Часть 1

Жизнь Анны была похожа на старую, заезженную пластинку, которая трещала на одних и тех же нотах, день за днем, неделя за неделей. Город, в котором она жила, больше напоминал заброшенную декорацию к забытому фильму. Он засасывал ее, как болотная трясина. Маленький, унылый, состоящий из двух половинок, которые не хотели складываться в целое: вечно спешащих, юных студентов и медлительных, доживающих свой век пенсионеров. Середины почти не было. Между ними зияла пустота, которую не заполняли ни кривые детские площадки, ни редкие магазинчики с сомнительным ассортиментом. Ее мир был выкрашен в оттенки серого. Серые дома с кривыми подъездами, серое небо, нависающее низко-низко, словно потолок в камере, серый асфальт, испещренный заплатами. Даже редкие островки зелени — чахлой и покосившейся — казалось, давно смирились со своей участью и поблекли. Жизнь здесь пульсировала только в одном месте — в университете, огромном монолите из стекла и бетона, который, как гигантский паук, держал на ниточках все существование этого места. Анна была одной из тех ниточек. Она окончила здесь колледж по дизайну и теперь, в двадцать лет, влачила существование на заочном бакалавриате. Казалось, это должно было быть ступенькой вверх, но ощущалось как еще один виток в беличьем колесе. Работа, которую она когда-то ждала с трепетом, превратилась в конвейер. Посредственные и многочисленные афиши и баннеры, рекламные объявления. Изредка попадались более крупные проекты, приносившие деньги, но не радость. Чувство легкой тошноты стало ее верным спутником при открытии графических редакторов. Друзья остались далеко, в ее родном городе, который с годами стал казаться ей метрополисом, полным света и красок. Здесь же были лишь знакомые. Люди, с которыми можно было перекинуться парой слов о паре, о новой серии какого-нибудь сериала, о погоде. Близко подпускать кого-либо было бессмысленно и болезненно. Здесь люди - непрекращающийся поток воды. Они быстро появлялись и также быстро исчезали, выпускаясь, отчисляясь, переезжая.  И никто не видел, как ее глодает изнутри страх. Страх неизвестности. Страх навсегда застрять в этом сером коконе, проспать свою единственную жизнь, оказаться на обочине, наблюдая, как другие мчатся вперед на всех парах. Она редко ела и мало спала. Не из-за диеты или трудоголизма, а потому, что просто забывала. Режим сбивался, дни сливались в однородную массу. Будильник – работа – пара бутербродов за монитором – университетские задания ночью – короткий, тревожный сон – будильник. Иногда она ловила себя на том, что стоит посреди комнаты и не может вспомнить, зачем пришла. Пустота. В тот вечер одиночество подобралось к ней особенно близко. Оно было не просто отсутствием людей вокруг; оно было физическим — тяжелым, вязким, давящим на грудную клетку. Анна подошла к зеркалу в прихожей, смотрясь в него только лишь по привычке, мельком, почти не рассматривая. Впрочем любоваться было нечем: невысокого роста, худая до болезненности, с непослушными, сухими и ломкими от местной воды, волосами и серыми, унылыми глазами. В них не было ни злобы, ни печали — лишь плоская, выцветшая усталость. Комната, ее маленькая берлога в одной из тех самых серых домов, внезапно стала давить на нее стенами. Воздух показался спертым, пропитанным запахом одиночества и несбывшихся надежд. Ей нужно было вырваться. Куда угодно. Просто на улицу, в ночь, где, возможно, можно было бы вдохнуть хоть каплю иного мира. Она накинула темное, небрежное пальто, что смотрелось на ее угловатой фигуре почти мешком, и вышла, хлопнув дверью, как будто пытаясь запереть за собой тоску. ***** Ночь встретила ее ледяным, влажным дыханием. Фонари, редкие и тусклые, отбрасывали на асфальт жидкие, дрожащие круги света, в которых клубилась ноябрьская мгла. Город вымер. Изредка проносились машины, и на секунду их фары выхватывали из тьмы облупленные фасады, зашторенные окна, мусор у подъездов. Было тихо, так тихо, что звон в ушах Анны казался единственным звуком во Вселенной. Она шла, не разбирая дороги, просто двигаясь вперед, подставляя лицо колючему ветру, надеясь, что он сможет сдуть с души липкую паутину апатии. Она свернула в узкий переулок между двумя пятиэтажками — короткий путь к пустырю, за которым начинались частный сектор и трасса. Анна услышала возню и остановилась. В самом конце переулка, в глубокой тени, где свет от фонарей терял свою силу, о стену опиралась какая-то фигура. Высокая, бесформенная в полумраке.  Девушка затаила дыхание, сердце неприятно екнуло. «Пьянь», — с привычным раздражением и брезгливостью мелькнуло в голове. Стандартный сценарий для этого города после десяти вечера. Она уже было собралась развернуться и обойти стороной, как фигура пошатнулась и издала странный, нечеловеческий, сдавленный звук. Не похожий на пьяное бормотание. Что-то в этом звуке, в неестественном изгибе спины, в том, как тяжело это тело сползало по шершавой бетонной стене, заставило ее замереть. Внутри все кричало: «Иди своей дорогой! Не надо проблем!». Ее собственная жизнь была достаточно проблематичной, чтобы взваливать на себя чужие. Но что-то еще, давно забытое, закопанное под слоями усталости и равнодушия — капля сострадания, остаток какой-то детской веры в то, что нельзя проходить мимо, — заставило ее тяжело вздохнуть. «Черт бы побрал все это», — прошептала она и, сделав пару неуверенных шагов вперед, спросила в темноту, стараясь, чтобы голос звучал твердо: — Эй, вы в порядке? Вам нужна медицинская помощь? Фигура резко дернулась, и из тени донесся хриплый, прерывистый голос. Но слова, которые он произнес, больше походили на нечленораздельный бред. Анна замерла, не веря своим глазам. Нет, не может быть. Ей почудилось. Усталость, недосып, игра воображения. Она шагнула ближе, и луч света с улицы, наконец, упал на человека. И мир перевернулся, а дыхание застряло где-то в ребрах.  Длинные, спутанные волосы черной вуалью обрамляли мертвенно-бледное, исхудавшее лицо. Крючковатый нос резко выступал над тонкими, сжатыми в ниточку губами. Глубоко запавшие глаза, черные и бездонные, как сама эта ночь, были за пеленой невыносимой физической боли. На нем была не современная одежда, а длинный, черный, потертый плащ, больше похожий на рясу, испачканный в грязи и в нескольких местах — в чем-то темном и липком. От него пахло дымом, травами и медью. Анна отшатнулась, упершись спиной в противоположную стену. Ее разум отказывался воспринимать увиденное. Это был бред. Галлюцинация. Она точно сошла с ума от одиночества. Но человек перед ней был реален. Он дышал, прерывисто и хрипло, и его черные глаза, казалось, прожигали ее насквозь, даже несмотря на то, что взгляд был мутным и неосознанным. — Профессор... Снейп? — имя вырвалось у нее шепотом, полным абсолютного, леденящего душу недоумения. Он не ответил. Его тело вдруг обмякло, и он начал медленно и неудержимо сползать на землю, в грязный ноябрьский снег, смешанный с осколками бутылок и листьями. Вопросы «как?», «почему?», «возможно ли это?» вихрем пронеслись в ее голове, но были сметены одной, простой и непреложной мыслью: он умирает. Прямо здесь, в этом грязном переулке ее убогого городка, умирал человек — или то, что она считала вымышленным персонажем, — и он был совершенно один. Не думая больше ни о чем, Анна бросилась к нему.