19. Снова вместе

«Она любила лишь грустную музыку,

Она любила ходить под дождём.

По их до боли знакомым улицам,

Где бесконечно говорили о том, о сём.

Она любила пить кофе без сахара

И по ночам выходить на балкон.

Она любила всё то, что с ним связано,

Но только поздно всё понял он...»

— / 1989 год. 1 июля / — Вечер затянул город в сизую дымку, и даже свет ванной, казался чужим и тусклым. Кащей сидел, прислонившись к холодной эмали ванны, его тело онемело от долгой неподвижности, но боль внутри не утихала ни на секунду. И вдруг резкий укол где-то в глубине груди. Он ахнул, схватился за сердце, пальцы впились в кожу сквозь ткань рубашки, будто пытаясь удержать то, что ускользало. Боль была острой, жгучей, будто кто-то вонзил ему под рёбра раскалённый клинок. Костя зажмурился, стиснул зубы, но это не помогло. И тогда в голове вспыхнуло. Лера. Ярко, чётко, как будто она стояла перед ним. Её смех, глаза, голос, который теперь звучал только в его памяти. — С ней что-то не так. Вершинин знал это. Чувствовал каждой клеточкой своего никчемного тела. Но что он мог сделать? Ничего. Она была в другом времени, в мире, до куда он не мог дотянуться. Кащей склонился вперед, лоб упёрся в колени. Руки дрожали. Костя не мог ей помочь. Не мог извиниться. Не мог даже узнать, жива ли она. Боль в груди снова сжала сердце, на этот раз тупее, глубже. Он остался с разбитым зеркалом, кровью на руках, ошибкой, которую уже не исправить. А где-то там, в другом времени, возможно, она думала о нём. Или уже забыла. Бандит закрыл глаза и просто сидел, пока боль медленно превращалась в тихое, вечное страдание. И даже когда за окном окончательно стемнело, он не шевелился. Потому что ему некуда было идти. — / 2025 год. 1 июля / — Дачный поселок жил привычной жизнью. Шумной, яркой, безразличной. Машины гудели, люди спешили на речку, кто-то копошился в огородах, не подозревая, что где-то среди них идёт девушка, которая только что вернулась из прошлого. Лера встала с дивана, резко вытерла ладонью слезы. Хватит. — Собирайтесь, мальчики, — голос прозвучал твёрдо, без дрожи. Илья и Женя молча кивнули, подхватили сумки и вышли к её белому Hyundai Santa Fe, который всё это время ждала их в гараже. Суворова подошла к Саше и Тане. Они стояли, сплетя пальцы. В их глазах читалось столько тепла, что Лера на мгновение позавидовала. Им не пришлось терять друг друга. — Я рада за Вас. По-настоящему, — сказала, обнимая их. — Прав ты был, старик. Во всем. Туркин и Зималетдиновой крепко обняли подругу в ответ. — Спасибо тебе, Лерка. Нам очень жаль, что так получилось, — прошептала гостья из прошлого. — Отвези Алину и Ксюшу домой, — отстранилась она от друзей. — Потом завези мне ключи. Они закивали, но в их взглядах была тревога, будто они боялись оставить её одну. Но Суворова развернулась и пошла к машине. Она больше не могла ждать. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Вставила ключ в замок зажигания, повернула. Двигатель заурчал. И тогда они поехали. Мимо коттеджей, высоток, парков. Мимо всего, что казалось таким чужим после 1989-го. Девушка ехала домой. К родителям. К маме, которая, наверное, уже заждалась. К отцу, который, возможно, до сих пор ждал их двоих. А в зеркале заднего вида оставалось прошлое. Разбитое. Кровавое. Её. Машина плавно остановилась у знакомого дома. Того самого, где пахло яблочным пирогом и детством. Двор, залитый вечерним золотом солнца, казался нереальным после всего, что они пережили. Дверь распахнулась. На пороге появились Наташа и Айгуль Суворовы. Только сейчас она поняла, как время изменило их: в глазах прибавилось мудрости, в волосах серебристых нитей, но в тот момент они выглядели точно так же, как в воспоминаниях Леры. Женя и Илья выскочили из машины первыми. Женщины, не скрывая радости, бросились к ним, обнимая так крепко, будто боялись, что сыновья снова исчезнут. — Где Кащей? — первым делом спросила Айгуль, оглядываясь. — Разве он не... Но тут её взгляд упал на племянницу, которая медленно выходила из машины. Наташа замерла, затем осторожно отстранилась от Ильи и шагнула к дочери. Глаза её блестели от слёз, но в них читался ужасающий вопрос. — Солнышко моё... Почему ты одна? — голос дрогнул. — Мы же всё предусмотрели... Документы, деньги... Видео, подсказки... Мы отправили Вас в прошлое, чтобы исправить ошибку. Девушка стояла, сжимая ключи от машины так, что металл впивался в ладонь. Солнце слепило её. На мгновение ей показалось, что она снова в 1989-м, где ветер пахнет дымом и свободой. Она горько усмехнулась. — Не получилось. Два слова и всё. Но Наташа поняла. Её лицо исказилось от боли. Она резко притянула дочь к себе, обняла так сильно, что дочери стало трудно дышать. — Прости... прости нас... — шептала она, гладя её по волосам. Лера закрыла глаза. Где-то там, в другом времени, он остался один. С разбитым сердцем. С её кольцом в руке. И, возможно, наконец, понял, что потерял. Но теперь это не имело значения. Потому что вернулась домой. Она медленно отстранилась от материнских объятий. Пальцы дрожали, поправляя выбившуюся прядь. В глазах Наташи отражалось столько боли и понимания, что стало трудно дышать. — Не нужно было давать нам эту проклятую машину времени, — прошептала Лера. Голос звучал хрипло, будто пересох от долгого молчания. — Она принесла только боль. Наташа мягко улыбнулась. В этой улыбке было что-то мудрое. Знание, которое приходит с годами. — Но в прошлом с тобой случилось и много хорошего, разве нет? Лера зажмурилась. Перед глазами всплыли моменты: малина, День рождения, лужи, вальс, его смех, тёплые и грубые руки, на её талии, шершавые губы, голос, шепчущий «Ты моя» в темноте. — Эти хорошие моменты затмила боль, — ответила она. Наташа вздохнула, положила ладонь ей на живот. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Но теперь у тебя есть малыш. Это главное. И тут в голове Леры что-то щёлкнуло. Она резко подняла глаза. — Папа дома? Наташа кивнула, слегка нахмурившись. — В кабинете. Но, Лерка, может, сначала... Но юная Суворова уже шла по коридору. Шаги становились быстрее, твёрже. Стены дома, знакомые до боли, мелькали по бокам, как кадры из старого кино. Она остановилась перед кабинетом. Секунда колебания. Дверь с грохотом ударилась о стену, но Владимир даже не вздрогнул. Он сидел за массивным дубовым столом, погружённый в бумаги. Медленно поднял глаза на дочь. Его лицо, изрезанное морщинами прожитых лет, оставалось непроницаемым. — Солнышко. Ну как путешествие? — расплылся он в хитрой улыбке. — Надеюсь благотворное. — Пап, где сейчас Костя? — голос Леры дрожал, будто натянутая струна. Отец отложил ручку, сложил пальцы домиком и на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с мыслями. Тишина в кабинете стала густой, как смоль. — Значит не благотворное... СУКА! Зачем тебе это, милая? Он же, буквально ноги вытер об тебя? — наконец спросил он. В его низком голосе она уловила что-то... предостережение? — Я должна с ним поговорить! — сжала кулаки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Хоть он и предал нас, нужно расставить все точки над и. За 38 лет то он должен был что-то понять и осознать! Я не могу просто так оставить всё! Владимир медленно поднялся из-за стола. Его высокая фигура отбрасывала тень на паркет. Он подошёл к окну, за которым медленно появлялись краски заката. — Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросил он, не оборачиваясь. — Да! — почти крикнула дочь. Отец резко развернулся. Глаза, обычно холодные, горели странным огнём. — Хорошо. Я сам отвезу тебя к нему. Он взял со стола ключи, прошел мимо дочери. Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то было не так. Что-то... Но она уже сделала шаг вперёд. — Едем. Машина мчалась по пустынной дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Лера сидела, стиснув зубы, глядя в окно на мелькающие деревья. Суворов молчал всю дорогу. Пальцы лишь чуть сильнее сжимали руль, когда она снова пыталась спросить: — Пап, куда мы едем? Где Костя? Но он лишь качал головой, словно слова застревали у него в горле. А потом... ворота кладбища. Девушка замерла. — Зачем мы здесь?.. — голос дрогнул, но мужчина уже вышел из машины, не глядя на неё. Она побежала за ним. Сердце колотилось где-то в висках. Ноги подкашивались, но шла, потому что должна была понять. Тропинка вилась между старыми могилами. С каждым шагом в груди нарастало тяжёлое, тёплое чувство, будто кто-то медленно сжимал её сердце в кулаке. — Пап... — она схватила его за рукав, но он лишь остановился и кивнул вперёд. Там, среди ухоженных плит, стояла одна. Величественная, гранитная. Лера подошла ближе. И увидела его. Выгравированный портрет в полный рост. «Константин Сергеевич Вершинин. 16.10.1964 – 13.07.1989» Всё внутри оборвалось. — Нет... — это даже не было словом, просто вырвавшимся стоном. Она рухнула на колени, пальцы впились в холодный камень. — Он умер... через две недели после того, как ты улетела, — наконец заговорил Суворов. Отец молча достал из внутреннего кармана пиджака пожелтевший конверт. Лера застыла. Бумага была тонкой, почти прозрачной от времени, но буквы на ней: «Лерочке» выведены твёрдой, чёткой рукой. Она узнала этот почерк. Взяла конверт дрожащими пальцами, будто боялась, что он рассыплется от её прикосновения. Разрыв бумаги прозвучал слишком громко в тишине кладбища. Внутри листок, исписанный неровными строчками, будто писалось второпях или сквозь слёзы. «Лерочка...» Она не смогла сдержать дрожь. «Если ты читаешь письмо, значит, я не смог тебе сказать это сам. Прости. Тысячу раз прости! Я люблю тебя. Даже если ты сейчас где-то далеко, даже если мы больше не увидимся... я люблю тебя. Я не умею красиво говорить, но... наш первый поцелуй... Ты была такая красивая. А я стоял, как дурак, и не мог отвести глаз. Помнишь, как к нам зашёл Адидас, а я закрыл тебя? А наш вальс? Я пытался вести, наступал тебе на ноги, а ты смеялась...» Лера прикусила губу. Она помнила. «А потом был День Рождения. Кольцо специально заказал. Я тогда так боялся тебе признаться... И речка, песни у костра. Ты так прекрасно пела. А твои танцы? Я всегда поражался как можно так грациозно двигаться...» Строки плыли перед глазами. «Прости за моё предательство. Я ревновал. Хотя ты не давала повода. Я изменил тебе и назвал грязной ш.... Прости, если сможешь. Я пытался злиться. Думал, так легче. Но, когда нашел твой дневник с письмом и кольцом, понял как облажался. И ещё... ты самая чистая на свете. Жаль, что я не увижу своего ребёнка и тебя, солнышко моё. Не представляю как проживу без тебя...» Последние строчки были написаны уже другим почерком. Торопливым, почти неразборчивым: «Я больше не могу. Прости меня. Люблю тебя, Царевн.» Лера не заметила, как уронила письмо. Оно легло на могильную плиту. Ветер подхватил его, чуть шевельнул, будто невидимая рука поправляла страницу. Как будто он хотел, чтобы она дочитала. До конца. Суворова судорожно вдохнула и вдруг мир перевернулся. Горло сжало так сильно, что воздух больше не проходил. Она схватила себя за плечи, словно пытаясь удержать рассыпающееся тело, но боль уже разлилась внутри. Горячая, густая, как расплавленный свинец. И тогда Царевна закричала. Не всхлип, не стон, а настоящий, животный крик, вырвавшийся из самой глубины. Он разорвал тишину кладбища, спугнул ворон, заставил Адидаса вздрогнуть. А потом слёзы. Они хлынули жгучим, солёным потоком. Лера била кулаками по холодному камню могилы, задыхаясь между рыданиями. — ПОЧЕМУ?! — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. — ПАП, ПОЧЕМУ ТЫ ЕГО НЕ СПАС?! Но ответа не было. Не от черной гранитной плиты, не от отца. Только ветер шевелил её волосы, будто чья-то невидимая рука пыталась утешить. Боль в душе была невыносимой. Она чувствовала, как рвётся на части её сердце, словно кто-то вырывает из груди целые куски, оставляя после себя лишь пустоту и пепел. — Я... мы... даже нормально не попрощалась... — прошептала девушка, прижимая письмо к лицу. Буквы расплывались от слёз, но она и так помнила каждое слово. Он любил её. До самого конца. И это было самым страшным. Лера сжалась в комок, прижав колени к груди, и просто плакала. Плакала за все несказанные слова, за все несостоявшиеся встречи, за ту последнюю ссору, которую уже никогда не исправить. Владимир молча стоял рядом. Не обнимал, не говорил пустых утешений. Просто был там. Потому что иногда слова не нужны. Иногда боль – это всё, что остаётся. — / 1989-й год. 12 июля / — Квартира была погружена в тишину, если не считать глухих ударов сердца, которые Вершинин слышал в собственных висках. На столе перед ним стояла полупустая бутылка водки, стакан, сигареты, рассыпанные как пепел после пожара. Он сидел, сгорбившись, локти уткнув в колени, пальцы вцепились в волосы так, будто хотел вырвать их с корнем. Дверь скрипнула. — Сынок? — голос матери, мягкий, тревожный. Он не ответил. Не поднял головы. — Костик, что случилось? Где Лерочка? Её шаги замерли рядом. Тёплая ладонь легла на его плечо, но он дёрнулся, как от ожога. — Ушла, — хрипло выдавил он. Голос был чужим, разбитым. — Как ушла? Куда? Вы же... Вы же пожениться собирались! Она твоя невеста! Она не понимала. Не могла понять. Как объяснить ей, что он сам всё разрушил? Что он, Кащей, который всегда считал себя железным, оказался слабым, глупым, слепым? — Ма, она и правда была беременна, — прошептал парень. Эти слова обожгли горло, как кислота. Галина замерла. Потом её пальцы сжали его плечо сильнее. — Что ты натворил? Он засмеялся. Горько, беззвучно. Потом поднял голову. Вершинина увидела его красные, мокрые, пустые глаза. — Всё, чё мог. Слёзы текли по его лицу, но бандит даже не пытался их стереть. Они падали на стол, на его сжатые кулаки, на её кольцо, которое сжимал так, что металл впивался в кожу. — Нет, Костя, — голос её был мягким, но настойчивым. — Говори. Где сейчас Лера? Он сжал зубы, сглотнул ком в горле. Как сказать? Как объяснить, что она исчезла не просто так, а улетела в будущее, которого ещё нет? Кто поверит в такое? — Она... уехала, — снова прошептал дрожащим голосом, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Галина резко впилась его плечо. — Надо её найти! Сейчас же! И снова эти карие омуты, полные боли и отчаяния. — Не найдём. — ПОЧЕМУ?! Он глубоко вдохнул. Лгать так, чтобы даже мать поверила. — Она... погибла. Женщина замерла. — Что?.. — Автокатастрофа. Когда ехала от меня. Тишина. Потом Вершинина медленно опустилась на стул. Лицо побелело. — Не может быть... Костя сжался, будто от удара, и вдруг обрушился в объятия матери по-детски беспомощно. Его широкие плечи содрогались, дыхание рвалось сквозь стиснутые зубы, а пальцы впились в ткань её платья, словно боялись, что если разожмут хватку, рассыплется в прах последнее, что ещё держало его на этом свете. — Это я... это из-за меня... — голос был сломанным, хриплым, будто ржавый гвоздь царапал изнутри горло. Галина молча гладила его по голове, по спутанным тёмным кудрям, чувствуя, как он дрожит. Её пальцы скользили медленно, будто пытались стереть эту боль, но знали... не сотрут. — Я её потерял... Я её убил... Он выдохнул эти слова. Они повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. — Сыночек... — Нет! — он резко отстранился, глаза его горели мокрым, безумным блеском. — Я мог остановить её! Я мог просто не быть сволочью! Я мог не ревновать её! Она бы никогда не изменила мне! А я, буквально, на её глазах Люду трахал! Назвал грязной шлюхой! Он ударил себя в грудь кулаком так, что аж захрипел. — Она была беременна, мам, — голос его сорвался в шёпот. — А я сказал, что это не мой ребёнок и послал её нахуй... Я предал их... Галина схватила его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Кость, слушай меня. Да, ты поступил подло, но ты не Бог. Ты не мог знать, что всё так обернется! — НО Я ЗНАЛ?! — закричал он. В голосе его звенела настоящая ярость. К себе, к миру, к этой несправедливости. — Я знал, что люблю её! И всё равно... всё равно... предал... Он снова рухнул к ней на плечо. Слёзы текли уже беззвучно, горячими потоками, оставляя на её платье тёмные пятна. — Как мне теперь дышать? — прошептал он. Галина не ответила. Просто держала его, крепко-крепко, будто пыталась собрать по кусочкам. А за окном медленно садилось солнце, окрашивая Казань в багровые тона, будто сама жизнь истекала кровью. — / 1989 год. 13 июля / — Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, рассекая пыльную мглу комнаты. Кащей сидел на полу, прислонившись к дивану, колени подтянуты к груди. Голова гудела, веки жгло от бессонницы, но боль внутри была острее, яснее любого похмелья. «Она улетела». Эти слова стучали в висках, как молоток по наковальне. Она улетела, потому что не смог удержать её. Потому что разорвал её доверие своими руками. Потому что был слишком горд, слишком слеп, слишком жесток. Он закрыл глаза. Перед ним всплыло её бледное личико, с серо-зелёными глазами, полными слёз. «Это не то, что ты подумал...», «Я... не...» — шептала она тогда, а он... даже не дал ей договорить. «УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ НАВСЕГДА?! Я тебя ненавижу, грязная шлюха». Его собственный голос эхом отдавался в голове. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. Она улетела. В будущее, где его нет. Где он никогда не увидит своего ребёнка. Вершинин резко встал, шатаясь, подошёл к окну. Город просыпался, люди шли на работу, смеялись, жили, он чувствовал себя так, будто его вырвали из времени. Будто он остался здесь, в этом проклятом 1989-м, а часть его души унеслась туда, до куда он никогда не сможет дотянуться. «Лерочка...» Он представил, как она сейчас там, в будущем. Одна. С его ребёнком под сердцем. Злится ли она на него? Плачет? Или уже стёрла его из памяти, как досадную ошибку? «Я должен был улететь с тобой...» Но он не полетел. Он то, что проще. Выбрал остаться. И теперь ему оставалось только одно: жить с этим. Костя повернулся, взгляд упал на кольцо. Он медленно подошёл, взял его в руки. Металл был холодным, чужим. — Прости меня... Но никто не ответил. Только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые больше ничего не значили. Бандит подошел к кухонному столу, пальцы сжимали лист бумаги так, что костяшки побелели. Пистолет лежал рядом, холодный и безмолвный, как последний аргумент в споре с самим собой. Но сначала письмо. Он должен был написать. Должен был попытаться. Ручка скользнула по бумаге, оставляя неровные, рваные строчки. Чернила расплывались то ли от дрожи в руках, то ли от капель, падающих со щёк. «Лерочка...» Он замер, сжал веки, чтобы выдавить из себя хоть слово, хоть звук. «Если ты читаешь письмо, значит, я не смог тебе сказать это сам. Прости. Тысячу раз прости! Я люблю тебя. Даже если ты сейчас где-то далеко, даже если мы больше не увидимся... я люблю тебя. Я не умею красиво говорить, но... наш первый поцелуй... Ты была такая красивая. А я стоял, как дурак, и не мог отвести глаз. Помнишь, как к нам зашёл Адидас, а я закрыл тебя? А наш вальс? Я пытался вести, наступал тебе на ноги, а ты смеялась. А потом был День Рождения. Кольцо специально заказал. Я тогда так боялся тебе признаться... И речка, песни у костра. Ты так прекрасно пела. А твои танцы? Я всегда поражался как можно так грациозно двигаться...» Строки плыли перед глазами. «Прости за моё предательство. Я ревновал. Хотя ты не давала повода. Я изменил тебе и назвал грязной ш.... Прости, если сможешь. Я пытался злиться. Думал, так легче. Но, когда нашел твой дневник с письмом и кольцом, понял как облажался. И ещё... ты самая чистая на свете. Жаль, что я не увижу своего ребёнка и тебя, солнышко моё. Не представляю как проживу без тебя...» Буквы плясали перед глазами. Он вспомнил её смех, лёгкий, как летний ветер. Вспомнил, как она прижималась к нему ночью, доверяя каждым вздохом. «Я больше не могу. Прости меня. Люблю тебя, Царевн». Костя дописал последнюю строчку, подпись и сложил лист вдвое, потом ещё раз. Аккуратно, будто это была не бумага, а её ладонь. Конверт. На нём он вывел крупно, стараясь, чтобы буквы не расползались: «Лерочке». Потом засунул письмо внутрь, запечатал. На мгновение ему показалось, что если он вложит в эти строки всю свою боль, всю тоску, она каким-то чудом почувствует. Услышит. Но чудес не бывает. Вершинин положил конверт на стол, провёл по нему ладонью. — Прости... Бандит встал, взял в руку пистолет и направился в гостиную. Тик-так. Тик-так. Часы на отсчитывали последние секунды его жизни. Кащей сидел, сгорбившись, локти на коленях, пистолет в расслабленных пальцах. Холодный металл прилип к ладони, словно сам тянул его вниз, в бездну. Он поднял медленно ствол, будто преодолевая невидимое сопротивление. Прижал его к виску. — 38 лет... Тридцать восемь лет без неё. Без её смеха, без её прикосновений. Без ребёнка, которого он никогда не увидит. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные, капали на ствол. — Лерочка... малыш... Он закрыл глаза. Вспомнил, как она впервые смущённо, искренне улыбнулась ему. Как её волосы пахли вишней. Как она шептала его имя ночью, обнимая так крепко, будто боялась, что он исчезнет. — Я не могу... Боль в груди была острее любого ножа. Вершинин глубоко вдохнул. — Люблю Вас... Палец на спусковом крючке дрогнул. Щёлк. Грохот выстрела разорвал тишину. Тело обмякло, рука упала, пистолет со звоном ударился о пол. А часы на кухне продолжали тикать. Будто ничего и не произошло. Тик-так. Тик-так. — / 1989 год. 15 июня / — На протяжении двух недель старшой Универсама не появлялся в качалке. Пацаны начали волноваться за Кащея. Да, он не по-людски поступил с Лерой, но для них то он делал всё. Еще несколько дней назад, а если быть точнее, вечером 12-го июля, они пришли к Суворову с просьбой сходить проведать второго автора. Вова лишь кивнул, пообещав утром зайти. Но так и не сдержал слово. В душе плескалась обида. Да и был уверен, что бывший друг ушел в запой. Только сейчас, когда шел мимо его дома, решил зайти и проведать предателя. Адидас толкнул дверь плечом. Она скрипнула, подалась, распахнулась. — Кост, ёб твою мать, ты жив вообще? В квартире пахло пылью, затхлостью и чем-то тяжёлым, металлическим, что сразу заставило его нос сморщиться. — Бля... Первое, что он увидел – пустые бутылки, валяющиеся у порога. «Ну, запой, как и думал...». Но потом взгляд скользнул дальше. На кухню. На столе лежит конверт. «Лерочке». Вова замер. Сердце вдруг забилось чаще, в висках застучало. Он сделал шаг, потом ещё один, ноги стали ватными. — Кость? Тишина. И тогда он увидел его. Вершинин сидел на полу, прислонившись к дивану, голова неестественно запрокинута. Рука безвольно лежала на колене, рядом пистолет. А на стене за ним тёмный веер брызг, застывших на обоях, как страшная фреска. — Нет... Суворов подошёл ближе, опустился на колени. — Нет, нет, нет... Он схватил друга за плечи, тряхнул. Тело качнулось, холодное, безжизненное, тяжёлое. — ТЫ ЧЕГО БЛЯТЬ НАДЕЛАЛ?! Глаза Кащея были закрыты, лицо почти спокойное, будто он просто спал. Только синева под кожей да тонкая струйка засохшей крови у виска выдавали правду. Адидас схватился за голову, пальцы впились в волосы. — СУКА, НУ ЗАЧЕМ?! Он вспомнил о конверте на столе на кухни. «Лерочке». И вдруг всё сложилось. — Ахуеть... Он посмотрел на друга. — Вот и остепенился, да, Костя? — голос его сорвался. В квартире снова воцарилась тишина. Только часы на стене продолжали отсчитывать время, которого для Кащея больше не существовало. Адидас медленно поднялся, достал из кармана пачку сигарет, закурил. — Дебил... Дым заклубился в воздухе, смешиваясь с запахом смерти. Он знал: теперь ему придётся рассказать всем. Но больше всего на свете он боялся момента, если Лера вернётся. А если нет, то как он будет ей говорить об этом в злополучном 2025-м. «Нет. В этом круговороте времени он не допустит ошибки во второй раз. В видео он расскажет Кащею обо всем, что произойдет с ними в это ужасное лето 1989-го. Не будет молчать и, может, тогда они будут вместе. Счастливы». Качалка. Гул железа, скрежет тренажеров, тяжёлое дыхание. Обычный день. Пацаны перебрасывались шутками, качали бицепсы, бросали друг другу полотенца. — Ну чё, пацаны, когда наш Костя выйдет из запоя? — хрипло рассмеялся Турбо, вытирая пот со лба. — Да скоро, наверное. Уже две недели тут не появляется... Дверь распахнулась с грохотом. Все обернулись. На пороге стоял Адидас. Каменное лицо, пустые глаза. Тишина накрыла зал, будто тяжёлая штанга рухнула на пол. — Чё стоите? — хриплый голос Суворова прорезал тишину. — Тренируйтесь дальше. — А где Кащей? — смутился Зима. — Ты так к нему и не ходил? Вова медленно прошёл между тренажёрами, подошёл к стойке с гантелями. Взял в руки. Пальцы сжали металл так, будто хотели раздавить. — Его больше нет. Слова повисли в воздухе, как нож, замерший перед падением. — Чё? — Застрелился. Несколько дней назад. Гантели с грохотом упали на пол. — Ты... Ты чё, блять, несёшь?! — вскочил Валера, непонимающе смотря. — Я нашёл его. В квартире. С пулей в голове. Адидас поднял глаза. Взгляд ледяной, но где-то в глубине бешенство, боль, бессилие. — Оставил письмо. Лере. Тишина. — Бля... — Зима схватился за голову. — Он же... Он же не мог... — Мог. Суворов достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил. Дым клубился вокруг его лица, скрывая дрожь в уголках губ. — Он не смог без неё. Кто-то сел на лавку, опустив голову. Кто-то закурил, дрожащими руками. — И что теперь? — тихо спросил Турбо. Адидас швырнул окурок на пол, раздавил каблуком. — Теперь я единственный старшой. Теперь будем жить без него. Он развернулся, пошёл к выходу. — А Лера? — крикнул ему вдогонку Марат. Адидас остановился. Не оборачиваясь. — Если вернётся... — голос сорвался. — Тогда и решим. Дверь захлопнулась. В качалке воцарилась тишина. Только где-то в углу капала вода из неисправного душа. Кап-кап-кап. Как слёзы. ***** Дверь открылась не сразу. Суворов стоял под слабым светом коридорной лампы, переминаясь с ноги на ногу. Когда она всё же скрипнула, перед ним возникла Галина в поношенном домашнем халате, с усталыми, но ещё не знающими глазами. — Вовчик? — её голос дрогнул, будто она уже почуяла беду. За её спиной, в глубине коридора, маячила грузная фигура Сергея. — Заходи, — буркнул он, отходя в сторону. Адидас переступил порог. В квартире пахло жареной картошкой и лавандовой. Обычный, тёплый мир, в который он сейчас принесёт горе. — К Косте не ходил? — спросил мужчина, возвращаясь к своему креслу у телевизора. Парень закрыл глаза на мгновение. — Ходил. Галина замерла у стола. Пальцы сжали край скатерти. — Что-то случилось? — Костя... — Суворов сделал шаг вперёд, почувствовав, как земля уходит из-под ног. — Он умер. Застрелился. Тишина. Женщина не закричала. Не упала. Она просто стояла, медленно превращаясь в статую. Сергей поднялся, лицо его стало землистым. — Ты... ТЫ ЧТО БЛЯТЬ НЕСЁШЬ?! — Я не знаю сколько прошло времени. Сегодня пришел к нему и нашёл. Вершинина вдруг схватилась за грудь, как будто сердце разорвалось внутри. — Нет... — это было не слово, а стон. — Нет, нет, нет... Она рухнула на колени. Вова бросился к ней, но Сергей опередил его, подхватив жену. — Почему? Что произошло? Всё же было хорошо! — зарычал он, обнимая жену, бьющуюся в беззвучных рыданиях. Парень опустил голову. — Он не смог без Леры. Сергей замер. — А где она? — прошептал он. Суворов поднял глаза. — Погибла. — КАК?! — Автокатастрофа. Она была беременна. Сергей издал странный звук. То ли стон, не то хрип. Его руки разжались. Галина соскользнула на пол, прижавшись лбом к линолеуму. — Мой мальчик... Лерочка... — она повторяла это, как молитву, как проклятие. Мужчина стоял над ней, вдруг ставший старым, сгорбленным. В комнате стало тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, которые больше ничего не значили. Адидас подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За ним обычный вечер, обычные люди, обычная жизнь. Только теперь без них. — Я... должен идти, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы поможем с похоронами. Всё будет в лучшем виде. Никто не ответил. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив их с их болью. С пустотой, которую уже ничем не заполнить. — / 2025-й год. 1 июля / —

«Зачем я отпустила руку твою?

Зачем, скажи?

Там, где окончен спектакль,

реальная начинается жизнь.

Чтобы не чувствовать ничего –

я притворюсь статуей гипсовой.

Люди, прошу лишь одного:

похороните меня за плинтусом.

Чтобы не чувствовать ничего –

дай докурю, дай добью.

Но, мама, прошу лишь одного:

похороните меня за плинтусом»

Ветер стих. Кладбище погрузилось в тяжёлую, безмолвную тишину. Лера больше не кричала. Её тело сотрясали лишь глухие, бессильные рыдания. Слёзы катились по щекам безостановочно, оставляя на коже влажные, солёные дорожки. Она не сопротивлялась, когда отец, молча наклонившись и осторожно обхватил её плечи и колени. Он поднял её, как когда-то в детстве, когда она засыпала, уставшая после долгой прогулки. Но теперь её тело не было безмятежно-расслабленным. Оно сжималось от боли, будто стараясь стать меньше, спрятаться от невыносимой тяжести, разрывающей грудь. Адидас нёс её бережно, но твёрдо, чувствуя, как дочь дрожит у него на руках. Они шли мимо могил. Лера не смотрела по сторонам. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Туда, где перед глазами снова и снова всплывали строки из письма. «Люблю. Прости». Отец осторожно усадил её на заднее сиденье машины. Суворова неловко съехала на бок, прижавшись лбом к прохладному стеклу. — Отвези меня в мою квартиру... — голос был едва слышен, хриплый от криков и слёз. Он лишь кивнул, не спрашивая лишнего. Автомобиль тронулся, увозя её прочь. Но Царевна знала: она уже никогда не сможет уехать от этой боли. Закрыла глаза, и снова увидела его. Улыбающегося, живого. Того, кто остался в прошлом, которое теперь навсегда стало её личной трагедией. Машина медленно скользила по вечерней Казани, растворяясь в золотисто-сизых сумерках. Огни города мерцали, как далёкие звёзды, отражаясь в стёклах высоток. Лера сидела, прижавшись к холодному окну, и смотрела, как за стеклом проплывают силуэты людей, спешащих по своим делам. Таких далёких, таких ненужных сейчас. Владимир ехал молча. Лишь изредка бросал на дочь тревожные взгляды через зеркало заднего вида, но не решался нарушить эту хрупкую тишину. Жилой комплекс «Небо» внезапно вырос перед ними. Строгий, холодный, сверкающий стеклом и металлом. Машина остановилась. — Довести до двери? — спросил мужчина, впервые за всю дорогу нарушив молчание. Суворова покачала головой. — Спасибо... Я сама, — голос звучал глухо. Она вышла из машины. Летний ветер тут же обвил её, заиграл в коротких волосах. Отец хотел что-то сказать, но лишь крепко сжал её плечо на прощание. В этом жесте читалась вся его невысказанная боль. Лера не обернулась, когда он уехал. Лифт медленно поднимался на 17-й этаж, будто нарочно продлевая её муку. Она стояла, прислонившись к зеркальной стене, и смотрела на своё отражение. Бледное лицо, красные от слёз глаза. Потрёпанная временем и горем девушка, которая буквально вчера утром любила и была счастлива и любима. Дверь квартиры открылась с тихим щелчком. Тёмный коридор, холодный паркет под босыми ногами, знакомый запах дома. Только чего-то не хватало. Тишины. Она хотела её, но в ушах всё ещё стоял тот самый крик, сорвавшийся с губ на кладбище. Царевна прошла в спальню и упала на кровать, не раздеваясь. За окном горел вечерний город. Живой, яркий, равнодушный. А она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и снова плакала. Теперь уже беззвучно, потому что сил кричать больше не было. Только слёзы. Только боль. И письмо, зажатое в руке. Последнее, что осталось от него. Тишина в квартире стала густой. Лера лежала, прижав ладонь к груди, словно пытаясь удержать внутри то, что осталось от её разбитого сердца. Но боль не утихала. Она пульсировала в висках, сжимала горло, наполняла лёгкие свинцовой тяжестью. Суворова встала. Босые ноги коснулись холодного пола. Шаги были беззвучны. Кухня. Яркий свет моргнул, ослепив её. Она открыла ящик. Холодный, острый, решающий металл коснулся её ладони. Ванная. Вода хлынула из крана, сначала ледяная, потом теплеющая. Девушка смотрела, как наполняется ванна. Медленно снимала одежду. Ткань скользила по коже, оставляя ощущение последнего прикосновения мира. Осталось только бельё. Белое, простое. Она вошла в воду. Тепло обняло её, но внутри оставался лёд. Слёзы падали в воду, растворяясь без следа. — Хоть там мы будем вместе... — прошептала она еле слышно. — Простите меня за это... Лезвие коснулось кожи. Сначала осторожно, будто проверяя её на прочность. Потом решительно. Разрез. Глубже, чем нужно. Алая, почти чёрная в тусклом свете ванной кровь выступила мгновенно. Царевна смотрела, как она стекает тонкими струйками в воду, растворяясь, превращая её в розовый туман. Вторая рука. Боль уже не чувствовалась. Только лёгкость. Словно она наконец-то отпустила что-то тяжёлое. Она откинулась на холодный бортик ванной, закрыла глаза. Темнота. Сначала мягкая, как бархат. Потом густая, бездонная. И вдруг свет. Яркий, ослепительный, но не режущий глаза. Она стояла. На ногах. Перед ней – он. Кащей. Её Костя. Такой, каким она запомнила его в последний раз. — Прости, солнышко... — сказал он дрожащим голосом. Она не слышала шагов. Просто оказалась в его объятиях. Вцепилась в него, как в спасительную соломинку, прижимаясь лицом к груди. — Я не хотела... Я не знала... — рыдания снова душили её, но теперь это были слёзы облегчения. Он гладил её по волосам, крепко держал, словно боялся, что она снова исчезнет. — Всё кончено, Лерочка. Всё позади. Она подняла к нему лицо, мокрое от слёз, но уже не искажённое болью. И поцеловала. Тот самый поцелуй, который не успели разделить тогда. Теперь навеки. ***** Дверь в квартиру была приоткрыта. Странно, ведь Лера всегда запиралась. — Лер? — Таня осторожно переступила порог, держа в руках связку ключей, которые они должны были ей отдать. Тишина. — Может, спит? — шепотом предположила девушка, но Саша нахмурился. Что-то было не так. Он позвал громче: — Лера! Ответа не было. Тишина сгущалась, как тяжёлый пар, оседая в лёгких и мешая дышать. И вдруг щелчок в голове. Резкий, как выстрел. Страх. Чистый, леденящий. Саша сорвался с места, даже не осознавая, что делает. Ноги сами понесли его по коридору. Ванная. Дверь тоже не была закрыта. Он распахнул её. Мир разлетелся на осколки. Лерочка. В алой воде. Голова запрокинута, глаза закрыты, будто спит. — Нет... — его голос сорвался в хрип. Затем крик. — ЛЕРА?! Бросился к ней, схватил за холодные плечи. Таня подбежала и застыла в дверях, руки прижаты ко рту. Туркин щупал пульс. Пальцы скользили по мокрой коже, ища хоть что-то. Тишина. Ни удара. Ни шёпота жизни. — Нет... нет, нет, нет... — он затряс её, будто мог разбудить. Но Лера не просыпалась. Зималетдинова опустилась рядом на колени. Лицо стало мокрым. Она даже не заметила, как начала плакать. Саша прижал тельце подруги, почти сестры, к себе. Её мокрая голова упала ему на плечо, как тогда, когда они смеялись вместе во Франции. Только теперь она не смеялась. Он заплакал. Громко, сдавленно, с хрипом, по-мужски. А за окном вечерняя Казань продолжала жить. Машины, огни, люди. Они не знали, что где-то на 17-м этаже только что остановилось время. Саша с трудом разжал пальцы, вытаскивая телефон из кармана. Экран замигал, отражая его искажённое горем лицо. «Дядя Вова». Он нажал на контакт. Гудки. Один. Второй. Третий. — Сашка? — голос Владимира Суворова прозвучал спокойно, даже тепло. — Как дела? Как слетал в прошлое? Тебя можно поздравить? Тишина в трубке. Потом сдавленный стон, переходящий в рыдание. — Дядь Вов... — голос парня разбился, словно стекло, брошенное на бетон. — Всё... всё плохо... — Что? — в голосе Адидаса сразу появилась тревога. — Саш, чё случилось? Говори! Туркин сжал телефон так, что костяшки побелели. — Лера... — он выдохнул это слово, словно выплевывая яд. — Она... умерла. Тишина. Абсолютная. Будто на том конце провода перерезали нить, державшую мир. — ...Что? — голос Владимира стал чужим, металлическим. — Почему ты так говоришь? Саша закрыл глаза. Как это объяснить? Как подобрать слова, чтобы не разорвать его сердце окончательно? — Мы... мы с Таней зашли к ней... дверь была открыта... — он задыхался, слёзы текли по лицу, падали на пол. — Она в ванной... с порезами на руках... кровь... так много крови... Молчание. Потом глухой стон, будто из глубины земли. — Нет... — прошептал Суворов. — Мы вызвали скорую... но... уже поздно... Снова тишина. Потом звук падающего телефона. Удар об пол. И дикий, нечеловеческий крик, прорвавшийся сквозь динамик. Саша понял: он только что убил его. Одним звонком. А за окном вечернее небо Казани затягивало тучами. Начинался дождь. — / 2025-й год. 4 июля / — Небо над кладбищем было низким, свинцовым, будто придавленным тяжестью общего горя. Воздух пропитался запахом влажной земли и увядающих цветов. Все собрались. Взрослые стояли плотной группой. Марат с опущенной головой, Турбо, сжимающая платок в белых пальцах, Зима, который даже сейчас не снял тёмные очки, словно пряча глаза. Айгуль и Наташа молча держались за руки, а Даша и Венера тихо плакали, утирая слёзы кончиками пальцев. Саша с Таней стояли ближе всех к гробу. Они были бледными, с опухшими от слёз лицами. Туркин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, а Зималетдинова прикрыла рот рукой, будто боялась, что вырвется крик. Ребята – Женя, Илья, Алина и Ксюша стояли чуть поодаль. Растерянные, не понимая до конца, как жить в мире, где Леры больше нет. Гроб. Белый, усыпанный розовыми розами и белыми махровыми гвоздиками. Внутри она. Бледная, почти прозрачная, в простом белом платье. Но теперь её лицо было спокойным, будто она просто спала. Рядом могила Кащея. Они лежали теперь бок о бок. Две потерянные души, нашедшие покой. Священник читал молитву, но слова тонули в рыданиях. Когда гроб начали опускать в землю, Наташа громко вскрикнула и бросилась вперед. Её еле удержали. — Лерочка... доченька... — голос разбился о тишину. Первые комья земли. Глухой стук по крышке гроба. Саша упал на колени. — Прости... за всё прости... — прошептал он. Таня закрыла лицо руками. Дождь начался как раз тогда, когда могилу сравняли с землёй. Мелкий, холодный, будто само небо плакало. С темной гранитной плиты на них смотрела счастливая девушка с лучезарной улыбкой, длинным волосом и татуировками на ключицах. «Валерия Владимировна Суворова 03.06.2001 – 01.07.2025» Люди медленно расходились, оставляя на свежей земле цветы, письма, фотографии. Только Владимир Суворов остался. Адидас стоял, не двигаясь, глядя на две могилы. Дочь и друг. — Теперь Вы вместе... — прошептал он. По лицу мужчины, наконец, потекли слёзы. Дождь усиливался. Но он не уходил. Потому что больше идти было некуда.