19.2. Вместе навсегда

— / 2025-й год. 1 июля / — Дверь в квартиру была приоткрыта. Странно, ведь Лера всегда запиралась. — Лер? — Таня осторожно переступила порог, держа в руках связку ключей, которые они должны были ей отдать. Тишина. — Может, спит? — шепотом предположила девушка, но Саша нахмурился. Что-то было не так. Он позвал громче: — Лера! Ответа не было. Тишина сгущалась, как тяжёлый пар, оседая в лёгких и мешая дышать. И вдруг щелчок в голове. Резкий, как выстрел. Страх. Чистый, леденящий. Саша сорвался с места, даже не осознавая, что делает. Ноги сами понесли его по коридору. Ванная. Дверь тоже не была закрыта. Он распахнул её. Мир разлетелся на осколки. Лерочка. В алой воде. Голова запрокинута, глаза закрыты, будто спит. — Нет... — его голос сорвался в хрип. Затем крик. — ЛЕРА?! Бросился к ней, схватил за холодные плечи. Таня подбежала и застыла в дверях, руки прижаты ко рту. Туркин щупал пульс. Пальцы скользили по мокрой, холодной, почти безжизненной коже, ища хоть что-то. Там было что-то. Тонкий, далёкий стук. Как будто кто-то бился в глухую дверь изнутри, умоляя, чтобы его услышали. — Жива... Голос Саши прозвучал хрипло, словно он сам забыл, как дышать. Таня рванулась к телефону, пальцы дрожали, набирая 03. Гудки. — Скорая, слушаю Вас. — Девушка вены порезала, ванна в крови, но пульс есть! — дрожащим голосом говорила я Зималетдинова. Голос на том конце стал чётким, резким: — Слушайте внимательно. Поднимите её руки выше уровня сердца. Найдите что-то наподобие полотенца. Любая ткань и надавите на раны. Сильно. Не отпускайте. Девушка бросила трубку, не дожидаясь конца фразы. Сбегала на кухню. Глаза искали что-то, что могло разрезать полотенце, висящее на крючке в ванной. Первый ящик, второй, третий. Ничего. Четвертый. Среди столовых приборов аккуратно лежали металлические ножницы. Она схватила их и побежала в ванную. Рванула с вешалки белое банное махровое полотенце. Разрезала на полосы. — Держись, Лерка... Туркин держал тело. Таня схватила её левую руку, обмотала тканью выше разреза, затянула так, чтобы кости хрустнули от нажима. То же проделала и со второй. Кровь замедлилась, но не остановилась. Капли падали в воду, как алые слезы. Саша прижал её ладонь к своей груди, выше сердца, как велели. — Ты должна жить, сестрен. Ты должна... Он не знал, кому это говорил: ей, себе, Тане или Кащею, оставшемуся в 1989-м? Где-то вдалеке завыла сирена. Скорая. Они ехали. Но время текло медленнее крови. Саша стиснул её руку, как будто силой мог удержать её душу здесь. — Лера, солнышко... Её лицо было бледным, как её волосы, плавающие в алой воде. Но губы шевельнулись. Словно в ответ. Или это ему показалось? Дверь в квартиру распахнулась. Шаги. Голоса. — Здесь! Скорее! Саша не отпускал её руку, даже когда медики подхватили её тело, когда его самого оттеснили к стене. Он стоял, в мокрой одежде. Руки в крови. Смотрел, как они выносят её из квартиры. Сирена скорой выла, разрезая ночную тишину города. Алые огни мигали на мокром асфальте, отражаясь в лужах, как капли той самой крови, что ещё недавно окрашивала воду в ванне. Медики несли на носилках хрупкую, бледную, почти невесомую Леру. Ее волосы свисали с края, как серебряные нити, еще влажные, тяжелые. Один из санитаров прижимал к ее рукам давящие повязки. Белый бинт уже проступал красным. Туркин стоял на пороге, сжимая в кулаке ключи от машины, и смотрел, как двери скорой захлопываются. — Следуйте за нами, — бросил ему врач. Карета рванула с места. Его автомобиль взревел в ночи. Скорость. Только скорость. Пальцы впились в руль, как когда-то в ее запястье, пытаясь остановить кровь. Город мелькал за окном. Огни, тени, зеркальные отражения их собственных лиц, искаженных страхом. Он набрал номер на панели автомобиля. — Дядь Вов, — голос дрогнул. — Лера в больнице. Скорая везет ее в Первую Градскую. Срочно. Тишина. Потом хриплый, сдавленный вдох. — Чё случилось? — Она... вены порезала. Мы с Таней приехали отдать ключи. Зашли. Позвали. Не отзывалась. Я рванул в ванную. А Лера там. Вода вся в крови. Приезжайте быстрее. Возьмите документы. И бросил трубку. ***** Черный Mercedes Суворова летел по ночному городу, нарушая все правила. На переднем сидении Наталья сжимала в руках телефон, как будто это была рука дочери, которую она могла удержать. Сзади Илья, Женя и Айгуль. — Господи, только бы успеть... — голос матери был тихим, как молитва. Адидас молчал. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было каменным, но в глазах бушевала буря. — Как это могло случиться? — прошептала Наталья. Но ответа не было. Только скорость, страх и надежда. ***** Саша с Таней ворвались в приемное отделение следом за каталкой, на которой везли Леру. — Готовьте операционную! Потеря крови, множественные резаные раны! Медсестры бросились к аппаратам, как солдаты перед боем. — Группа крови? — Четвертая положительная! — Гемоглобин? — Низкий! Ребята стояли в стороне, сжав кулаки, и смотря, как ее увозят за те двери, куда им нельзя. Через несколько минут в больницу ворвались их близкие. — ГДЕ ОНА?! — взревел Владимир, подлетая к парочке. Саша молча указал на двери реанимации. И смотрел, как тетя Наташа плачет, а Адидас – сильный, властный человек, прижимает ладонь к лицу, будто пытаясь сдержать то, что вот-вот разорвет его на части. Женя с Ильей обнимали рыдающую Айгуль. А за дверьми реанимации врачи боролись за ее жизнь. За ту тонкую нить, что еще связывала ее с этим миром. С ними. За матовыми стеклами операционной горел холодный белый, безжалостный, как истина, свет. Лера лежала на столе. Хрупкая и бледная, словно фарфоровая кукла с треснувшей глазурью. Ее влажные волосы раскинулись вокруг головы серебряным ореолом. Первое. Остановить кровь. Хирург сжал ее запястье, где алая река все еще сочилась сквозь бинты. — Зажимы. Металл блеснул в его руках. Он нашел разорванные сосуды, пережал их, словно запечатывая дыры в тонущем корабле. — Гемостатик здесь. Тампонада. Медсестра подавала инструменты без слов, будто они все были частями одного механизма. Игла вошла в вену с почти нежным проколом. — Физраствор, коллоиды. Быстро! Прозрачная жидкость хлынула по трубке, наполняя ее иссушенные вены и возвращая телу то, что оно потеряло. — Давление? — 70 на 40. Критично. — Поднимаем. Норадреналин. Лекарство ввели в катетер. Капля за каплей, как яд и противоядие одновременно. Оно должно было заставить ее сердце биться сильнее, сжать сосуды, вернуть розовый оттенок ее белой коже. Но пока она оставалась бледной, как лунный свет. — Сатурация падает. Ее грудь едва поднималась. Слишком слабо. — Интубация. Ларингоскоп приподнял ее безвольную челюсть, трубку провели в трахею с точностью шпаги. — Подключить ИВЛ! Аппарат глубоко, механически, бездушно вздохнул за нее. Грудь поднялась. Опустилась. Снова. Как марионетка на нитях. Кровь была холодной, тело ещё холоднее. — Грелку. Одеяло с подогревом. Медсестра обернула ее ноги в серебристую фольгу, будто заворачивая драгоценность. Но драгоценность была разбита. Хирург на секунду отклонился назад, снял окровавленные перчатки. — Раны ушиты. Но... Он посмотрел на монитор. — Потеря крови серьезная. Гемоглобин 50. Нужно переливание. — Четвертая положительная! — отозвалась медсестра, уже набирая номер банка крови. Машина дышала за нее. Капельницы капали, как песочные часы. А врачи стояли вокруг, как жрецы у алтаря, наблюдая, вернется ли душа в это тело. И за дверью пять человек ждали. А юная Суворова видела сны. Там был 1989 год. Её Кащей. И дверь между мирами пока еще не захлопнулась. Реанимационная палата дышала ровным, монотонным, как прибой, накатывающий на берег бессознания, гулом аппаратов. Лера лежала в центре этого механического кокона. Белая, как лист бумаги, на котором уже написан приговор, но еще не поставлена точка. Ее грудь поднималась и опускалась ровно настолько, чтобы не умереть, в такт шипению аппарата ИВЛ. Капельницы, как прозрачные змеи, впивались в вены, вливая в нее жизнь по капле. На мониторе прыгала кривая сердечного ритма. Нервная, словно испуганная птица в клетке. Она была не здесь. Ее сознание витало где-то на краю, в тумане между прошлым и настоящим, между жизнью и тем, что лежало за ее гранью. Дверь реанимации открылась с тихим шелестящим звуком. На пороге появился коллега Натальи. Виктор Петрович. Высокий, усталый, с глубокими тенями под глазами хирург. Его белый халат был слегка помят, как будто он сам только что вернулся с поля боя. Ожидающие вскочили со своих мест, глазами вырывая ответ раньше, чем он успеет его произнести. — Наталья Антоновна, твоя дочь жива, — сказал врач. В голосе не было ни радости, ни облегчения. Только факт, холодный и четкий. Суворова вскрикнула, сжав кулаки у губ. Владимир не дышал, будто боялся, что даже звук выдоха спугнет эту хрупкую надежду. — Но, — врач сделал паузу, взвешивая каждое слово. — Она впала в кому. Слово повисло в воздухе, тяжелое, как свинец. — Мы стабилизировали состояние. Кровопотеря была критической, но переливание прошло успешно. Органы функционируют, хотя и на пределе. И, к сожалению, ребёнка не удалось спасти. — Боже... — прошептал Илья, жмурясь, чтобы не заплакать. — Когда она очнется? — хрипло спросил Саша. Виктор Петрович вздохнул. — Это вопрос не к нам. Мозг перенес гипоксию. Сейчас он... спит. — То есть она может... — не успела договорить Таня, замолкая. — Может. Но не факт, что захочет. Тело борется. Но душа... Иногда она выбирает свой путь Тишина. Наташа провела Суворовых к дочери. Лера казалась спящей. Веки полуопущены, ресницы лежали веером на бледных щеках. Только трубка во рту и провода, оплетающие ее, как паутина, напоминали, что это не сон, а искусственное удержание в этом мире. Мать коснулась ее холодной, с синяками от капельниц руки. — Лерочка... Ее голос разбился о тишину палаты. Саша стоял в стороне, сжимая в кармане ключи от машины. Таня приобнимала его, смотря на подругу. Они знали, куда она рвалась. А за окном больницы на улицу опустилась темная ночь, окутывая город. Только вот люди не знали о судьбе девушке с ангельской внешностью и изрезанной душой. — / 2025-й год. 1 августа / — Прошёл месяц. Тридцать восходов, которые она не видела. Тридцать закатов, которые не окрашивали её ресницы в золото. Палата реанимации стала её стерильным, бесшумным, вне времени миром. Аппараты по-прежнему дышали за неё, капельницы капали, как песочные часы, отсчитывающие пустые дни. Её тело похудело, став почти прозрачным. Кожа натянулась над хрупкими костями, как пергамент. Длинные ресницы лежали неподвижно, не дрогнув ни разу за все эти дни. Только грудь механически поднималась и опускалась под ритм искусственной вентиляции. Бессилие. Врачи разводили руками. — Мозговая активность минимальна, — говорили они, показывая плоские линии на мониторах. Рефлексы угнетены. Шансы... Они не договаривали. Но в их глазах читалось то, что никто не решался произнести вслух. Суворова уже ушла. Просто её сердце ещё не получило приказа остановиться. Наталья поседела. За этот месяц. Буквально. Её когда-то кремовые кудри стали пепельными, словно покрытыми инеем горя. Она сидела у кровати дочери, гладила её холодную руку и рассказывала старые, добрые истории из детства, из тех дней, когда Лера ещё смеялась. — Помнишь, как ты в шесть лет убежала в парк? Мы тебя искали три часа... Но дочь не помнила или не хотела помнить. Адидас стал молчаливым. Этот крепкий, властный мужчина, привыкший командовать и побеждать, теперь был бессилен. Он приходил каждый вечер, садился в уголке палаты и смотрел на дочь, словно пытался силой воли вернуть её. Но даже его воля не могла ничего изменить. Саша с Таней приходил по ночам, когда родители уходили. Садились рядом, беря её руки в свои и говорили. — Он ждёт тебя, да? — шёпотом, чтобы не услышали врачи. — Там, в прошлом... Там, где тебе было хорошо. Монитор показывал ровную линию. Никакой реакции. Но иногда им казалось, что её пальцы слегка дрожат в их руках. Или в это просто хотелось верить. Деньги падали на стол тяжёлыми, матовыми пачками. Новые, хрустящие, пахнущие не бумагой, а отчаянием. Суворов клал их перед главврачом медленно, будто ронял последние осколки своей непоколебимости. — Месяц. Ещё месяц. Главврач не стал пересчитывать. Просто кивнул. — Мы продлим поддержку. Но Вы должны понимать... — Я ничего не должен понимать! — перебил Адидас. В голосе впервые зазвучало что-то хрупкое, почти детское. — Она проснётся. Наталья молча сидела в углу кабинета, сжав в руках старую фотографию. Ее любимая дочурка в шесть лет, смеющаяся, с разбитым коленом и бантами в волосах. Она верила. Потому что иначе нельзя. Таня забеременела. Они с Сашей тихо расписались. Ведь праздник в данной ситуации был не уместен. Туркин запретил ей приходить в реанимацию к подруге, дабы не волновать. А он приходил ночами, когда Суворовы засыпали в креслах, измождённые надеждой. Садился рядом. — Он бы тебя ненавидел за это, — шептал парень, глядя на её закрытые веки. — Ты же знаешь, каким он был. Гордым. Любил тебя. А ты решила прервать свою жизнь. Он бы не одобрил этого. Возвращайся, сестрён. Полетим в 1989-й. Я верю, что он захочет вернуться с тобой сюда. Монитор показывал ровную линию. Но Туркин верил, что она слышит. — / 2025-й год. 2 августа / — Чат друзей, умер после последнего Сашиного сообщения от 15-го июля: «Показатели ухудшаются...» Никто не решался написать последние новости. Был страх, будто от этого зависела её хрупкая жизнь. Но всё-таки измученный горем Илюха, испытывающий вину (он был инициатором отправки в 2025-й год). Разорвала молчание. Илья: «Ребят, надо что-то решать. Лера нам всегда помогала. Выручала. Любила. Мы должны помочь ей!» Алина: «Мы согласны. Она у нас самая лучшая. Но как ты собираешься ей помочь?» Ксюша: «Мы приходим к ней. Пытаемся разбудить. Но всё безуспешно. Мы ничего не можем сделать!» Илья: «Мы не можем, но вдруг Кащей сможет? Вы не думали об этом? Они же любили друг друга». Алина: «Но он же предал её. Изменил и послал. Вряд ли она захочет его слышать, а он видеть её. Пошлет нас. Опять застрянем в этом 89-м». Илья: «Я приходил к ней в квартиру вчера. Хотел дневник её найти, почитать ей. Думал, может она вспомнит и проснутся. Но нашел письмо от Кащея. Он признался, что любит её, каялся и т.д. Тогда у меня и появилась мысль, что он поможет». Женя: «Ну так-то машина времени у нас. И деталька запасная тоже. Так что в прошлом не останемся. Я за! Только надо, наверное, к дядь Вове съездить. Обсудить. Мне кажется, он не будет против». Саша: «Решено. Сегодня в 13:30 встречаемся у офиса Суворовых». Через несколько часов компания дружно зашла внутрь большого офиса. Саша занес руку над дверью и постучал. Послышался тихий голос Владимира Суворова. Они распахнули дверь. В кабинете за деревянным лакированным столом сидел он. Напротив, с бумагами в руках, дядя Марат. Мужчины уставились на компанию и махнули, приглашая войти. — Вы чего тут забыли? — перекрестил на груди руки Адидас. — Мы пришли поговорить, — закусила внутреннюю сторону щеки Алина. — Нам очень не хватает Леры. Мы хотим её вернуть. И придумали план, — сделал шаг вперёд Илья. — Машина времени здесь. С нами. Почему бы нам не слетать в 1989-й и не привезти Кащея? — Он уже умер. Застрелился, — констатировал Марат, откидываясь на спинку кресла. — 13 июля 1989-го. — В шкатулке можно же выставить любой день. Не именно сегодняшнее чисто и нужный год. Нам кажется, он согласится помочь. — Если есть хоть призрачный шанс, мы должны за него ухватиться, — нахмурился Саша. — Она – Ваша дочь и племянница. Должны хотеть её вернуть. — Расскажите нам когда именно погибнет Кащей. Мы полетим и предотвратим его смерть. Привезем. И, может, Лера очнется. Пожалуйста, — взмолилась Алина, почти плача. Тишина. Затем глубокий вдох и одобрительный кивок старшего Суворова. — По заключению судмедэксперта он застрелился утром 13-го июля. Завтра, часов в 6 утра Вы отправитесь в 1989-й. Сейчас решите кто именно полетит. Езжайте к нам домой. Ребята оживились, услышав слова Владимира. Девочки подбежали и обняли мужчину. — / 2025-й год. 3 августа / — На часах 5:45. Дача Суворовых Марат и Адидас привезли Женю с Ильей. В руках шкатулка. В карманах деньги на электричку до Казани, которая должна остановиться на станции ровно в 6 утра. — Удачи, ребят, — приобнял пацанов Владимир, отступая. — В Ваших руках две жизни. Не проебите наш шанс. Женя выставил число: 13.07.1989 год. Закрыл крышку. Мгновение тишины. Затем резкая вспышка. И вот они уже посреди бескрайнего поля, откуда улетали месяц назад. Поднимающееся солнце. Трава с маленькими хрустальными капельками росы. Полевые цветы разбросанные ковром вокруг. Вдали на деревьях поют птицы. — Побежали! — крикнул Илюха брату, указывая в сторону станции. Женя аккуратно положил шкатулку в рюкзак. Установил ту же ракетку и последовал за ним. Мальчишки бежали, не обращая внимания на высокую осоку. Ветер свистел в ушах. Они должны были успеть на электричку и спасти их. Станция выросла как из-под земли. На ней почти не было людей. Только бабушка и дедушка сидели на покосившейся лавочке. Видимо, из поселка, что был за небольшим лесом. Поезд пришел точно по расписанию. За окном мелькали деревья, поля, изредка вырастающие домишки и станции. Суворовы приближались к Казанскому вокзалу. Глаза метались между часами и друг другом. Илья нервно постукивал по полу ногой, кусая губы. — А вдруг мы не успеем? — покосился он на брата. Женя, витающий в своих мыслях, моргнул и покачал головой. — Успеем. А если нет, вернемся на день раньше. В 12-е июля. Тогда то уж точно всё получится. — А вдруг не получится?.. — Бля, Илюх! Хватит тоску нагонять! Задолбал со своим пессимизмом! — рыкнул на брата Женя, покрепче сжимая рюкзак. Электричка въехала в город. По громкой связи машинист объявил: «Электричка прибывает на станцию Казань-1. Конечная. Пассажирам просьба приготовиться к выходу». Мальчики тут же вскочили с мест, направляясь к дверям. Через несколько мгновений поезд остановился. Двери распахнулись. Они выбежали на перрон, вспоминая где выход. — Туда, — указал Женя куда-то вправо. Соборов в сорвались с места, почти сшибая с ног прохожих. Он мчались по ещё спящему городу к квартире молодого Адидаса. Они бы сами заявились к Кащею, но дядь Вова запретил им соваться туда. Пистолет, который был у него в руках, мог спокойно выстрелить в ребят. За себя он не волновался годы Афгана закалили его, почти искоренив страх. Серые пятиэтажки проносились мимо ребят. Двор с качелями и песочницей, где играла малышня. Всё тот же 89-й год. Знакомый, исписанный подъезд. Четвертый этаж. 35-я квартира. Прислонившись к стене рядом с дверью, оббитой кожей, пацаны пытались отдышаться. Но времени было в обрез. Илья начал упорно долбиться, параллельно нажимая на кнопку звонка. Из-за двери послышалось шуршание и недовольные голоса. Спустя секунду открыли. На пороге перед ребятами стояла молодая женщина в розовом махровом халате. Тёмные вьющиеся волосы собраны в небрежный пучок. Она оглядела виновников шума и перекрестила руки на груди. — Ребята, Вам чего? — приподняла бровь. — Вы к Вове с Маратиком что ли? Так рано ж ещё. Время и 7-ми нет. — Здравствуйте! Прошу, пожалуйста, позовите Адидаса, ну то есть Вову. Это очень срочно! — протараторил Женя. — Ага! — закивал второй Суворов. — Вопрос жизни и смерти! — Ну раз жизни и смерти... — усмехнулась женщина, отступая. — Проходите. Сейчас позову. А как Вас представить? — Женя и Илья, — хором сказали мальчики и переглянулись. — Очень приятно. Диляра, — развернула хозяйка дома, идя в знакомую комнату. Суворовы округлили глаза. Это молодая женщина – их покойная бабушка, про которую они слышали от родителей и хотели увидеть. Диляра зашла в комнату к пасынку и сыну, пошла к кровати Адидаса и, нависнув, потрепала по плечу. — Вов, просыпайся, к тебе тебе пришли. — Кто? — промычал сонно парень, переворачиваясь на другой бок. — Два мальчика. Запыхавшиеся. Илья и Женя. Говорят вопрос жизни и смерти. Срочно позвать тебя просят. Суворов резко открыл глаза и в мгновение развернулся к мачихе. — Как ты сказала? — Илья и Женя... Вова подскочил с кровати, чуть ли не падая, спотыкаясь об одеяло сброшенное на пол. Натянул штаны, майку и олимпийку. — Спасибо, Диляр, — бросил он, выбегая из комнаты. В несколько шагов преодолев гостиную, парень выбежал в коридор и остолбенел, увидев сына и племянника. Таких же, как и две недели назад. — Вы чё тут забыли? Где остальные? Что с Лерой? — С Лерой беда. Но это второстепенно. Беги сейчас к Кащею. Если ты не успеешь предотвратить его убийство, мы не сможем ей помочь, — размахивал руками Илюха. — Какое блять убийство? Вы в своем уме? — переводил взгляд с одного на другого Вова. — Да! В своем! — схватил за руку Женя, таща Адидаса в сторону коридора. — 13-го июля утром он застрелился, предварительно написав прощальное письмо Лере. Илья, покажи. Может, так он поверит. Подросток подтянулся к карману джинсовой куртки, достал пожелтевший листик и протянул отцу. Тот развернул письмо, пробежался по строчкам, слегка размазанным их слезами. Поднял глаза в понимании. Быстрым движением нагнулся и, натянув кроссовки, даже не зашнуровав, выбежал из квартиры. — В КАЧАЛКУ! ЖИВО! ТАМ НАС ЖДИТЕ! — только и успел бросить Адидас, пролетая лестничные пролеты. ***** Кащей сидел, сгорбившись, локти на коленях, пистолет в расслабленных пальцах. Холодный металл прилип к ладони, словно сам тянул его вниз, в бездну. Он поднял медленно ствол, будто преодолевая невидимое сопротивление. Прижал его к виску. — 38 лет... Тридцать восемь лет без неё. Без её смеха, без её прикосновений. Без ребёнка, которого он никогда не увидит. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные, капали на ствол. — Лерочка... малыш... Он закрыл глаза. Вспомнил, как она впервые смущённо, искренне улыбнулась ему. Как её волосы пахли вишней. Как она шептала его имя ночью, обнимая так крепко, будто боялась, что он исчезнет. — Я не могу... Боль в груди была острее любого ножа. Вершинин глубоко вдохнул. — Люблю Вас... Щелчок дверного замка. Грохот распахнутой двери. Топот. — КОСТЯ?! — голос Адидаса прорвался сквозь туман, словно удар тока. Вершинин не успел даже обернуться, как его повалили на пол. Пистолет выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол. — ТЫ СОВСЕМ ЕБАНУЛСЯ ЧТО ЛИ?! — Суворов вцепился в него, тряс так, что аж зубы стучали. Бандит попытался вырваться. Слепо, яростно, как зверь в капкане. — ОТЪЕБИСЬ, АДИДАС! — его голос был хриплым, чужим. — НЕ МЕШАЙ?! — СОВСЕМ КРЫША СЪЕХАЛА?! — Вова прижал его к полу, коленом упершись в грудь. — Пусти! — Кащей извивался, царапал ему руки. — Я не могу... я не вынесу... Она улетела! Беременная! А я послал ее нахуй и назвал грязной шлюхой! — он захлебывался словами, слюна и слезы смешивались на лице. — КАК Я ТЕПЕРЬ ЖИТЬ БУДУ?! БЕЗ НЕЁ, БЕЗ МАЛЫША?! Адидас схватил его за лицо, заставил смотреть в глаза. — С Лерой беда, — выпалил он. — В будущем... что-то случилось. Слово «будущее» повисло в воздухе, как искра перед взрывом. — Чё с ней? — перестал сопротивляться Вершинин. Голос стал тихим, почти не слышным. — Не знаю... Прилетели Женька с Илюхой. Всучили мне твое письмо прощальное. Сказали бежать сюда за тобой. Говорят... только ты сможешь помочь. — Как?.. Я ведь... — Ды не ебу я! В качалку их отправил. Надо туда. Кащей прикрыл глаза. Перед глазами появилась она. Лера. Её смех. Её руки в его волосах ночью. Её глаза, полные слёз, когда он послал её. — Пошли, — распахнул карие омуты парень, сбрасывая с себя друга. ***** Качалка. Тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота и металла, будто сгустился в один миг. Неисправный кран, из которого капала вода, и нервно ходившие из угла в угол мальчики. Оба молчали, думая об одном и том же: «Успел ли Адидас? Спас ли Кащея? Смогут ли они вытащить сестру из забытья?» Дверь распахнулась, с такой силой, что казалось она слетит с петель. Мальчики вздрогнули, покосившись на массивную фигуру в чёрном. Кащей ворвался, как буря. Глаза два раскалённых угля, лицо искажено яростью и животным страхом. Он метнулся через зал, сметая всё на своём пути, и впился руками в плечи Ильи, тряся его так, будто хотел вытряхнуть правду из самой души. — ГДЕ ЛЕРА?! ЧЁ С НЕЙ ПРОИЗОШЛО?! — голос рвал глотку, хриплый, дикий. Суворов побледнел. Губы дрожали, глаза блестели мокро. — Она... она порезала вены... Слова его стали словно удар ножа под рёбра. Бандит ослабил хватку, но не отпустил. — Когда... узнала, что ты застрелился... — Илья глотнул воздух, голос его предательски срывался. — Ребёнка не спасли... Сейчас она в коме... аппараты... Костя застыл. Мир распался на осколки. Лерочка. Его маленькая девочка. Её тонкие запястья, перетянутые бинтами. Её бледное лицо на больничной подушке. Их ребёнок, которого больше нет. — Показатели ухудшаются... — прошептал Женя, стоя чуть позади, сжав кулаки. — Врачи говорят... она не хочет просыпаться. Но если ты... если ты появишься, может... Кащей вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. — Мы летим. Сейчас же. Он развернулся, готовый рвануть к двери, но Адидас перегородил ему путь. — Костя... — в его глазах читался немой вопрос: «Ты уверен?». Вершинин взглянул на него. В этом взгляде было всё: боль, ярость, отчаянная надежда. — Я ещё тогда был готов отправиться за ней, — процедил парень сквозь зубы. — Я должен её спасти. Успокой родителей. Скажи, что я уехал. Когда они умрут... — замолчал на мгновение Костя. — Устрой им достойные похороны. У меня в квартире сейф, возьми оттуда деньги. Код: День рождения Леры. Сохрани Универсам. Не подведи. Я больше не вернусь. Встретимся через 38 лет. В 2025-м. Суворов отступил, кивая. Илья и Женя уже бежали к выходу, обернувшись, манили за собой. Бандит рванул за ними. Навстречу будущему, Лере. Чтобы сказать, что он жив и вернуть её. Дверь захлопнулась. В качалке повисла тишина, тяжёлая, как свинец. Только где-то в углу капала вода из неисправного крана. Кап-кап-кап. Дорога до вокзала, электричка, станция, поле. Всё было словно в дымке. Женя достал из рюкзака шкатулку. Выставил дату: 3.08.2025. Закрыл крышку. Резкая вспышка. Легкость. Тишину летнего дня разорвал гулкий треск, будто само пространство надломилось. Воздух дрогнул, и они появились, спотыкаясь о собственные ноги. Кащей первым поднял голову. Он оказался в огромном особняке. Паркет, кожаные диванчики, стол, ковер и множество непонятной техники. Но ему было не до богатства. — Где Лера? — его голос прозвучал резко, как выстрел. Молчание. Тишину нарушили шаги на лестнице. Они обернулись. Сверху спускались взрослый Адидас с проседью в пшеничных волосах и с такими же усами. В дорогом свитере и идеально сидящих брюках. Рядом Марат, но уже не тот хулиганистый пацан, а солидный мужчина с жестким взглядом и шрамом на скуле. Вершинин остолбенел. — Ну привет, братец! Вот и увиделись, наконец, — усмехнулся Вова, увидев реакцию друга. — Сильно изменился? — Адидас... — еле выдавил бандит. Ноги сами понесли его к Суворову. Остановившись в метре, Костя загреб его в объятия. Вова ответил, хлопая по широкой спине в черной рубахе. Взрослый Марат тем временем молча кинул на диван черные джинсы, серую футболку и кроссовки. — Переодевайся, Кащей. Ты должен выглядеть так же, как и остальные. Не нужно выделяться. — Чё с Лерой? — хрипло произнёс парень, отстраняясь и идя к дивану. Суворов старший вздохнул и прошептал: — Она жива. Бандит закрыл глаза на секунду. Тишина. Лишь шуршание одежды и завязывание шнурков. Перед зеркалом стоял совершенно иной парень, не похожий на того человека из 1989-го. Взрослый Адидас взял ключи от своего Mercedes. — Поехали. А ты, Маратик, отвези ребят домой. Они проделали масштабную работу. Брат одобрительно кивнул, махнув сыну и племяннику. Кащей сел на пассажирское сиденье, сжал кулаки. За окном мелькали огни будущего. Неоновые вывески, огромные экраны, машины, которые ехали даже без водителей. Огромные здания возвышались до самого неба, доставая до облаков. Но он не смотрел. Он представлял только свою Царевну. Её бледное лицо, руки, перетянутые трубками капельниц. Их потерянного ребёнка. — Она... как бы это смешно не звучало, знает, что я еду? — спросил Костя тихо. Суворов ответил не сразу. — Нет. Вершинин стиснул зубы. Машина рванула вперёд. К больнице. К Лере. Их последнему шансу. ***** Стеклянные двери раздвинулись с тихим шипением, пропуская их внутрь. Чистый, стерильный ужас этого места ударил в нос. Запах антисептика, лекарств, чего-то металлического и чужого. Наташа. Уже не та девчонка из их компании, а врач в белом халате, с усталыми глазами и профессионально-сдержанной улыбкой, встретила их у поста медсестёр. — Ну здравствуй, Кащей. Пошлите, — сказала она коротко. Коридор казался бесконечным. Костя шёл, чувствуя, как земля уходит из-под ног с каждым шагом. Наташа приложила карту к считывателю, щёлкнул замок. Дверь в реанимационную палату отворилась. Перед глазами появилась она. Лера. Но не Лера. Тонкая, почти прозрачная, под белой простынёй. Лицо бледнее бумаги, веки опущены, с синеватыми прожилками. Изо рта трубка, дышащая за неё. Монотонный писк мониторов, мерцание цифр, пульсация капельниц. Руки. Её тонкие запястья, всегда такие тёплые, до сих пор перетянуты бинтами, а под ними шрамы. Вершинин замер на пороге. Боль пришла не сразу. Сначала тишина. Абсолютная, оглушающая. Потом волна. Она ударила в грудь, горло, в глаза. Их ребёнка больше не было. Царевна лежала здесь, потому что он предал её, застрелился в том прошлом. Она не хотела просыпаться. Костя шагнул к кровати, упал на колени и схватил её холодную руку. — Солнышко... — голос сломался. Бандит прижал ладонь к своему лицу, губам, целовал бинты, эти страшные шрамы, как будто мог вдохнуть в неё жизнь своей яростью, своей болью. — Я здесь... — он задыхался. Слёзы капали на простынь. — Я жив, слышишь? Я не застрелился! Монитор запищал чуть чаще. Наташа вздрогнула, посмотрела на экран. — Кащей... Но он не слышал. Осторожно обнимал, чтобы не задеть трубки, прижался лбом к её плечу. — Вернись... — шёпот, больше похожий на стон. — Вернись, и я никогда больше... Адидас отвернулся, сжал кулаки. Аппарат снова запищал. — Она реагирует! — прошептала Суворова, не веря своим глазам. Бандит поднял голову, впился взглядом в её лицо. — Царевн? И тогда её веки дрогнули. Совсем чуть-чуть. Как бабочка, пытающаяся расправить крылья после долгой зимы. — / 2025-й год. 11 августа / — Тихий гул аппаратов, мерцание экранов, ровное дыхание Леры. За неделю Кащей научился различать каждый звук, каждый ритм этого места. Он сидел в кресле у кровати, его крупная ладонь накрывала её тонкие пальцы. Тёплые теперь, живые. За эти дни парень почти не спал. Лишь иногда проваливался в короткие, тревожные забытья, где смешивались кошмары и воспоминания. И снова сон. Ему снилось море. Они с Лерой на пляже в Сочи, он делает ей предложение. Она смеётся, солнце играет в её светлых волосах, а он чувствует под ладонью её округлившийся, тёплый животик... Кашель. Резкий, хриплый, неестественный. Вершинин вздрогнул, глаза распахнулись. Лера дергалась на кровати, лицо исказилось, губы посинели. Трубка ИВЛ ходила ходуном, аппараты запищали тревожно, красным. — ЛЕРА?! Он вскочил, стул с грохотом упал назад. Её глаза были открыты. Мутные, невидящие, полные ужаса. Она захлёбывалась, тело выгибалось в неестественной судороге. — ВРАЧА! СРОЧНО! СЮДА! Костя рванул в коридор, голос сорвался в хрип: — Помогите! Она задыхается! Медсестра ворвалась в палату. Шаги быстрые и чёткие, лицо сосредоточенное. — Она просыпается! — её голос звенел, как колокольчик, нарушая больничную тишину. Она ловко подошла к аппарату, пальцы быстро отсоединяли трубку, которая до этого дышала за Леру. — Валерия, дыши, родная, дыши сама! — мягко, но настойчиво говорила медсестра, одной рукой поддерживая голову девушки. И чудо. Суворова вдохнула. Свой первый свободный, настоящий вдох за долгие дни комы. Губы её дрогнули, грудь поднялась, наполняясь воздухом без помощи машины. — Да, вот так, молодец! — женщина улыбнулась, аккуратно убирая остатки трубки. Кащей стоял, словно парализованный, не смея пошевелиться, боясь, что это сон. Девушка снова распахнула глаза. Сначала невидящие, затуманенные, но постепенно фокус возвращался. Она увидела его. — Костя... — голос был хриплым, едва слышным, но для него он прозвучал, как самая прекрасная музыка. Вершинин рухнул на колени у кровати, схватил её руку, прижал к своим губам. — Я здесь, солнышко, я здесь... Слёзы катились по его щекам, но он даже не пытался их смахнуть. Лера слабо сжала его пальцы, её губы дрогнули в подобии улыбки. — Ты... живой... — Да, да, я живой, я с тобой... Медсестра тихо отступила к двери, давая им эту минуту. За окном вставало солнце, его первые лучи пробивались сквозь шторы, освещая бледное, измученное, но живое личико Суворовой. Она вернулась, дышала. И в этот момент бандит понял: теперь он будет дышать только с ней. Солнечный свет струился сквозь полупрозрачные шторы, ложась золотыми бликами на простыни. Лера лежала, опираясь на подушки, её пальцы слабо переплетались с пальцами Кащея. Глаза, всё ещё уставшие, но уже ясные, впивались в его лицо, будто ища ответы на вопросы, которые жгли изнутри. — Но как? — её голос был тихим, хрипловатым от долгого молчания. — Я была там... на твоей могиле. Видела дату. Видела фотографию. Я... я трогала землю руками... Он сжал её ладонь крепче. — Это был сон, солнышко. Страшный сон. Она покачала головой, брови сдвинулись. — Нет. Это было слишком реально. Я же всё помню. Он вздохнул, провёл рукой по её светлым, но потерявшим былой блеск за эти недели волосам. — Ты видела то будущее, которое почти случилось, — начал Костя медленно. — Я действительно сидел тогда с пистолетом у виска. Почти нажал на курок. Но Адидас ворвался в квартиру в последний момент... Царевна замерла, глаза расширились. — Папа остановил тебя? Как он узнал, что ты хотел застрелиться? Вершинин кивнул. — Прилетели Илья с Женей. Побежали к нему. Сказали, что с тобой беда, а меня надо спасать, — голос его дрогнул. — В качалке они выдали, что ты порезала вены, когда узнала о моей смерти. Что терять тебя было нельзя. Слёзы наполнили её глаза, но не пролились. — И ты... прилетел ко мне? Чтобы разбудить меня? — Да. Прости меня, родная. Я так облажался. Он наклонился ближе, лоб почти касался её лба. — Я увидел тебя здесь, в этой больнице. Под аппаратами. Без нашего ребёнка... — голос сорвался. — И поклялся, что если ты откроешь глаза, я никогда больше не подведу тебя. Лера замерла. Её пальцы, только что тёплые в его руке, вдруг оцепенели. — «Без нашего ребёнка?» — её голос прозвучал так тихо, что Кащей едва расслышал. Но в этих трёх словах застыл целый мир боли. Он не смог сразу ответить. Горло сжалось, будто перехваченное невидимой петлёй. Суворова приподнялась, широкие, тёмные от ужаса глаза впились в него. — Костя? Бандит сжал её руку, словно пытаясь передать через это прикосновение всю свою боль, всё раскаяние. — Ты потеряла слишком много крови... — голос прерывался, слова валились тяжёлыми камнями. — Кислородное голодание... Врачи... они не смогли... Царевна не дышала. Потом резко вдохнула. Глубоко, судорожно. И закрыла лицо руками. Первая слеза упала на больничную простыню, оставив тёмное пятно. Потом вторая. Третья. Она не рыдала. Не кричала. Просто сидела, сгорбившись, а слёзы текли по её щекам молча, бесконечно, как дождь по стеклу. Парень притянул её к себе, обнял так крепко, как будто мог защитить от всей этой боли. — Прости... — прошептал он в её волосы, пахнущие больничным антисептиком. — Это я... это из-за меня... Девушка встряхнула головой, прижалась к его груди. — Нет... — голос дрожал. — Это просто случилось... Но они оба знали правду. Через некоторое время в палату ворвался Адидас. Лицо, обычно такое уверенное и жесткое, сейчас было искажено смесью надежды и страха. За ним, едва поспевая, Наташа. Глаза уже блестели от слез, а руки дрожали, сжимая край халата. — Лерка! Владимир замер на пороге, увидев её, сидящую на кровати, живую, настоящую. Его губы дрогнули, и вдруг этот крепкий, видавший виды мужчина рухнул на колени возле кровати, схватил её руку и прижал ко лбу. — Доченька... — голос сорвался, став детским, беззащитным. Наташа не сдерживалась. Она вскрикнула. Коротко, звонко и кинулась к дочери, обнимая её так, будто хотела вобрать в себя, спрятать от всего мира. — Родная моя! Солнышко! — её слова тонули в рыданиях, руки дрожали, гладя Леру по волосам, лицу, плечам, проверяя, что это не сон. Царевна не успевала отвечать. Она смеялась сквозь слёзы, прижималась к матери, потом к отцу, целовала их мокрые от слёз щёки. — Я здесь, я здесь... Адидас откинулся, взял её лицо в свои большие, грубые ладони, посмотрел в глаза. Долго, пристально, будто перечитывая в них всю её жизнь. — Ты нас напугала, доча... — прошептал он. Две крупные слезы скатились по его щетинистым щекам. Кащей отошёл к окну, давая им эту минуту. Он улыбался, глядя, как любимая оживает в их объятиях, как цвет возвращается к её щекам. Наташа вдруг обернулась к нему, протянула руку. — Кость, иди к нам... Вершинин не заставил себя ждать. Присоединился к этому клубку из рук, слёз и смеха. И вот они все вместе. Лера в центре, обнимающая и обнимаемая, живая, дышащая, любимая. — / 2025-й год. 27 октября / — Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные занавески на полу гостиной золотистыми бликами, где по комнате расхаживал Кащей. Лера сидела на краю ванны, сжимая в дрожащих пальцах тест на беременность. Две полоски. Четкие, яркие, не оставляющие места для сомнений. Сердце бешено колотилось в груди, смешивая радость, страх и невероятное волнение в один клубок. Она даже не заметила, как губы сами растянулись в улыбке, а по щекам покатились слезы. За дверью раздались шаги. — Лер? Ты там как? — голос мужа, обычно такой уверенный, сейчас звучал настороженно. Она не ответила. Не могла. — Солнышко, всё в порядке? — он постучал легонько, дверь приоткрылась сама. И тогда Вершинина встала. Медленно. Бережно, будто держала в руках не пластиковый тест, а самое хрупкое сокровище на свете. Костя замер на пороге. Его взгляд скользнул по ее лицу, мокрому от слез, потом опустился на тест в ее руках. Наступила тишина. Губы его дрогнули. Глаза расширились. — Это... — голос сорвался, стал каким-то детским, неуверенным. Девушка кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он шагнул вперед, осторожно, будто боялся спугнуть этот момент. Большие руки дрожали, когда он взял тест, рассмотрел его, потом перевел взгляд на ее еще плоский живот. — Мы... — Да, — она прошептала, наконец находя голос. — Мы снова станем родителями. Парень закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Когда открыл снова. Они сияли такой нежностью, что Лера почувствовала, как что-то теплое разливается у нее внутри. Он опустился перед ней на колени, обнял за талию, прижался щекой к ее животу. — Здравствуй, малыш, — прошептал он дрожащим голосом. — Мы тебя так ждали. Она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Где-то за окном кричали чайки, город просыпался, начинался обычный день. Но для них это утро стало чудом. Началом новой жизни. Вторым шансом. Кащей поднялся, взял ее лицо в ладони, прижал лоб ко лбу. — Я люблю тебя, — сказал он просто. И в этих словах было всё. И раскаяние за прошлое, и обещание на будущее, и та бесконечная благодарность, которую невозможно выразить словами. Царевна закрыла глаза, чувствуя, как ее сердце наполняется до краев. — Я знаю. Они стояли так, в лучах утреннего солнца, двое взрослых людей, переживших столько боли и нашедших в себе силы снова поверить в чудо. А в руке лежал тест. Две яркие полоски продолжали молча свидетельствовать, что их жизнь продолжается. Всё-таки есть на свете большая, искренняя и светлая любовь. На этом и закончилась наша история. Надеюсь, она Вам понравилась❤️