Пролог

— Тараксакум, канкерворт; что ни на есть пустодуй. — Или просто одуванчик. Отовсюду вдыхался аромат цветов, с полдюжины различных растений разместились на одинокой поляне, как забытые бойцы, или же как драгоценные монеты, а теперь незнакомцы пришли сюда, чтоб украсть природные дарования. Будто это само себе разумеющиеся. Небо крылось в серости туч, шуршала под ногами трава, я сводил стороны куртки от зябкости и потихоньку начинал испытывать раздражение, но мой попутчик будто бы не замечал, как наступает ночь, просто втаптывал зелёный покров поглубже в землю и срывал её плоды. — А вот это гибискус, — продолжил он, кладя в руку очередную украденную монету. — Послушай, нам бы вернуться. Но он будто бы не слышал меня, шёл, иногда оглядываясь; набирал в левую руку самые красивые цветы и глубоко вздыхал, поглядывая на медовый отлив заката, пробиравшийся из плена хмурых облаков. Сегодня мой друг был действительно странным, я имею в виду — по-настоящему; так живо и раскрыто, что, казалось, всё остальное сон, а он в нём единственный объект чего-то настоящего. Раньше такого не было, его прозаичность пропала буквально недавно, будто вчера, теперь я видел только поддельно-собранный пазл из всевозможных веток, веток чувств. Парадоксально, наверное, но именно так он мне и кажется самым живым на свете. Похоже, я тоже по-своему изменился. — Такое чувство, будто ты не хочешь, чтоб я продолжил идти. — Очень проницательно, — саркастически гаркнул, аккуратно перешагивая сомнительно тёмную субстанцию под ногами. Хотя не сказал бы, что здесь пасут коров. — Ты сам позвал сюда тогда, — вторил он своим убеждениям. Его понурая спина виднелась уже не так близко — я шёл куда медленнее. И с каждым шагом становилось всё хуже, мне не хотелось идти, признаться честно, я даже в какой-то степени боялся, но знать не знаю чего. Небо слишком тёмное. Ветер слишком холодный. Друг слишком странный. Всё слишком не такое, и поэтому отчего-то возвышенное, ожившее, красочное. У меня уже прерывалось дыхание, как шаг его начал становиться медленнее, а рывки к цветам — более нерешительными. И вот он уже присел на корточки и мнёт свои сокровища. — Давай уйдём, — выдал я, и он, наконец, развернулся. И уж лучше бы он этого не делал. Смотрит на меня так, словно не видит, но в то же время будто меня одного и замечает, а всё остальное ему сейчас сокрыто; размышляет над чем-то, ни секунды не отворачиваясь: — Такое чувство, что я должен извиниться. Я уже сам начал оглядываться по сторонам, будто бы убеждался, что здесь никого нет. Но я был в другом мире, меня даже бабочки, нет, даже комары облетали мимо. Вся округа пропиталась невидимыми связями, просто нужно было вовремя за них взяться, но, видимо, не успел. — Твои чувства сегодня и правда очень проницательны, — я продолжал осматривать всё вокруг: как ветер нападал на россыпь одуванчиков, как переливалась трава, как медленно закрывались некоторые монеты. — Скажи спасибо, что здесь больше никого нет, а то, знаешь, всякое можно подумать. Хорошо, что мы хотя бы без лопат. — Я определённо должен извиниться. — Он больше не смотрел на меня, говорил тихо, а я всё равно слышал каждый слог, точно герой его любимых комиксов про супергероев. Когда он перестал ими интересоваться? Я даже припомнить не могу. Сейчас мне он кажется каким-то новым, совсем другим, неузнаваемым. Каким-то более повзрослевшим. — Ведь я тебе и привёл. — Прости, но я правда не понимаю, о чём ты сейчас. Я очень услал, меня просто мутит от этого места, знал бы ты, как мне плохо даже от твоих слов, они будто мне сердце прорезают. Датировано 3-им ноябрём 1953 года. Дальнейшие строки посвящаются правде, которая преследует меня всю жизнь, но в этот холодный вечер уходящей осени я больше не в силах с ней тягаться. Моё имя Хью Рейес. Я уроженец маленькой деревни штата Огайо в нескольких километрах от города у озера. Деревня вмещает в себя несколько сотен человек, и среди этой небольшой численности получила название “маленькая Женева”, что для меня всегда звучало примитивно и зазорно, это только теперь, спустя десятки лет после всех ужасов, я не осмелюсь видеть в этом оттенки потешного. Можно ли жить размеренно, в темпе, приравненному к норме, когда твои ноги дрожат от бессилия и тащут сугробы прилипшей глины, а этого даже никто не видит, как и то, что в моём присутствии тёмные углы помещений медленно расползаются по всей стене, пока не обратишь на них внимание, и пока я ещё успевал. Я нахожусь сейчас в не очень хорошем самочувствии и вспоминать до подробностей историю минувших дней мне будет крайне тяжело, но эти небольшие проблематичные обстоятельства несравнимы с грузом разрушающих мыслей, что пока держались в тайне с моего одиннадцатого года жизни. Так позвольте же писать в стихах, Что в жизни думать — преступление. Позвольте же шептать устами, Что говорить — огромный грех. Постепенно я перенесу вас, моих читателей, в то прошлое, в котором сам бы никогда не хотел оказаться вновь. Я был участником преступления. До сегодняшнего дня не припомню, когда бы не буравил в мыслях этот оголтелый осадок прошлого, храня молчание и бывая на грани от самых безрассудных действий. Тогда я был ребёнком, но существуя сейчас в теле взрослого человека, вовсе не считаю это смягчающим обстоятельством, но вечно размышляю о том, почему именно схожусь к этому выводу. По большей части, мне совершенно себя не жаль, и то, как повернулась моя жизнь даже с тем фактом, что никому не известно о моём причастии к трагедии, я тоже не питаю ничего подобного; я не был привлечён ни к единой мере наказания, все мероприятия, касающиеся убийства, обошли стороной одиннадцатилетнего ребёнка без единого внимания, поэтому, возможно где-то в глубине собственного сознания, повзрослев и обретя гибкость мысли, я стал казнить себя сам. Наверное, сама судьба надела погоны и взялась за мой суд, потому что, не находя спасения от нестихающих мыслей об убийстве, чувствовал, что погибаю, а вся моя жизнь тихонько стекает в безрадостное ущелье бытия. Всё, что вы далее прочитаете — моя исповедь. Я перенесу вас в настоящее развитие тех событий от первого лица, без надуманных умозаключений и рапортов, без “возможно...” и “может быть...”, только истинная последовательность действий с наглядным, но противоречивым описанием, потому что естество конкретно этого преступления — сумасшествие.