впервые.       Ткань была приятной и послушной под пальцами. Взглянув на своё отражение, она убедилась, что это то что нужно. Она не охотница, не жертва, а просто человек, такой же как и все остальные: со своими желаниями.       Накинув пальто и заперев дверь, Люмин сделала первый шаг навстречу ночи. Вызванное такси стало вторым. А дальше уже не имело значения, каким по счёту будет следующий шаг.       Час спустя её каблуки уже отбивали чёткий ритм по мраморным ступеням, ведущим к Доле Ангелов. Клуб оказался трёхъярусным миром, где каждый уровень дышал своей жизнью: бар на первом этаже, пульсирующий танцпол в подвале, а её цель располагалась на втором. И каждый со своей музыкой и атмосферой. За стенами пульсировал бас, смешиваясь с приглушенным смехом и звоном бокалов. Но Люмин, не сбавляя шага, поднималась выше, к стриптиз-клубу на втором этаже. Её каблуки твёрдо отстукивали дробь по мраморным ступеням, ведущим на второй этаж, будто отмеряя последние шаги к той самой двери, за которой, как она надеялась, ждал он.       Внутри царил густой, бархатный полумрак, который разрывали лишь багровые лучи софитов. Они выхватывали из мглы то бархат диванов, то заинтересованные лица зрителей, застывшие в тени. Воздух был тяжёл и сладок, пропитан парами дорогого виски, терпкими нотами парфюма и острым, животным запахом человеческого возбуждения.       Люмин замерла в дверном проеме, отдавая темноте несколько секунд, чтобы глаза привыкли к этому искусственному мраку. В центре зала, в воронке приглушенного света, двигалась танцовщица. Её тело извивалось в такт томной, чувственной музыке, но Люмин почти не видела самого танца. Она обводила взглядом зал, рассматривала незнакомые лица, и на мгновение зацепился за знакомый профиль. Сердце ёкнуло, но это был не он.       Где же его искать?       Проще всего было спросить у администратора, которого и искать не надо было. Он уже наблюдал за ней из-за стойки, в паре шагов. Стройный молодой человек с бледной кожей, белесыми волосами и глазами цвета ледяной воды. Его внешность была настолько невыразительной, что он мог бы раствориться в воздухе, если бы не этот пронзительный взгляд, который буквально пригвоздил Люмин к месту. — Добрый вечер, — проговорил он, едва она сделала шаг в его сторону. Голос был ровным и тихим, без единой нотки приветливости. — Чем могу помочь?       Под этим безразличным взглядом её уверенность таяла, как лёд под лучом прожектора. Она сглотнула, заставляя себя произнести заученную фразу. — Я ищу Тарталью, — рука Люмин непроизвольно сжала ремешок сумочки так, что костяшки пальцев побелели. — Хотела поговорить на счет будущего заказа.       Рука сама сжала ремешок сумочки так, что костяшки побелели. Светлые глаза администратора сузились, скользнув по ней оценивающе-коротким взмахом. — Позвольте вас проводить, — произнес администратор после короткой паузы, и его голос по-прежнему не выдавал никаких эмоций. Он вышел из-за стойки и жестом предложил Люмин следовать за собой.       Он повёл её вдоль стены, мимо затенённых диванов, где в полумраке угадывались слияния тел, слышался сдавленный смех. Воздух здесь был ещё гуще, тяжёл от запаха кожи, сигар и чего-то дурманяще-сладкого. Люмин шла за его изящной спиной, кожей ощущая тяжёлые, скользящие взгляды из темноты. Каждый стук каблуков отдавался в висках оглушительным эхом, заглушаемым лишь бешеным ритмом собственного сердца. Этот путь сквозь тёмный коридор, где уходили вглубь двери в комнаты для уединения, казался бесконечным. Будто её уводили за грань привычного мира, в самую сердцевину того безумия, что одновременно манило и пугало.       Наконец администратор остановился перед неприметной дверью с цифрой «7», выгравированной на тёмном дереве. — Прошу, подождите здесь, — беззвучно открыл он дверь, пропуская её внутрь.       Дверь так же бесшумно закрылась, оставив её в одиночестве. Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. Мягкий золотистый свет от настенных бра отражался в золочёных рамах зеркал, а в воздухе витал едва уловимый аромат дорогого табака и кожи. Бархатный диван и низкий столик из тёмного дерева создавали атмосферу покоя, полностью противоположную шуму и суете клуба. Это место было тихим убежищем, своего рода логовом.       Присев на край дивана, она ощутила, как бархат мягко подался под ней. Диван оказался ужасно удобным, словно созданным, чтобы усыплять бдительность. Люмин с наслаждением провела ладонью по гладкой, прохладной поверхности, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу стихает. Она бы с радостью откинулась назад, закрыла глаза и растворилась в этой гнетущей тишине, забыв на минуту, зачем здесь оказалась. Отдохнуть. Успокоиться. Собраться с мыслями.       Но едва она откинулась на спинку, как дверь снова открылась — без стука, без предупреждения. В щелевидном проеме, озаренном тусклым светом из коридора, возникли знакомые рыжие пряди. Те самые, что мерещились ей в полумраке каждую ночь.       У неё было ни единого шанса, чтобы расслабиться. Ещё не осознав до конца, кто вошёл, она инстинктивно выпрямилась. Вся её собранность мгновенно испарилась, стоило лишь увидеть в дверном проёме его фигуру. В проёме, как живое воплощение всех её ночных тревог и желаний, стоял Тарталья.       Он выглядел иначе, чем в их первую встречу. Без сценического костюма, в простой чёрной футболке, обрисовывавшей рельеф мышц, и в потертых джинсах. Эта обыденность делала его земным, осязаемым, но оттого не менее опасным. Неизменными оставались пронзительный, ледяной взгляд, пламя рыжих волос и уверенная, немного развязная поза человека, знающего, что он полностью контролирует ситуацию.       Тарталья медленно вошёл, притворив дверь. Его движения были плавными, почти бесшумными; закрой глаза и Люмин никогда бы не узнала, что он здесь. Он скользил по комнате, словно глубоководный хищник в толще воды. — Здравствуй, принцесса, — его голос, низкий и бархатистый, прозвучал в тишине как ласковый прибой, скрывающий под собой опасные течения. В этом обращении не было ни капли подобострастия — лишь тонкая, едва уловимая насмешка, приправленная мёдом ложной почтительности.       Он остановился в двух шагах, и его тень накрыла её с головой, словно ночное море, поглотившее последний луч света. Люмин инстинктивно откинулась в бархат дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он был так близко, что она различала мельчайшие детали: капли влаги на рыжих ресницах, будто он только что умылся ледяной водой, лёгкую шероховатость кожи на щеках, тонкую белую ниточку шрама на подбородке. — Что ты здесь делаешь?       Его глаза, цвета холодного океана, медленно скользнули по её лицу, вниз, по трепетному горлу, к нервно сжатым рукам на коленях. Этот взгляд был осязаем, почти физическим прикосновением, от которого по коже бежали мурашки.       Люмин сглотнула, чувствуя, как нарастающее влечение пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Ей до боли хотелось протянуть руку и коснуться его. Ощутить под пальцами узкие запястья, проследить выпуклые вены, почувствовать, как он сжимает её бёдра, пока его губы касаются шеи, осыпая кожу горячими, влажными поцелуями.       Не отрывая от него взгляда, Люмин тихо выдохнула: — Я скучала по тебе.       Тарталья не шелохнулся, но в нём что-то изменилось. Напряжение, витавшее в воздухе, сгустилось, стало почти невыносимым. Лёгкая насмешка в его глазах уступила место чему-то тёмному, голодному.       Воздух в комнате стал густым и тягучим, как морская вода на глубине. Она видела, как его грудь плавно поднимается в такт дыханию, и ей захотелось прижаться к ней. Каждый нерв в её теле трепетал, требуя продолжения той ночи. Он медленно, почти невесомо, протянул руку. Пальцы коснулись её подбородка, заставив вздрогнуть. Лёгкое прикосновение обожгло, как раскалённый металл. — Я знал, что ты вернёшься, — его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью, будто он читал её мысли все эти дни. Пальцы скользнули с подбородка на шею, ощущая учащённую пульсацию крови под кожей. — Я тоже скучал.       Она замерла, чувствуя, как дыхание перехватывает. Но не успела и пикнуть, как его пальцы, сжав чуть сильнее, потянули её лицо на себя.       Однако поцелуя не последовало.       Он остановился в сантиметре от её губ, и его дыхание обожгло её кожу. Люмин зажмурилась, ожидая неизбежного, но вместо губ почувствовала, как его пальцы разжимаются. Рука скользнула ниже, грубой ладонью обхватив её горло. Сжимать он не стал, лишь утвердил свою хватку, и этот жест был страшнее и откровеннее любого поцелуя. — Прости, принцесса, но я еще на работе.       Разочарование пронзило её током, по щекам разлился румянец. Стыд, жгучий и едкий, подступал комом к горлу, но вместо этого стыд тут же переплавился в ярость, острую и ядовитую, что впивалась в самое нутро. Он дразнится. Играет с ней, как кошка с мышкой. И самое невыносимое было не это, а то, что ей нравилась эта игра. Нравилось, как он брал контроль, потому что это освобождало её от бремени самой контролировать ситуацию.       Её рука молниеносно взметнулась и сжала его запястье, оттягивая ладонь от своего горла. Ногти впились в кожу, но не царапали, ведь она не хотела причинять ему боль. — А я не клиентка, — выдохнула она, и голос её прозвучал низко и звеняще, будто тетива, готовая выпустить стрелу. — Клиентка платит. А я пришла за тем, что ты мне должен.       Она увидела, как в его глазах, всего на миг, мелькнуло удивление. Та самая трещина в граните его уверенности. Это было слаще любой победы, но не того, чего она жаждала. — Должен? — он медленно, с преувеличенным интересом оглядел её с ног до головы, ослабив хватку. — Интересная трактовка. Напомни, по какому счёту претензия? — По счёту бессонных ночей, — её губы дрогнули в подобии улыбки. — И по счёту той визитки, что ты подбросил. Ты хотел, чтобы я вернулась.       Ему явно нравилось происходящее. Уголки его губ поползли вверх, складываясь в ту самую дурманящую улыбку, что сводила её с ума. Тарталья этого и ждал. — Предположим, это так, — он наклонился ближе, и его голос стал тише, интимнее. — Что ты собираешься делать со своим долгом, принцесса?       И она его поцеловала.       Жестко, почти болезненно, вкладывая в это прикосновение всю неделю подавленного желания и ярости от его игр. Её пальцы с такой силой вцепились в его волосы, что Тарталья, потеряв на мгновение равновесие, с глухим стуком оперся руками о диван по обе стороны от неё.       Его ответ был мгновенным и диким. Руки грубо скользнули под шелк платья, сильные пальцы впились в обнаженные бёдра, оставляя на нежной коже красные следы. Он рывком приподнял её, и Люмин почувствовала под ладонями, как играет каждый напряжённый мускул его спины.       Но вместо того чтобы прижать её, Тарталья резко перевернул Люмин, и теперь она оказалась сверху. В её глазах мелькнуло удивление, пока его ладонь не скользнула по её бедру, намеренно и медленно задирая подол платья. Рубин в его серьге поймал свет, а его взгляд, скользнул по её фигуре, заставляя кожу пылать под этим молчаливым прикосновением. — Расслабься, — прозвучало прямо в ухо, низко и властно.       От приятных касаний и горячего дыхания по коже побежали мурашки. Люмин вздрогнула, когда почувствовала, как он касается её губами. Сначала легкие, едва ощутимые поцелуи вдоль линии челюсти, затем влажный жар языка у мочки уха. Такое точно не могло помочь ей расслабиться, однако прямо сейчас она готова была растаять в его руках. — Так лучше? — он прошептал, и его зубы слегка сжали чувствительную кожу на шее.       Ответом стали её пальцы, впившиеся в его волосы, и притягивая его ещё ближе, в немом требовании не останавливаться. Он же тихо усмехнулся, и его пальцы впились в её кожу, оставляя на память красные отметины. Одной ладонью Тарталья скользнул по её спине, чувственно очерчивая позвонки, чтобы расстегнуть молнию платья. — Я ждал этого, — признался он. Его голос охрип от желания. — Все эти дни.       Чувствуя мимолётное преимущество в своей позе, Люмин медленно, вызывающе покачнула бёдрами, заставив их обоих затаить дыхание. Её пальцы сползли с его волос на воротник футболки, сжимая ткань, пока он стаскивал с неё вверх платья, обнажая кожу. — Докажи, — выдохнула она, и как можно сильнее прижалась к нему. ответ раздался сдавленный стон, и его рука грубо обхватила её грудь через чёрный кружевной лифчик. Сладкая боль заставила её выгнуться. — Хорошо, — его губы обожгли ключицу, а зубы слегка сжали кожу. — Буду доказывать. До самого утра.       Одним движением он снова оказался сверху, прижав её к дивану. Платье соскользнуло вниз, и теперь она лежала перед ним в одном только чёрном кружевном белье, оттенявшем бледность её кожи. Рубин в его серьге мерцал в полумраке, снова поймав её внимание, пока его пальцы медленно скользили по внутренней стороне бёдер, дразняще останавливаясь в сантиметре от самой жаждущей части её тела, вынуждая беззвучно просить о большем.       Резкий толчок бёдрами заставил её вздрогнуть. Грубая ткань его джинс неприятно терлась о нежную кожу, но эта боль лишь подстёгивала желание, смешиваясь с наслаждением. Его пальцы впились в её бёдра, устанавливая жёсткий, безжалостный ритм, не оставляющий места нерешительности. — Вот чего ты хотела? — его дыхание обжигало шею, слова тонули в тяжёлом дыхании. — Чувствовать, как ты вся дрожишь подо мной?       Да. Именно этого. Грубого трения о кожу, сильных рук, сковывающих её бёдра, голос, звучащий прямо в ухо, наполняющего её собой. Её тело отвечало ему встречными движениями, ногти впивались в его плечи сквозь ткань, в бессознательной попытке притянуть ближе.       Она хотела не фантазий, а реальности — грубых рук, оставляющих синяки, резких толчков, от которых перехватывает дыхание. Люмин притянула его ещё ближе, её губы нашли его мочку уха с серёжкой. Она почувствовала холод металла на языке и слегка прикусила свободную часть кожи, вызвав его сдавленный стон.       Следующий толчок стал грубее, вырвав у неё короткий, обрывающийся вскрик. Тарталья сменил ритм, двигаясь резче, настойчивее, безжалостнее. Он обхватил её шею, не сдавливая, но утверждая свой контроль, притянул к себе, и его язык грубо вторгся в её рот, заглушая стоны, пока его бёдра продолжали неистовое движение, вбивающее её в диван.       Этого оказалось достаточно, чтобы сорвать последние преграды. Оргазм накатил тяжёлой, медленной волной, зародившись глубоко внизу живота и постепенно разливаясь жаром по всему телу. Стон, который она не в силах была сдержать, утонул в его поцелуе. Её пальцы судорожно впились в его спину, тело выгнулось в последней отчаянной дуге, и на миг всё замерло, прежде чем обмякнуть в полной, блаженной капитуляции.       Но для Тартальи это было не окончанием. Поглощенный погоней за собственным наслаждением, он продолжал движение, и ее тело, все еще трепетное от пережитого, снова отозвалось судорожным выгибанием. Он не сбавил темп, а лишь стал быстрее и настойчивее, будто он стремился оставить в её теле неизгладимый след своей одержимости.       И вот, после нескольких последних, почти невыносимо точных толчков, его настигло отпущение. Глухой, сдавленный стон вырвался из его груди, и на мгновение всё его тело оцепенело, полностью отдавшись нахлынувшей волне. Тарталья прижался горящим лбом к её плечу, и в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, пульсировала полная, всепоглощающая капитуляция.       В этом финальном движении исчезла вся его надменность, оставив лишь голую, беззащитную реальность. И Люмин позволила себе полностью отдаться этим невероятным ощущениям.       Её пальцы нежно погрузились в огненные пряди у него на затылке, и в ответ его тело окончательно обмякло, отпустив последнее напряжение. Тишина, звенящая в такт их дыханию, и доверчивая тяжесть его тела, приникшего к ней в миг полной беззащитности, стали откровением, что пронзило её глубже любой страсти.       Мгновение повисло в воздухе, длящееся и хрупкое. Они недолго так пролежали, хотя ей показалось, что прошла целая вечность. Тарталья первым нарушил неподвижность, медленно, будто против воли, приподнявшись на руках. Его взгляд был пристальным и невероятно усталым, но в нём не было и тени прежней насмешки. Он молча смотрел на неё, словно пытаясь прочитать в её глазах что-то очень важное.       Затем он окончательно оторвался от неё, чтобы сесть, и его рука сама нашла её руку в полумраке. Его ладонь была тёплой, пальцы сомкнулись на её запястье с новой, оберегающей уверенностью. И когда он потянул, помогая ей подняться, это было похоже на молчаливое приглашение в новое, неизвестное им обоим пространство. — Надеюсь, я доказал, — прошептал он, отчего у Люмин пробежали мурашки по телу.       Она подняла на него глаза, пытаясь разгадать странную смесь усталости и торжества в его взгляде. Но сознание отказывалось работать, в голове пульсировала лишь тяжёлая, сладкая пустота. — Доказал что? — спросила у него Люмин, пытаясь понять смысл его слов.       Тарталья не сразу ответил. Только медленно провёл пальцами от её запястья до локтя, и этот простой жест снова заставил её содрогнуться. — Что я ждал тебя.